Шестнадцать
5 июня 1996 года, Малфой-мэнор
С февраля по июнь мир словно существовал в режиме ожидания. Те же рассветы за окнами Малфой-мэнора, те же долгие закаты, те же ночи, когда мысли не давали заснуть и сколько бы он ни пытался от них избавиться, затягивали только глубже.
Драко не видел Джоану ни разу с того самого вечера, когда она исчезла в метели за воротами Хогвартса. Сова приносила короткие письма, написанные тем самым аккуратным почерком, где каждая буква выведена с усилием, стоившим неимоверных затрат энергии. Она писала, что всё в порядке, волноваться не стоит.
Он не верил ни единому слову.
Потому что слишком хорошо знал, что происходит на самом деле.
Каждую ночь и каждое утро боль в висках становилась невыносимой, руки начинали дрожать без причины. Иногда, прямо посреди разговора с матерью, дыхание внезапно перехватывало, и приходилось делать вид, что он просто закашлялся.
Домашнее обучение оказалось пыткой иного рода. Учителя приходили и уходили, оставляя после себя горы пергамента и ощущение полной бесполезности. Крэбб и Гойл писали, что в Хогвартсе всё по-прежнему: Поттер везде опять в центре всех проблем, Паркинсон строит из себя королеву, Забини флиртует со всеми подряд.
Только Блейз, кажется, понимал больше остальных, его письма были длинными и полными недоговорённостей.
Но сегодня всё должно было быть иначе.
Сегодня ему исполнялось шестнадцать.
В столовой приготовили ужин, но это не имело ничего общего с теми грандиозными приёмами, что устраивались здесь раньше, когда день рождения наследника становился поводом собрать всю чистокровную элиту Британии. Только маленький стол, накрытый на четверых, да пара суетящихся домовиков.
Люциус сидел во главе стола, облачённый в строгую чёрную мантию, но взгляд его был притуплённым, направленным куда-то внутрь себя. За последние месяцы он осунулся, поседел у висков и перестал реагировать на вещи, которые раньше выводили его из себя.
Нарцисса сидела напротив мужа, и её красота, казалась надломленной ровно настолько, чтобы любой, знавший её раньше, понял: внутри этой женщины происходит что-то, с чем она не в силах справиться.
— С днём рождения, сын, — произнесла она тихо, поднимая бокал с водой.
Драко кивнул, принимая поздравление, но улыбнуться не смог. Губы просто не слушались, отказываясь складываться в нужную форму.
Люциус молча поднял свой бокал и так же молча поставил обратно. Что можно сказать, когда твой сын угасает на глазах, а ты не в силах ничего изменить?
Тишина за столом стала естественным состоянием этой семьи, ещё недавно считавшейся образцом аристократического благополучия.
Дверь в столовую приоткрылась, впуская домовика, который катил перед собой тележку с чем-то большим, накрытым серебряным колпаком. Обычно такие церемонии сопровождались торжественными речами, цветами, идеально выверенной сервировкой. Сейчас же эльф просто остановился рядом с именинником и снял колпак, явив взгляду присутствующих творение, от которого у любого кондитера случился бы сердечный приступ.
Торт возвышался на трёх ярусах, но ярусы эти явно не планировали сохранять вертикаль: верхний кренился влево, средний, наоборот, уходил вправо, а нижний, самый массивный, имел отчётливый наклон вперёд. Крем, которым пытались выровнять поверхность, кое-где лежал неровными слоями, а в одном месте и вовсе сползал вниз тягучей белой каплей. Надпись «16 лет» была выведена дрожащей рукой, и буквы различались по размеру — "y" оказалась вдвое больше "e", а "a" и вовсе напоминала перевёрнутую "о".
Люциус уставился на это сооружение с выражением, которое невозможно было прочитать однозначно. В другое время он разразился бы гневной тирадой, потребовал бы наказать виновных, выгнать всех эльфов и заказать новый торт у лучших кондитеров Франции. Сейчас же он просто разглядывал, не отражая ничего, кроме усталого принятия.
— Что это за... — начал было он, подбирая слова, но юноша перебил:
— Это самый лучший подарок.
Драко смотрел на это кондитерское недоразумение и видел в нём что-то, чего не могли понять родители. В этой неровной надписи, в сползающем креме, в этом отчаянном желании сделать хоть что-то красивое, во всём этом чувствовалась она. Её попытка быть рядом, даже когда сил нет. Её желание порадовать, даже когда сама едва держится на ногах.
Домовик, бледный от страха, ждал приговора, переминаясь с ноги на ногу. Драко посмотрел на него и кивнул, чтоб эльф понял: всё в порядке.
— Оставь, — произнёс он тихо. — И передай тем, кто делал... спасибо.
Эльф исчез быстрее, чем можно было моргнуть, а парень всё смотрел на торт и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое.
За ужином он съел несколько кусочков. Вишнёвая начинка, яблочная прослойка, шоколадный бисквит - всё это напоминало о доме, детстве, о тех временах, когда мама пекла брауни и один край вечно подгорал.
После ужина Драко поднялся к себе.
В своей комнате, где не было слышно остального дома, сел за стол и разобрал стопку писем, пришедших за день. Блейз, как всегда, был многословен и писал о последних сплетнях, новых метлах, которые появятся в следующем сезоне. Крэбб прислал короткую записку с поздравлениями и обещанием привезти из Хогсмида самых вкусных лакричных палочек, какие только можно найти. Гойл, как ни странно, нацарапал целых три предложения, настоящий подвиг.
Юноша отложил все письма в сторону, даже не дочитав до конца. Он подошёл к окну и долго стоял, глядя на залитый лунным светом сад. Шестнадцать лет.
Звук, раздавшийся снизу, заставил вздрогнуть.
Драко вышел в коридор и замер на верхней площадке лестницы, вглядываясь в холл, где отец уже отдавал распоряжения подбежавшему эльфу:
— Открой.
Дверь распахнулась, впуская холодный июньский воздух, а вместе с ним троих гостей.
Кассиан Джани, одетый в безупречный чёрный костюм. Рядом с ним, опираясь на его руку, стояла Элайн в тёмном струящемся платье, длинном, до самого пола, с высоким воротом и изящным бантом на шее. Платье это напоминало то самое, в котором Джоана была на Святочном балу, тот же фасон, только чёрного цвета.
А за их спинами, чуть поодаль, стояла она.
Драко замер, вцепившись руками в перила.
Она сделала шаг вперёд, и свет магических светильников упал на её лицо, высвечивая каждую деталь.
Платье на ней было длинным, тёмным, струящимся, с рукавами, закрывающими руки до самых запястий, и он сразу понял почему. Там, под тканью, скрывались косточки, выступавшие сильнее. Лицо казалось истончившимся, кожа на скулах натянулась, под глазами тени, которых не мог скрыть никакой свет.
Но она улыбалась. Правда, слабо, почти незаметно, но улыбалась. Губы, чуть тронутые бледно-розовой помадой, дрогнули, когда она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.
Волосы, всегда распущенные, сегодня были уложены в замысловатую причёску: локоны мягко обрамляли лицо, открывая шею, делая её похожей на тех самых принцесс.
Драко не помнил, как спустился по лестнице. Ноги сами несли его вниз, через холл, мимо застывших родителей.
А потом оказался рядом и просто обнял.
Не говоря ни слова, прижал к себе со всей силой, на которую был способен, и в то же время так осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла, готового разбиться от любого неловкого движения.
Чувство, нахлынувшее в этот момент, невозможно было описать словами.
Он чувствовал, какой хрупкой она стала, как будто держал в руках что-то слишком лёгкое.
Одной рукой прижимает её к себе, другой осторожно коснулся затылка, притягивая голову к своему плечу, пряча лицо в идеально уложенных волосах, пахнущих чем-то сладким.
— Я так скучал, — выдохнул он куда-то в макушку, и голос его сорвался, хотя он изо всех сил пытался этого не допустить.
Запах ванили, исходивший от неё, смешивался с особенным ароматом, который принадлежал только ей, который он помнил с самого детства, когда они сидели в саду и делили одно яблоко на двоих.
Сколько они так простояли, может минуту, пять, десять, никто не считал. Родители за их спинами замерли, боясь пошевелиться и разрушить этот момент. Нарцисса, стоявшая в тени колонны, прижала ладонь к губам, но слеза всё равно скатилась по щеке, оставляя влажный след, который она даже не попыталась скрыть. Элайн, стоявшая рядом с Кассианом, чуть заметно улыбнулась и оперлась на мужа, находя в этом прикосновении ту поддержку, в которой так нуждалась.
Мужчины обменялись взглядами. «А вдруг? Вдруг всё образуется? Вдруг она снова обретёт силы, и он тоже, и они встанут на ноги, и никаких проблем больше не будет?»
Эта мысль мелькнула и тут же погасла.
Но сам факт её появления уже что-то значил.
— С днём рождения, — раздалось наконец приглушённое, почти беззвучное. — Белобрысый.
Он замер, а потом в первый раз искренне улыбнулся.
— Ты пришла, — пробормотал он, отстраняясь, чтобы видеть её лицо, но не выпуская из рук. — Всё-таки пришла.
— Я же обещала.
Парень осторожно провёл рукой по её волосам, боясь испортить укладку, но в то же время не в силах удержаться от этого жеста.
— Пойдём, — произнёс он, беря её за руку. — Пойдём ко мне.
Она кивнула, и он повёл её вверх по лестнице, мимо замерших родителей, мимо портретов предков, как будто тоже затаивших дыхание, провожая их глазами. Элайн и Нарцисса остались внизу, обменявшись понимающими улыбками, а Люциус и Кассиан, не сговариваясь, направились в кабинет пить огневиски и молчать о том, о чём всё равно невозможно было говорить.
Его комната, в которой он провёл всё детство, сейчас казалась слишком маленькой, чтобы вместить то, что происходило между ними. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и просто смотрел как она стоит посреди комнаты, оглядывая знакомую обстановку.
— Как ты? — спросил он, подходя ближе и снова заключая её в объятия, потому что иначе просто не мог. — Как ты себя чувствуешь?
— Всё хорошо.
— Джо.
— Я знаю, что не веришь, — она чуть отстранилась и посмотрела на него с той особенной улыбкой, какой умела улыбаться только она. — Но сегодня не об этом, ладно? Сегодня твой день. Открывай.
В её руках появилась небольшая коробка, аккуратно завёрнутая в плотную бумагу и перевязанная зелёной лентой.
— Ты не должна была, — начал он, но она покачала головой.
— Должна. Открывай уже!
Он развязал ленту, снял бумагу и открыл коробку. Внутри, на бархатной подложке, лежал альбом в кожаном переплёте, с тиснёными буквами на обложке. Драко осторожно взял его в руки, открыл первую страницу и застыл.
Фотография, приклеенная в самый угол, изображала двух маленьких детей, стоящих в саду. Девочке было года три, не больше: русые волосы торчат в разные стороны, на платье пятно от травы, в руках надкусанное яблоко. Мальчик рядом с ней, чуть выше, смотрит в объектив с важным видом, но в глазах неподдельный детский восторг.
Дальше страница за страницей, год за годом. Вот они в парке: бегут по дорожке, обгоняя друг друга. Вот сидят на скамейке в поместье Джани, болтая ногами, не достающими до земли. Вот празднуют чей-то день рождения, оба перепачканы кремом, смеются, прячась от взрослых. Вот первый раз перед отправлением в Хогвартс, стоят на платформе девять и три четверти, она в новой мантии, которая ей велика, он с важным видом держит чемодан, но рядом с ней выглядит просто мальчишкой.
Парень перелистывал страницы, и с каждой новой фотографией внутри становилось то теплее, то тяжелее.
Под последней фотографией, прикрытая тонкой папиросной бумагой, лежала ещё одна вещь. Он убрал бумагу и увидел потрёпанный дневник.
— Что это? — спросил он, хотя уже догадывался.
— Дневник, — тихо произнесла она. — Ему уже лет десять, наверное. Самая первая запись сделана, когда мне было пять. И каждая из них... о нас.
Он открыл дневник наугад, где-то посередине. Лист был исписан корявым детским почерком, буквы прыгали, строчки ползли вниз:
«Сегодня Драко опять хвастался своей новой метлой. Говорит, что когда вырастет, станет лучшим ловцом в мире. Я сказала, что тогда он упадёт и разобьёт себе нос. Он обиделся. Потом мы мирились и ели яблоки. У него яблоко было красное, у меня зелёное. Он сказал, что красные вкуснее. Я сказала, что он ничего не понимает. Потом мы обменялись. Его красное и правда было вкуснее».
Блондин не сдержал улыбки. Провёл пальцем по неровным строчкам, представляя, как маленькая Джо сидит в уголке и старательно выводит буквы, описывая их дурацкие детские ссоры.
Он перелистнул ещё несколько страниц, и вдруг взгляд упал на короткую запись, состоящую всего из двух слов:
«Брауни с вишней».
Почерк здесь был такой же корявый, но эти слова, выделенные на отдельной строке, сказали ему больше, чем любые длинные признания.
— Надо же, — выдохнул он.
— Листай дальше, — предложила она тихо.
Он перевернул ещё несколько страниц, приближаясь к концу, но когда пальцы уже коснулись последнего листа, её рука легла поверх его, останавливая.
— Это потом, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Хорошо?
Он глядел на девушку, пытаясь прочитать ответ в глубине этих серых глаз, ставших такими родными за все эти годы. Потом кивнул:
— Хорошо.
Они закрыли дневник, убрали его обратно в коробку, и Драко поставил коробку на стол.
— Спасибо, — произнёс он, беря её за руки.
Они сидели на его кровати, касаясь друг друга плечами, и говорили. О всякой ерунде, о том, что было, о том, что могло бы быть. Вспоминали, как в детстве прятались от взрослых в старом флигеле, как спорили о квиддиче, как она впервые назвала его белобрысым, и он тогда ужасно обиделся, потому что не понял, что это не оскорбление, а имя. Как он впервые поцеловал её руку на балу, и у неё тогда задрожали ресницы, и он понял, что пропал окончательно и бесповоротно.
Внизу, в гостиной, женщины пили чай, изредка обмениваясь короткими фразами, не имеющими особого смысла, но помогающими скоротать время.
Никто не мешал тем, кто был наверху. Никто не спрашивал, когда они спустятся. Никто не напоминал о времени.
Потому что каждый из них понимал: этот вечер может оказаться последним. И никто не хотел быть тем, кто первым это произнесёт.