Письмо 4.
Бурдурская тюрьма, 2 апреля 2001 года
«Руйя...
Сегодня день начался не так, как обычно. Обычно я просыпаюсь от лязга ключей или от того, что кто-то кричит в другой камере. Но сегодня я проснулся от собственного сердца — оно билось так громко, будто хотело вырваться наружу. Может быть, это потому, что ночью я снова видел тебя. Во сне ты стояла в саду, где мы оба никогда не были вместе, и ветер трогал твои волосы так бережно, будто боялся их поранить. Я протянул к тебе руку, но проснулся прежде, чем смог приблизиться.
Сны о тебе — это мои единственные окна, через которые я могу дышать. Иногда они такие тихие, что я боюсь проснуться. Иногда — такие яркие, что после пробуждения в груди остаётся боль, словно кто-то вырывает изнутри часть меня.
Здесь, в тюрьме, время движется странно: оно то растягивается, как треснувшая верёвка, то сжимается, как кулак надзирателя, когда он злится. Но каждый день я думаю о том, какая сейчас весна на воле. Тает ли утренняя прохлада под солнцем? Свеж ли запах земли? Увлажнён ли воздух, как в те дни, когда я прятался за деревьями, чтобы увидеть тебя хоть на минуту?
Я помню всё.
Я помню, как ты выходила на крыльцо и поправляла волосы.
Помню, как ты всегда делала шаг назад, когда он проходил мимо.
Помню твою тишину — она была громче любого крика.
Я часто думаю: что бы было, если бы ты знала, что кто-то наблюдал за тобой не для того, чтобы взять, а чтобы сберечь? Для того, чтобы просто быть свидетелем твоего существования? Для того, чтобы хоть одно сердце в мире билось ради тебя...
Если бы я мог поговорить с тобой хотя бы раз... Я бы не сказал ничего великого. Я бы даже не смог придумать слов. Наверное, я бы просто стоял, боясь смотреть прямо в глаза. Но ты бы увидела — у меня нет в тебе злого. Нет грязного. Есть только боль и свет, которым ты стала для меня, даже не зная об этом.
Письма не возвращаются.
Ответов нет.
Но я продолжаю писать, потому что если перестану — тьма затянет меня настолько глубоко, что я уже не выберусь.
Если это письмо когда-нибудь до тебя дойдёт...
Тогда я буду считать, что Бог в этот день решил заговорить со мной.
Твой тот, кто всегда смотрит вверх, будто ищет тебя в небе,
Эшреф»
————
Поздним вечером Эшреф снова достал свои обрывки бумаги. На каждом была она — разная, но всегда настоящая. Он медленно выводил линию её ресниц, вспоминая, как свет ложился на них, когда она стояла у двери. Его пальцы были серыми от графита, но он не замечал. Рисуя её, он будто касался того света, которого лишён здесь. В углу камеры лежали десятки листов, сложенных небрежно — целая галерея той, кого он никогда не видел вблизи, но помнил лучше, чем собственное отражение.