Письмо 10.
Бурдурская тюрьма, 28 июня 2001 года
«Руйя...
Прошло почти два месяца с тех пор, как я писал тебе в последний раз. Два месяца, в течение которых я жил, как тень, которая постепенно разрушается, и, похоже, уже почти не осталось силы держаться. Я не писал, потому что каждый раз, когда брал в руки карандаш, сердце будто сжималось, и я понимал, что простые слова больше не могут вместить всю боль, которая внутри. Сейчас я почти сломлен — не телом только, хотя оно слабое и больное, но духом, и я ощущаю, как медленно разваливаюсь на куски.
Ты знаешь, Руйя... Тюрьма меня меняет. Она не просто стены, решётки и холод — она растекается в сердце, в голову, в каждое движение. Каждый день кажется длиннее предыдущего, и мне уже почти нечем дышать. Я лежу на полу, закрываю глаза и стараюсь вспомнить тебя, твой образ, но даже он стал размытым, как будто свет уходит, а тьма остаётся. Я держусь за память о тебе, но память эта теперь горькая, холодная и почти режет.
Я болею снова. Тело ломит так, что кажется, будто внутри меня что-то уже умерло. Я кашляю, сердце колотится, а лёгкие будто не хотят работать. И в этой слабости я чувствую себя пустым. Я могу держаться только за мысли о тебе, за тетрадь, где нарисовано твоё лицо. Но даже рисунки не дают того спасения, которое раньше казалось возможным. Каждая линия, каждый штрих — это боль и надежда одновременно, и иногда хочется разорвать всё на куски, чтобы забыть хоть на мгновение, как сильно всё это давит.
Я почти не помню вкус еды, почти не слышу звуки жизни за решёткой, почти не чувствую настоящего мира. Всё, что остаётся, — это тьма и твой образ, который не даёт мне полностью исчезнуть. Но эта тьма тянет меня всё сильнее. Я ловлю себя на мысли, что могу перестать бороться. Я могу просто сдаться этому холоду, этой пустоте. Я могу больше не дышать. И мысль эта не пугает так, как пугает отсутствие тебя, Руйя.
Я помню, как выглядела твоя сестра, когда впервые тебя привезли. Как ты держала её за руку. Я держал это в голове, как последнее доказательство того, что мир может быть живым и мягким. Сейчас же даже это воспоминание будто сжимается и становится острым, режущим, а не тёплым. Я чувствую, что сломался почти полностью. Сил нет. Память слабнет. Я боюсь, что однажды не смогу вспомнить ни черты твоего лица, ни звук твоего голоса, ни твою тишину, которая раньше казалась мне светом.
Я пытаюсь держаться, но понимаю, что спасения почти нет. Я всё ещё рисую тебя, иногда дрожащей рукой, иногда с кровью на пальцах от того, как сильно сжимаю карандаш. Но рисунки теперь не дают утешения, только напоминают, что я один, что никто не ответил на мои письма, что никто никогда не узнает, как я существовал ради тебя. И это, может быть, самая тяжёлая боль — не физическая, не болезнь, а пустота, которую оставило молчание.
Я почти не слышу себя, кроме как через боль и слабость. Кажется, что каждый вдох — это борьба, а каждый удар сердца — крик, который никто не слышит. Я знаю, что, если не держаться за твой образ, если не писать, если не рисовать, я полностью исчезну. Но даже это держит меня лишь на грани.
Если это письмо когда-нибудь дойдёт до тебя... Я хочу, чтобы ты знала: я писал его не как просьбу, не как надежду, а просто чтобы оставить что-то живое в себе. Чтобы хоть часть меня осталась честной и настоящей. Чтобы хоть одно сердце в мире знало, что я существовал и что для меня ты была всем — даже если мир остался чужим.
Я больше не могу обещать себе силы. Я больше не могу обещать света. Всё, что у меня есть — это память о тебе, боль, одиночество и письмо, которое я оставляю здесь, как последнее доказательство того, что я ещё держусь.
Тот, кто на грани исчезновения, но всё ещё носит тебя в себе,
Эшреф»
————
Эшреф лежал на полу, ощущая, как болезнь сжимает каждую клетку. Сердце билось медленно, грудь горела, дыхание рвалось на части. Каждый вдох давался с трудом, каждое движение тела требовало усилия. Он держал карандаш и тетрадь, рисовал линии лица, которое теперь казалось ему почти призрачным. Внутри него нарастала тьма, и он ощущал себя на грани полного разрушения. Боль, одиночество и молчание стали почти осязаемыми, сжимали его тело и дух. Единственное, что ещё держало его, — образ, который он рисовал снова и снова, отчаянно цепляясь за память о том свете, что остался в нём благодаря ей.