Письмо 7.
Бурдурская тюрьма, 24 апреля 2001 года
«Руйя...
Сегодня день был длинным и тихим, как всегда здесь. Я сидел у окна и думал о тебе. Мне так хочется узнать, как проходит твой день. Ты завтракаешь с сестрой? Она всё ещё требует, чтобы ты играла с ней, или иногда сама плачет?
Я часто представляю тебя в школе. Тебе нравится учиться или всё кажется скучным? Может, ты смеёшься с подругами? Я даже не знаю, любишь ли ты рисовать или читать. Я просто хочу знать хоть немного о твоей жизни — о том, что делает тебя такой, какой ты есть.
Сегодня я снова рисовал тебя. Каждый штрих — уголок губ, ресницы, изгиб бровей. Я помню всё с того дня, когда впервые увидел тебя. Каждый раз, когда карандаш ломается, я беру новый и продолжаю. Твоя тишина и спокойствие — единственное, что помогает мне держаться здесь.
Весна в Бурдуре пахнет землёй и влажным камнем. Наверное, у тебя там всё по-другому. Ты гуляешь на улице? Слышишь, как поют птицы? Или играешь со своей сестрой? Я спрашиваю, хотя знаю, что ответа не будет. Но мне нужно знать хоть что-то о тебе, о том, что делает тебя живой.
Если когда-нибудь ты найдёшь эти письма...
Знай, что я писал их, чтобы быть хоть немного рядом с тобой. Чтобы знать, что ты смеялась, дышала, была жива и безопасна. Даже если только в моих мыслях, даже если только на бумаге.
Тот, кто хранит каждый твой взгляд и улыбку,
Эшреф»
Эшреф сидел на холодном полу камеры, держа тетрадь на коленях. Его пальцы дрожали, когда он водил карандашом по бумаге, пытаясь сохранить каждую деталь, каждую линию лица, которую видел всего один раз, но помнил навсегда. В груди жгло пустотой и тоской, как будто что-то живое внутри него умерло, и оставалась только боль. Сердце колотилось, а воздух казался слишком густым, словно каждый вдох давился тяжестью отчаяния. Он ощущал одиночество так сильно, что оно становилось почти физическим: стены сжимались, свет казался чужим, а тишина — оглушительной. Рисуя, он пытался удержать хоть что-то реальное, хоть одну нить тепла и света в себе, потому что без этого всё внутри него разваливалось на куски.