Письмо 9.
Бурдурская тюрьма, 10 мая 2001 года
«Руйя...
Я болен. Словами трудно передать, как плохо мне сейчас. Тело ломит, грудь горит, и каждый вдох — как пытка. Я никогда не думал, что можно так сильно ощущать свою слабость, когда всё внутри сжимается и разваливается. Кажется, что стены камеры сжимают меня со всех сторон, а воздух — густой и чужой.
Я снова подумал о тебе. Не о том, чтобы писать вопросы или ждать ответа. Нет. Сейчас я понимаю, что если ты не придёшь, если не увидишь меня, я могу просто исчезнуть в этом мире. Я начинаю ломаться, Руйя. Мои руки дрожат, когда я пытаюсь держать карандаш. Я смотрю на твой рисунок и чувствую, как всё внутри рушится.
Мне страшно. Страшно, что тьма заберёт меня раньше, чем я смогу написать тебе всё, что храню в себе. Я пытаюсь дышать ровно, но боль в груди мешает, и кажется, что каждый удар сердца — это последнее, что остаётся живым.
Я помню день, когда впервые увидел тебя. Твоя тишина, лёгкий наклон головы, глаза, которые смотрели сквозь мир — они держали меня, когда ничего и никто другой не мог. Теперь я держусь только за этот образ, но и он становится хрупким.
Каждую ночь я рисую тебя снова, как будто карандаш может удержать тебя здесь со мной. Но руки слабнут, глаза закрываются, и кажется, что уже завтра я не смогу больше видеть твоё лицо даже на бумаге.
Руйя... если эти письма когда-нибудь дойдут до тебя, знай, что я писал их из самой глубины своей боли. Я держался за тебя, чтобы не сломаться полностью, и теперь боюсь, что ломаюсь. Я хочу, чтобы ты знала, что для меня ты — весь мир, весь свет, всё дыхание, которое у меня осталось.
Тот, кто медленно исчезает в тьме, но всё ещё хранит тебя в сердце,
Эшреф»
————
Эшреф лежал на холодном полу камеры, кашель рвал грудь, и казалось, что лёгкие сдавлены железом. Тело болело от температуры и слабости, а внутри тянуло к полному разрушению. Каждый взгляд на рисунок Руйи был одновременно спасением и пыткой — он хотел держаться за её образ, но силы уходили. Сердце стучало медленно, но от этого боль ощущалась сильнее. Тьма камеры тянула его, давя и сжимая, а дыхание становилось всё прерывистее. Он понимал, что ломается, и страх перед тем, что это окончательно, переполнял всё внутри.