Вивьен
Я слежу за разговором Ти́рана и Джулии с замиранием сердца, слишком напуганная тем, что я слышу, чтобы сказать хоть слово. Джулия выглядит жалкой, когда рыдает и рассказывает мне обо всех ужасных вещах, которые она сделала за моей спиной за последние десять месяцев, при этом притворяясь моей подругой. У меня уже были друзья, которые отворачивались от меня, сплетничали за спиной, бросали меня ради более интересных, богатых и красивых людей. Я никогда не думала, что кто-то будет ненавидеть меня настолько, что пошлет троих парней, чтобы сделать одну из самых жестоких вещей, которые можно сделать с человеком, кроме как убить его.
Все это было достаточно шокирующим, но ее последние слова заставили меня побелеть от шока.
По крайней мере, я не просила никого изнасиловать собственного ребенка из-за долга в несколько тысяч долларов.
Я никогда не рассказывала Джулии о том, как меня чуть не изнасиловал Лукас Джонс. Я никому не рассказывала, кроме папы и Саманты, а Ти́ран сам обо всем догадался. Если слова Джулии правда, это означает, что папа занял денег у своего друга, а когда не смог вернуть их, сказал Лукасу делать со мной все, что тот захочет, в качестве оплаты.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на папу, качая головой, не желая верить в то, что говорит Джулия. Надеясь, что увижу возмущение на его лице и что он произнесет яростные слова отрицания.
Папа смотрит на Ти́рана со страхом, он побледнел и вспотел. Оружие выпадает из моих онемевших пальцев и шлепается на траву у моих ног.
— Папа, — говорю я надломленным голосом. — Нет. Пожалуйста, нет. Скажи, что это неправда.
— Он не может, — сквозь зубы говорит Ти́ран. — Верно, Стоун?
В центре лабиринта царит полная тишина. Холодный ветерок хлещет по траве, заставляя все тонкие волоски на моих руках вставать дыбом.
Я обращаюсь к Джулии за ответами.
— Как ты вообще можешь знать что-либо о том, что случилось со мной, когда мне было пятнадцать?
Моя так называемая подруга не может встретиться со мной взглядом. Она сидит на траве со связанными за спиной руками и смотрит в землю.
— Однажды ночью я была около твоего дома, прячась в кустах, пытаясь выяснить, сработали ли фотографии, которые я оставила на коврике у двери, и видишься ли ты с Ти́раном. Твой отец пил пиво на крыльце с каким-то мужчиной. Я не знаю кто это был. Они говорили о долге мистера Стоуна мистеру Мерсеру. Тот сказал, что мистер Стоун даже не может предложить тебя Ти́рану, потому что ты будешь слишком много кричать и сопротивляться, как и с ним. Мистер Стоун ответил, что это все равно не сработает, потому что мистер Мерсер уже переспал с тобой.
Меня охватывает тошнотворное чувство. Я представляю, как папа и Лукас небрежно пьют пиво, обсуждая, как трудно на меня напасть.
Ти́ран обращается к Джулии с глазами, прищуренными от ненависти.
— Ты знала, что Вивьен пытались изнасиловать, и все равно сказала тем парням поступить так же, потому что ты понимала, что это самое травмирующее, что могло с ней произойти.
Джулия шмыгает носом.
— Я думала, это единственный способ помочь отцу.
Наступает момент отвращения и тишины, а затем папа взрывается:
— Эта девочка хотя бы понимает, что такое семейная преданность. У Вивьен не было ничего до того, как она переехала жить к нам. Мы дали ей все, так что она должна была позволить Лукасу делать с ней все, что ему было нужно, а затем просто жить дальше.
Я качаю головой, не веря жестоким словам отца.
Неожиданный голос говорит с другой стороны от меня. Это Саманта, и она смотрит на папу почти с таким же ужасом, какой чувствую я.
— Оуэн, скажи, что это неправда. Ты ведь не говорил Лукасу сделать это с твоей собственной дочерью, не так ли?
Папа смотрит на нее сначала с удивлением, а потом с раздражением.
— Не притворяйся, что ты на стороне Вивьен. Ты столько раз мне говорила, как Вивьен действует тебе на нервы. Так она могла бы быть нам полезна.
— У нас есть ребенок, — плачет Саманта. — Откуда мне знать, что ты не предложишь его кому-нибудь, чтобы выплатить долг? Мы всегда должны людям деньги, потому что ты не можешь поставить семью на первое место. Я пыталась закрыть на это глаза ради нашего брака, но если ты собираешься так бессердечно обращаться со своими детьми, то я больше так не смогу.
— Что значит ты не сможешь? — сердито спрашивает папа.
Саманта делает глубокий вдох. Она потрясена, но расправляет плечи.
— Я не хочу, чтобы ты находился рядом с Барлоу. Я развожусь с тобой и прослежу, чтобы ты больше никогда не виделся с ним без присмотра.
Папа долго смотрит на Саманту. Его челюсть сжимается. На виске пульсирует жилка. Внезапно он бросается к ружью, которое лежит у моих ног. Я задыхаюсь и пинаю его в сторону Ти́рана, прежде чем папа успевает до него дотянуться. Ти́ран поднимает оружие.
Пользуясь случаем, пока мы все отвлеклись, Саманта поворачивается и убегает за живую изгородь, и мы слышим, как она бежит по лабиринту.
Отец кинулся за ней, в его налитых кровью глазах пылало убийство.
— Вернись сюда, неблагодарная сука. Ты не отнимешь у меня сына.
Я бросаюсь в погоню. Я не могу выпустить папу из виду. Он может сбежать, а у меня нет времени на месть. Мне нужно, чтобы ему было больно после того, что он сделал со мной.
Ти́ран кричит мне вслед.
— Вивьен, ты... — Он обрывается, рыча: — О, нет, маленькая сучка. Ты не уйдешь просто так.
Джулия, должно быть, тоже пыталась добиться свободы. Я продолжаю преследовать остальных двоих. Ти́ран может справиться с Джулией, а папе и Саманте нельзя позволить сбежать.
Несколько резких поворотов, и я теряю их среди узких изгородей и каменных статуй. Поворачиваясь на месте, я прислушиваюсь к шагам сквозь звук собственного резкого дыхания. Я слышу крик и бегу в том направлении, но продолжаю теряться и идти по одному и тому же пути снова и снова. Я не думаю, что когда-либо смогу пройти лабиринт Ти́рана самостоятельно.
Наконец, я заворачиваю за угол и вижу папу на Саманте. Папа медленно отпускает ее горло и встает. Глаза Саманты широко раскрыты и неподвижны. Слезы текли по ее щекам и вискам, пока она боролась за свой последний вздох.
Она мертва.
Как бы она меня ни ненавидела, я чувствую капельку грусти по мачехе.
— Что ты за маньяк?
Папа набрасывается на меня с раскрасневшимся лицом и покрасневшими глазами.
— Ты трахалась с тем мужчиной и замышляла украсть моего сына, и еще называешь меня маньяком? Ты такая же сумасшедшая, как и твоя сука-мать, Вивьен.
— Моя мать была больна и невнимательна, но она никогда не была жестокой, — плачу я.
— Это ты должна была умереть на грязном полу, а не она.
Желчь поднимается к задней части моего горла, когда я слышу, как он говорит о маме. Она была так далека от Матери года, как только можно, но в моменты ясности ума она плакала и говорила мне, что я заслуживаю лучшего, и что я хорошая дочь. Что она любит меня. Она безнадежно потерялась из-за своей зависимости, а я была слишком мала, чтобы знать, как ей помочь, но она все равно любила меня.
Но папа? Он извращенец. Ему уже не поможешь. Хотела бы я никогда не тратить ни секунды, пытаясь заслужить его одобрение. В моих глазах ненависть, когда я смотрю на него. Ему конец, и он это знает. Он никогда не выберется отсюда живым.
— Я и тебя убью, — рычит папа. — Ты не заслуживаешь быть счастливой с этим куском дерьма. Ты вообще не заслуживаешь быть счастливой.
Я не вздрагиваю и не пытаюсь убежать, когда папа тянется ко мне и обхватывает мое горло обеими руками. Я долго смотрю на лицо отца, запоминая каждую деталь этого момента на случай, если я буду настолько глупа, чтобы потом чувствовать себя виноватой. Его пальцы сжимаются, и мне становится трудно дышать. По краям моего зрения начинают плясать пятна.
— Вивьен.
Ти́ран звучит в панике. Он выскочил из-за угла и увидел на мне руки отца, сжимающие мое горло. Раздается убийственный рев, когда он мчится к нам, но это не обязательно. Я больше не буду умолять о жизни отца, и мне не нужно, чтобы Ти́ран убивал его ради меня.
Я засовываю руку в рукав, достаю нож, прикрепленный к предплечью, и вонзаю его в шею отца.
Его глаза расширяются. Он издает задыхающийся звук. Я выдергиваю нож, и кровь брызжет по всей статуе сатира, играющего на свирели.
Папина хватка ослабевает. Он отходит от меня и зажимает рукой бьющую рану, а затем смотрит на свою ладонь, не в силах поверить в то, что видит.
— Ты ударила меня ножом?
Я поднимаю рубашку Ти́рана и показываю отцу все шрамы, покрывающие мои ребра и живот.
— Ты видишь это?
— Ты, блядь, меня ударила?
Краска быстро сходит с его лица. Его ресницы трепещут, и я думаю, что он в любую секунду вырубится от потери крови.
— Помоги мне, Вивьен. Ты не можешь позволить мне умереть вот так.
— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе, хотя ты никогда не помогал мне? — говорю я громко и четко, чтобы он мог понять меня в свои последние минуты.
— Эти шрамы? Это моя любовь к Ти́рану. Моя любовь к Барлоу. Их любовь ко мне. Ты больше не будешь стоять у меня на пути и говорить мне, что я заслуживаю, а чего нет. Я заслуживаю всего. А ты заслуживаешь смерти.
Папа смотрит на меня широко раскрытыми, остекленевшими глазами. Затем он падает на землю, его колени сильно ударяются, прежде чем он падает вперед и лежит там неподвижно, пока кровь пропитывает траву.