Часть 5
Уильям Хартли не курил вот уже больше трёх лет. Жевал жвачки, пил много кофе, а когда пальцы, в силу обстоятельств, сами тянулись к пачке, всё ещё лежавшей в верхнем ящике стола, уходил в архив отжиматься. Помогало. Вот уже как три года помогало, но сейчас потребность в никотине оказалась сильнее.
Первая затяжка шарахнула по голове так, что на секунду потемнело в глазах, а руки затряслись.
Сорвался. Клялся же, что не будет. Но слова Ваймака, покинувшего участок минут десять назад, не давали Уильяму покоя. Тут даже с бутылкой бурбона не разберёшься, не то что — с сигаретой. Имя Натана Веснински Хартли знал не понаслышке. Когда он ещё работал в Балтиморе, они гонялись за Мясником, но так ни разу не смогли засадить ублюдка за решётку. Даже штраф за превышение скорости ему почти невозможно было выписать.
Но кому-то всё-таки удалось то, на что они убили несколько лет... Узнав о том, что Мясник сел, Уильям позвонил в Балтимор. От радости он даже слов связать не мог, и человек на другом конце провода разделял его чувства. Хартли молился, чтобы ублюдок больше никогда света белого не увидел, но прошёл год, и все вокруг говорят о том, что Мясник вышел.
Этот день Уильям помнил до ужаса отчётливо. Помнил, как вмиг похолодели руки, а от лица отхлынула вся кровь. Он помнил, как чуть не сорвался, как уже готов был в одного прикончить припрятанную в участке бутылку виски. Лишь голос на другом конце провода заставил Уильяма успокоиться. Выбросить — уже третью подряд — сигарету и пойти в спортзал, чтобы отвлечься.
Какое-то время он не решался позвонить в Балтимор, чтобы человек на другом конце провода привёл его в чувства. Наверное, сначала ему нужно всё обдумать, но Хартли не мог перестать слышать голос Ваймака и видеть безликого рыжего мальчишку, истекающего кровью. Свою семью он не уберёг, но Натаниэлю сгинуть не даст.
— Эй, Уилл! — послышалось в трубке. — Что-то случилось?
— Мясник объявился, — голос — как будто бы и не его вовсе.
В трубке — тишина. Слышно лишь, как где-то на фоне звонит телефон.
— Ты серьёзно? — таким же, как и у него голосом, спросил человек.
И Уильям рассказал всё то, что поведал ему Ваймак.
Много лет назад, когда он ещё жил в Балтиморе, они с Киллианом были напарниками. Вместе копали под Мясника, не понимая, как такие очевидные вещи никто не замечает? Почему ему всё сходит с рук? Посадили нескольких продажных копов, выяснили, почему и как пропадают улики и отчёты. Дело шло к завершению. Уилл и Киллиан ликовали — хоть один неверный шажок и Мясник проведёт всю оставшуюся жизнь за решёткой. Так бы оно и было, если бы двадцатого декабря в 23:40 не прогремел взрыв, уничтоживший полицейский участок со всеми уликами, записями и показаниями по делу Мясника.
Хартли и ещё парочка парней вышли покурить. С женой уже тогда был полный пиздец, и Уилл специально находил себе занятия, которые задержат его в участке до поздней ночи. Вот и тогда он копался с каким-то делом, отпустив Киллиана домой. У него тогда дочка — белокурая Синтия — была совсем малышкой.
Когда пламя охватило участок, Хартли был на улице. Он тут же бросил сигарету и рванул в огонь, где погибало то, над чем они с Киллианом так усердно работали. Если бы не те копы, оставшиеся на дежурстве, Уилл бы сгорел заживо. Ноги его пострадали так сильно, что он смог ходить только спустя несколько месяцев.
— Ты же понимаешь, что это было предупреждение?
Уилл лежал на больничной койке. Рядом сидел Киллиан, нервно заламывающий пальцы и отбивающий ногами какой-то бешеный ритм.
— И что, ты хочешь всё прекратить? — обернулся Киллиан. Зелёные глаза его словно почернели.
— А если он убьёт кого-нибудь? Натали? Синтию?
— То, что ты оказался в участке — совпадение. Он не знает, кто под него роет. А даже если и знает, убивать копов — слишком рискованно. Мы так много сделали, — Киллиан сел на кровать Уилла. — Ещё чуть-чуть и мы посадим ублюдка до конца его чёртовой жизни.
Уиллу было страшно каждый грёбанный день. Он с замиранием сердца отвечал на звонки, боясь услышать новости о том, что с Киллианом или семьёй случилось самое страшное. Сам напарник не поддавался никаким уговорам. Даже Натали не могла убедить мужа оставить это дело. Он словно помешался. Днями и ночами не вылезал из временного участка, пытаясь заново по крупицам собрать весь материал. Он копал, копал, наплевав на предупреждения коллег, Уилла и жены.
Десятого января Натали взяла Синтию и поехала к своим родителям на другой конец штата. Киллиан об этом не знал. Ему позвонили лишь с места аварии. В 17:10 серебристый автомобиль Натали Лоуренс слетел с дороги в овраг. Маленькая Синтия не выжила. Это должно было остановить Киллиана, заставить перестать рыть под Мясника, который, теперь уж наверняка, был в курсе всех подробностей расследования. Но смерть дочери лишь укрепила одержимость Киллиана поимкой Натана Веснински.
Вскоре от него ушла Натали. А, полностью восстановившись, и Уилл перебрался в Брекенридж. Он надеялся, что так Киллиан перестанет рушить свою жизнь. Но тот, одержимый местью, дошёл аж до ФБР.
— Я думал, его сын мёртв, — проговорил Киллиан.
Уилл услышал, как он прикурил сигарету.
— Ваймак сказал, что он с матерью скрывался все эти годы.
— Мэри... Да, я помню кое-что о ней. Влиятельный британский клан... — Молчание, звук глубокой затяжки. — Я найду его, Уилл. Можешь так и передать этому Ваймаку.
— Ты сам-то как? — спросил Хартли, открыв пачку. — Общаешься с Натали?
— Ну, я писал ей на пасху. Она, вроде бы, так и не ответила. — Киллиан усмехнулся. — Ты же знаешь, я не смогу вернуться к нормальной жизни, пока Мясник на свободе. Мы оба не сможем.
— Я хотя бы пытаюсь.
— Ага, — ответил Киллиан, но Уильям знал, что тот ни капли ему не поверил.
— Ладно, мне пора бежать. Номер Ваймака я тебе скину. Держи меня в курсе.
— Само собой, — проговорил Киллиан и отключился.
Но легче Уиллу не стало. Думал, что передав ответственность за жизнь Натаниэля Веснински — Нила Джостена — избавится от голоса Ваймака в голове. У него буквально в мозгу не укладывалось, как можно пытать собственного сына? Понять не мог, но сам лезть в это дело не собирался. Киллиан справится. Он должен справиться.
Вера Лисов в полицию укрепилась, когда Ваймак перед тренировкой сказал всем, что делом Нила теперь занимается ФБР. Перед ещё одной тренировкой, на которую Эндрю не пришёл. Войдя в фойе, где обычно ждали Дэн, Мэтт, Рене и Эллисон, Ники покачал головой. И все — опять и уже незнамо в какой раз — молча встали и пошли переодеваться.
Лисья Нора казалась чужой. Каждый знакомый её сантиметр и угол — уже совсем холодный и враждебный. Без Нила, даже без Эндрю. Движения — слишком механические. Даже ругаться ни с кем не хотелось. Даже — с Кевином, который везде и всюду высказывал своё недовольство. Лисы словно заново учились быть командой. Им было неуютно в собственных шкурах. И спасение от этого — лишь ждать. Ждать, пока неизвестный дядя со значком ФБР, вновь пришлёт СМС.
Каждый день — пытка. Ждать в неизвестности — страшно. Пары, домашки, тренировки — будто что-то чужое и неестественное. Словно Лисы, занимаясь обычными делами, пытались кого-то обмануть. Словно, не вмешиваясь в состояние Эндрю, они тем самым помогали.
— Время, — говорил Ники, — ему просто нужно время.
Но сколько понадобится этого блядского времени?
Чтобы принять свою ориентацию, Эндрю потребовалось около восьми лет. Чтобы вновь чувствовать своё тело своим, перестать хотеть содрать с себя кожу — и того больше. Возможно, у него это так до конца и не получилось. И уже, наверное, не получится. Каждый сантиметр кожи — противен и гадок. Дышать — тошно и больно. Открывать глаза — осточертело. Всё мерзко так, что хоть прямо сейчас — в окно и головой об асфальт.
Эндрю не мог находиться в Лисьей Башне. Не мог видеть каждый её сантиметр и угол, ведь они напоминали о чёртовом Джостене. Он нормально не спал с самого возвращения из Брекенриджа. Сколько уже прошло? день? Два? Неделя? А чёрт его знает... Миньярд просто не мог спать. Не тогда, когда в голове заезженной пластинкой крутились мысли о блядском Ниле Джостене. Рыжем бегунке, который сейчас мучился в агонии пыток своего отца. Который истекал кровью или вообще — был уже мёртв. Замучен, выпотрошен и выброшен в канаву, разрезан по кускам и брошен на помойке...
Вина. Ебучая вина с ним всюду и постоянно. Она пробивалась даже сквозь желание содрать собственную кожу. Вина за то, что не уследил. За то, что не заметил. За то, что позволил так просто забрать. За то, что сделал недостаточно.
Окружающий мир — кокон. Шар, пузырь, в котором Эндрю наедине с блядской виной и разрывающей внутренности болью. Ничего другого просто не существовало. Ни Кевина с его жалкими попытками пробудить в Эндрю чувство ответственности и вернуть того на стадион. Ни Ники с его порывами отвлечь пустой болтовнёй, ни уж тем более Аарона, смотревшего на него так, будто он смертельно болен или стал инвалидом. Таким взглядом, как смотрят на бездомного, которого до безумия жалко, но помочь ты ему ничем не можешь.
Его ломало. Скручивало каждую мышцу, сдавливало лёгкие и не давало сделать вдох. Эндрю не чувствовал, что принадлежит себе. Снова. Это было не его тело. Мерзко, противно, гадко и отвратно. Видит себя в отражении чего-либо — блюёт. Видит Аарона — хочет срезать себе лицо. Эндрю больше уже и не Эндрю. Он остался там, в переулке Брекенриджа, где его сломали и порвали на части, забыв собрать обратно.
Давно зажившие порезы на руках ныли, чесались, зудели. Будто там, под кожей, что-то было и отчаянно жаждало вырваться на свободу. Лезвие холодило пальцы. Одно движение, и по бледной коже побежала струйка крови. Эндрю со свистом втянул носом воздух. Он уже и не помнил какого это. Но боль оказалась куда приятнее, чем ему запомнилось.
Порез за порезом. Кровь — на плитку пола, где смешалась со слезами. Эндрю сидел, прислонившись к стене. Руку — жгло. Но так... по приятному... Он, может быть, даже скучал по этой боли. Она отрезвляла.
Миньярд прекрасно помнил, как сделал первый порез много лет назад. Как тряслись его руки, и какой неровный шрам потом остался. Но он никогда не хотел покончить с собой. А лишь вновь, через боль, почувствовать своё тело своим, вернуть над ним власть и контроль.
Остальные будто бы и не замечали окровавленных полотенец в корзине для белья. Будто не было бинтов на руках Эндрю. Будто они не слышали, как он уходил в ванну, где сидел долгое время. По началу Кевин хотел шандарахнуть Миньярду за это, но Ники его остановил. Сказав, что это способ Эндрю прийти в норму.
— Какой нахуй способ, Ники?! — зашипел Кевин, когда Хэммик преградил тому путь. — А если он там вскроется?
— Не вскроется, — заявил Ники. — Для него это... терапия. Так он пытается вернуть себе контроль над своим телом. Сейчас ему до одури противно быть собой. А это помогло много лет назад. Ему нужно время.
Блять, опять все твердят о ебучем времени. Миньярда надо спасать здесь и сейчас, Кевин был в этом уверен, и от того, что не мог помочь, ему становилось тошно. Он доверил Эндрю свою жизнь, а сам отчаянно делал вид, что спит, когда тот исчезал в ванной. Время, время, время... Дай, блять ему время! Дэй уже не мог это слышать. Сломать бы шею Ники к чертям собачим, чтоб не мешал. Вломиться в ванную и встряхнуть чёртового Миньярда, чтобы мозги встали на место. Но он продолжал ждать. Как и все они — ждал.
Для Эндрю не было ни пространства, ни времени, ни ощущения реальности. Не было, до того момента, пока за дверью комнаты не раздались смех и разговоры, в которых так отчётливо слышался голос Джостена.
Эндрю рывком сел, повернулся к двери, прислушиваясь. Сердце сжалось, и он уже даже поверил, что рыжий просто решил его разыграть. Что он на самом деле не пропал, и всё это — одна затянувшаяся шутка. А он стоял сейчас за дверью и смеялся, слушая рассказ Мэтта о том, как он, Эндрю, на всех кидался и не находил себе места. И Миньярд уже почти встал, чтобы втащить долбанутого шутника в комнату, прижать к себе и уже никогда не отпускать. Но в коридоре вновь стало тихо, а Эндрю всё слышал голос, слышал своё имя. Такой нежной интонацией, которой говорит — говорил — лишь Джостен.
Лицо в подушку, колени к груди. И снова — всё ещё непривычная влага на лице и всхлипы, от которых дрожало всё тело.
Кевин, лежавший на соседней кровати, повернул голову, открыл глаза, вздохнул. Он слышал это уже не первую ночь, но никогда не сможет смириться. Никогда не сможет нормально спать. Всхлипы — рваные и тихие, но скручивающие каждую мышцу. Слёзы душили, и хотелось лишь биться головой о стену. Дэй точно знал, что слышал это не один. С кровати Ники донёсся всхлип, тяжёлый вздох. А вот Аарон, наоборот, затих. Слышно лишь скрежет крепко сжимаемой в руке ткани.
Резко встав, Кевин сунул ноги в кеды и вышел из комнаты. Ему тошно. Желудок сдавило, и он едва удержался от того, чтобы не блевануть. Он схватил толстовку, валявшуюся в гостиной на диване, и вышел в коридор. Куда — не имеет значения. Лишь бы не слышать, как Эндрю плачет. От того Миньярда, который пообещал Кевину защиту, не осталось и следа, и это пугало. Пугало так сильно, что сводило кости. Так сильно, что он начал задыхаться.
На улице было прохладно и пусто. Дул ветер, но Кевину будто всё равно не хватало воздуха. Он шумно втягивал его носом, борясь с приступом паники. Закрыл руками лицо, глубокий вдох, выход, а затем — побежал. По тёмным улицам Пальметто, не разбирая дороги. Левой, правой — на автомате. Подальше от Лисьей башни, в одном из окон которой беспокойно горел огонёк сигареты.
Кевин и сам не заметил, как ноги принесли его к стадиону. На парковке одиноко стоял автомобиль Ваймака. И что тренер делает тут посреди ночи?
В коридорах было темно, но Дэю и не нужен был свет. Он знал каждый уголок Лисьей Норы. Что радовало и пугало одновременно. Ваймак сидел в общей комнате перед огромным телевизором. На столике возле кресла — бутылка виски, а на экране — запись матча «Лисов» с Брекенриджскими «Красными пандами». Кевин зашёл в тот момент, когда он на экране забил красивый гол. Губы его тронула самодовольная улыбка.
— Что, совсем не спится? — спросил Ваймак, посмотрев на Кевина.
— А вам? — Дэй сел на соседнее кресло, уперев руки в колени.
— Звонил тот коп, — ответил тренер, проигнорировав вопрос. Он протянул Кевину свой стакан, тот, поколебавшись всего секунду, принял. — Говорит, хочет пообщаться с вами. Узнать, что вы видели и как тогда всё было.
— Эндрю не будет с ним разговаривать, — сказал Дэй и сделал глоток из стакана. Жидкость приятно обожгла горло.
— Я ему и сказал, — кивнул тренер и поднёс бутылку к губам. — Но ему важно, чтобы была большая часть команды. Да ты и сам понимаешь, что Эндрю лучше с копами не разговаривать. — Он повернулся к экрану. — Хотя, нам бы не помешала его память. По-любому же запомнил, как выглядели те ублюдки.
Кевин потупил взгляд, повертел в руках стакан.
— Что, совсем хреново? — спросил Ваймак.
— Он даже ни с кем не разговаривает. Плачет и... — он запнулся. — Как мы будем играть дальше? У нас двоих не хватает. Комитет не позволит нам играть всемером. А до матча с «Троянцами»...
— Оставь это мне, Кевин, — вздохнул Ваймак. — Я что-нибудь придумаю. А вам нужно усиленно тренироваться. Бродите по полю как сонные мухи. Позор, да и только. Сделай с этим что-нибудь. Комитет должен увидеть, что даже всемером вы готовы надрать зад «Троянцам». Иначе я сам буду настаивать на том, чтобы вас дисквалифицировали.
Тренер говорил серьёзно. Они прошли долгий путь, и не должны пролететь. Даже без Нила. Даже без Эндрю. Это будет сложно, почти — нереально, но они просто обязаны пройти дальше. Они — «Лисы». С ними случалось дерьмо и похуже.
— Я понял, тренер. Можете на меня положиться.
Ваймак кивнул, протянул Кевину руку. Тот отдал стакан и встал. Пожелав Ваймаку доброй ночи, он покинул Лисью нору. А тренер ещё долго сидел в общей комнате, гоняя по кругу запись матча. Ему не хотелось верить, что это — последняя игра Нила. Не хотел верить, но всё равно старался запомнить. Каждый шаг, взмах... Найти ему замену — невозможно. Нил стал тем самым кусочком пазла, который Ваймак так долго искал. Он — клей, цемент, удерживающий Лисов вместе. Не Кевин стал лучшим приобретением. А — Нил. Мальчишка с затравленным взглядом. Дёрганный, не доверяющий, но такой ценный и важный. Без него Лисы уже совсем не Лисы, пусть каждый день и надевают привычную оранжевую форму.
Тот коп — Лоуренс — пообещал сделать всё возможное, чтобы найти Нила. И Ваймак ему верил. Обычно копы у него не вызывали доверия. Не скажут же они прямо, чтобы люди не надеялись на хороший исход? Они обязаны дать надежду, пусть дело — труба. Но тут Ваймак верил. Нутром чувствовал, что тот сможет найти Джостена. Поэтому и не искал никого на замену. Даже для галочки не хотел ставить. Как будто бы это могло лишь разобщить Лисов. А они только-только стали настоящей командой.
Кевин бежал обратно в общежитие уже спокойно и размеренно. После разговора с Ваймаком голова прояснилась, и появился хоть какой-то план действий. Он должен сосредоточиться на тренировках. Должен сделать всё возможное, чтобы комитет понял, что они готовы играть. Пусть их всего семь, ну и какая разница? Они уже играли без Эндрю. Да, сейчас нет и Нила, но они справятся. Пусть даже проиграют. Но хоть выйдут на поле.
Когда он вернулся в комнату, Эндрю лежал на кровати, закутавшись в одеяло. Наверное, уснул всё-таки. Приняв душ, и Кевин залез в постель.
— Блять, я больше не могу на это смотреть, — заявил Кевин, когда он, Ники и Аарон на следующий день шли на тренировку. — Как заставить его поговорить с нами?
— Он не будет с нами разговаривать, — вздохнул Ники. — Просто...
— Если ты опять скажешь, что ему нужно время, я сломаю тебе челюсть.
— Ну а что ты предлагаешь, гений?
— Давайте попросим Би поговорить с ним, — предложил Аарон. — Она всё-таки психолог. И он ей как будто бы... доверяет.
— Я знал, что когда-нибудь и у тебя будет хорошая идея, — криво улыбнулся Ники.
— Заткнись, — буркнул Аарон. — Не могу я смотреть, как он мучается.
Ники и Кевин переглянулись. Услышать подобное от Аарона было... странно. Обычно он словно игнорировал существование брата. Но, после произошедшего в Брекенридже, все заметили, что Аарон переживает. Пусть и молча. Он присматривался, готовил еду и на Эндрю тоже, пусть тот за всё время и не съел больше засохшего куска пиццы, после которого его сразу вывернуло наизнанку. Он молча выбрасывал банки от энергетиков и собирал бычки, вывалившиеся из переполненной пепельницы, хотя терпеть не мог, когда Эндрю курил в комнате.
— Я прямо сейчас напишу ей, — объявил Хэммик и достал телефон из кармана. — Надеюсь, она поможет.
Ответ от Би пришёл почти сразу. Женщина была в курсе всего, что случилось в Брекенридже, и сама хотела зайти к Эндрю.
— Ну, остаётся лишь подождать, — сказал Ники.
— Значит, теперь тебя ничего не будет отвлекать на тренировках? Отлично.
— Да что ты заладил со своими тренировками? — вздохнул Ники. — Комитет нас всё равно не выпустит на поле.
— Считаешь, это повод опускать руки?
— Что? Да нет! Просто... зачем надрываться, если шанс охуеть как мал?
— Это ты так думаешь, — нахмурился Кевин. — Комитет должен увидеть, что мы можем играть и всемером. Ваймак в нас верит. А я не допущу, чтобы мы облажались.
Ники вздохнул, а Аарон лишь закатил глаза. Они оба знали, что Комитет их не выпустит на поле. Они знали это так же хорошо, как и то, что с Кевином бесполезно спорить. Он так отвлекался. Отвлекался от засевшей глубоко в груди тревожности, смешанной с виной. Чёртовой виной за то, что он никак не мог помочь Эндрю. Нарезание кругов по стадиону — успокоительное. Взмах клюшкой и удар по мячу — опустошали голову.
— Твою мать, Дэй! — выругался Мэтт, когда Кевин снёс его, на полной скорости несясь к воротам. Рене даже не попыталась остановить мяч, со свистом влетевший в стену. — Ты совсем охренел?!
Но Кевин оставил возмущение Бойда без ответа. В голове лишь одно — сделать всё возможное, чтобы доказать всем, что они достойны выйти на поле. Он готов пробежать хоть миллион кругов по стадиону, лишь бы не думать о Джостене. Лишь бы не думать об Эндрю. Лишь бы не думать о собственном бессилии. Помогает лишь полная сосредоточенность на мяче и квадрате, очерченном на стене, ибо всё — блять, абсолютно всё — буквально кричало о том, что он не смог, что он слаб. Так ничтожно слаб, что это душило его каждую ночь. А в ебучей Норе всё — каждый грёбанный сантиметр — напоминал изо дня в день...
Напоминало о Джостене всё в комнате. Как будто даже стены пропахли им. Эндрю тошно. Так безумно тошно, что хоть сжигай общагу к чёртовой матери. От этого никуда не деться, не сбежать. Засыпаешь с разрывающей грудную клетку болью и просыпаешься — с ней же. Первые дни не хотелось покидать комнаты. Потом же — блевать тянуло от всего здесь. От полки Кевина с идеально сложенными на ней вещами, от рубашек Ники, висящих на спинке стула, от учебников Аарона, аккуратной стопкой сложенных на письменном столе... От каждого угла и сантиметра.
Эндрю один, но воздуха так мало, будто он среди многотысячной толпы. Стены давят, а одеяло — душит. Он в секунду залез в чёрную толстовку, схватил пачку сигарет и вышел в коридор. Дальше — на крышу. Место, где он всегда чувствовал себя комфортно.
Но на крыше кто-то был. Этот кто-то сидел на самом краю, свесив ноги. На голове — капюшон серой толстовки, и у Эндрю пронеслась мысль, что это Нил. Что он вернулся, никому не сказав, а теперь ждал его на их крыше. Ждал, пока Миньярд найдёт его. Когда парень обернулся и Эндрю увидел, что это не Нил, по его телу пробежала волна злости.
Миньярд видел его в общаге. Вроде, старшекурсник и играл за университетскую футбольную команду. Лисы общались только со своими и иногда с девочками из группы поддержки. Остальные спортсмены всегда задирали носы, считая себя лучше, чем те, кто играет в экси. И лучше — чем Лисы. Беспризорники, выброшенные собственными семьями и обществом. Иногда, особенно во время студенческих попоек, кто-то да разводил конфликты, частенько заканчивающиеся драками. Тренер не раз вытаскивал Сета и Мэтта из полицейского участка и получал за слишком «вспыльчивых Лисов, которые не могут решить конфликт, как все нормальные люди — словесно, а не кулаками».
Это его крыша. Его — и Нила. Больше — ничья. Никакой блядский обмудок из футбольной команды — да ниоткуда вообще! — не имеет ебучего права здесь находиться.
Видимо, всё недовольство и злость отразились на лице Эндрю, так как незнакомец сказал:
— Ой, прости, чувак. Я не... — он запнулся, сделал затяжку. — Ты ведь Эндрю, верно? Из Лисов? Мне сказали, что ты здесь частенько сидишь и не любишь чужаков, но мне было лень спускаться, чтобы покурить. Так что... прости за такое вторжение.
Парень криво улыбнулся и вновь сделал затяжку.
— Вали отсюда, — сказал Эндрю. Не угрожающе — нет. Надломленно. Так, будто незнакомец — единственное, что отделяло Миньярда от шага с крыши.
— Ладно, как скажешь, — пожал он плечами.
Незнакомец двинулся к двери, перед выходом он глубоко затянулся, и Эндрю почувствовал запах того, что тот курил. Травку он ни с чем не спутает — жжёное сено и что-то сладковатое.
Слова вырвались изо рта прежде, чем Эндрю успел их осмыслить:
— Что у тебя?
— Это? — парень выскинул брови и кивнул на косяк, всё ещё зажатый между пальцев. — Травка, смешанная с табаком. Въёбывает не сильно, но легче становится.
Эндрю облизнул пересохшие губы.
— Ещё есть?
Глаза футболиста слегка округлились.
— Не знал, что ты тоже покуриваешь. Говорят, ваш тренер не жалует даже травку.
— Не врут. А я и не курю.
— А что тогда? — парень свёл брови к переносице. — Колёса? Пыль? Или что посерьёзнее? — Он вскинул руки на вопрошающий взгляд Миньярда. — Прости, но видок у тебя, мягко говоря...
— Так есть ещё или нет? — перебил его Эндрю.
Футболист молча кивнул и сунул руку в карман толстовки, откуда достал пачку сигарет, где лежало ещё четыре такие самокрутки. Он вытащил одну и молча протянул Миньярду.
— Если захочешь ещё, — сказал незнакомец уже у самого выхода с крыши, — приходи в триста двадцать пятую комнату и спроси Лукаса.
Эндрю молча кивнул, а парень ушёл, оставив его одного.
Первая затяжка обожгла горло и лёгкие. Миньярд закашлялся, почти выбросил косяк, но решил сделать ещё одну. Смесь дала по голове, расслабила каждую мышцу в теле. Он будто вот только сейчас открыл глаза после многодневного сна. Пальметто предстал перед ним будто впервые. Небо слишком чистое и такое завораживающе высокое. Ещё никогда Эндрю не видел его таким. Он буквально завис. На сколько — не ясно. Через какое-то время по телу пробежала волна тошноты, вернувшая Миньярда в сознание. Косяк стлел. Он выбросил бычок с крыши на парковку и поднялся на ноги.
Голод. Эндрю был так голоден, как не был уже много дней. Желудок свёл спазм, в глазах потемнело. Но это было даже приятно. Возвращался он в комнату с надеждой, что парни оставили что-то поесть, а не смели всё подчистую, как это обычно бывало.
Эндрю судорожно бросился к холодильнику, внутри которого нашёл парочку сандвичей. Сунув один в рот, а второй — в карман, Миньярд открыл банку колы и зашагал в комнату, но застыл на пороге, увидев, кто сидит за письменным столом с чашкой дымящегося чая.
— И давно ты здесь? — спросил Эндрю прожевав кусок сандвича.
— Достаточно, — ответила Би с лёгкой улыбкой.
— Извини, Би, — вздохнул он, плюхнувшись на кровать, — но я сейчас не очень настроен на разговор. Давай как-нибудь потом.
Он старался не смотреть на Би, зато она — следила за каждым его движением. Бетси Добсон — одна из немногих, кому Эндрю доверял. Сеансы психотерапии, как и таблетки, были предписаны судом, и Миньярд их сначала буквально терпеть не мог, но Би оказалась не похожа ни на одного психиатра, с которым ему приходилось встречаться. А их было очень немало, так что сравнить есть с чем. Но, несмотря на тёплые чувства, которые Эндрю испытывал к Добсон, сейчас ему совершенно не хотелось её видеть.
— Я всего лишь хотела убедиться, что ты в порядке, — проговорила Би.
— А я и в порядке. Лучше не бывает, — ответил Эндрю и откусил большой кусок сандвича.
— Правда? — спросила она, сощурив глаза. — Значит, скоро вернёшься к тренировкам? Игра на носу, и Дэвид переживает. Да и все переживают.
— Ну нет, — помотал головой Эндрю. — В команду я не вернусь. Не хочу. Надоело.
— Значит, не так уж ты и в порядке.
Кусок хлеба застрял у Миньярда в горле. Он повернул голову к Би, изучающе глядящей на него поверх чашки.
— Кто тебя подослал? — спросил он.
— Никто, — улыбнулась Добсон. — Я правда переживаю за тебя. Всё, что произошло в Брекенридже...
— Кто тебя, блять, подослал?!
— Никто, — ответила Би твёрдо. Внутри неё всё задрожало, но внешне она всеми силами старалась не показывать страха. — Я сама пришла.
— Не верю, — процедил Эндрю. — Хотела бы прийти сама, пришла бы давно. И не говори, что была занята. Теперь я в порядке. Так что, вы можете идти, док. А в ваших услугах я не нуждаюсь.
— Тогда вернись на поле.
— Мне нечего там делать.
— Но раньше же было, что. Что изменилось?
— Всё изменилось, ясно? — бросил он едкое. — Меня ничего не держит на этой ебучем поле.
— Ничего, — повторила Би и сделала глоток из чашки. — А — кто-то?
— Замолчи, — предупреждающего сказал Эндрю.
Но Би не собиралась останавливаться. Она будет и дальше давить на больное, пока Эндрю не вывалит всю свою боль.
— Почему ты не хочешь поговорить?
— Потому что мне не о чем с тобой говорить.
Эндрю сверлил взглядом стену. Больше и кусок в горло не лез. Наоборот — затошнило.
— А о том, что случилось в Брекенридже?
Челюсти Миньярда сжались, он с шумом втянул носом воздух. Он делал вид, что не понимал, о чём говорит Добсон, но она слишком хорошо успела его изучить.
— Я знаю тебя, Эндрю, — сказала она мягко, отставив чашку. — Произошло что-то, что оказалось за гранью твоего понимания. А всё, что ты не понимаешь, — начинаешь отрицать.
Травка и слова Би подействовали на Миньярда так, что пазл чувств и мыслей в его голове начал складываться. Медленно, с трудом. Кирпичик за кирпичиком. От этого его опять замутило. Эндрю прикрыл глаза.
— Я не понимаю, как объяснить тебе, — проговорил он дрогнувшим голосом.
— Просто начни, — мягко подтолкнула Би. — Слова придут сами.
Несколько рваных вздохов, кулаки — сжаты.
— Я... я не понимаю, что ощущаю. То... что было... У меня есть мысль о том... что то, что было... мне... мне понравилось.
Эндрю запрокинул голову и посмотрел на потолок. Сказал — и внутри будто что-то прорвало. Будто все воспоминания о той ночи были заперты за высокой каменной стеной. Будто Эндрю всё это время отрицал некоторые свои чувства, а сейчас они буквально обрушились на него лавиной.
— Я не знаю, что... что.. блять. — Он уронил голову на упертые в колени руки. Его всего — трясло. — Я как будто не хотел, чтобы это заканчивалось. Чтобы они останавливались.
— Почему ты этого не хотел?
Би была готова к любой реакции Эндрю. Но не к тому, что он говорил ей сейчас. Она хотела услышать, что он вновь не чувствует тело своим, что ему противно от самого себя. Но это... У нее похолодели руки, а голос предательски начал дрожать.
— Чтобы не чувствовать. Не чувствовать вину. Из-за... из-за Джостена. Я... — Эндрю закусил губу до металлического привкуса на языке. — Я не уследил. Не защитил. Я сделал недостаточно.
Добсон ни разу не видела, как Эндрю плачет. И она бы отдала всё, чтобы никогда больше этого не повторилось.
— Ты хотел заглушить моральную боль физической?
Добсон рискнула посмотреть на Эндрю. Первым порывом было подойти и обнять его. Прижать к себе, забрать всю его боль. Но она осталась сидеть. Сначала Миньярд должен сказать, что он чувствует и чувствовал тогда. Всё до конца.
— Я просто больше не мог это выносить. Блядскую, разрывающую изнутри вину. Я просто хотел, чтобы это закончилось. И оно закончилось. Когда.. там... когда они...
Эндрю обхватил голову руками, сжал так сильно, словно пытался расколоть собственный череп. Сев напротив на корточки, Би рискнула взять его за руку, чтобы он посмотрел на неё.
— Эндрю, — начала Добсон осторожно, — я понимаю, почему ты чувствовал всё это. Почему хотел не чувствовать. Но... — правильные слова найти сложно. Так сложно, что она уже сто раз засомневалась в своём профессионализме. — Держать всё в себе неправильно. Отгораживаться от тех, кому ты не безразличен, — неправильно. Мы хотим помочь. — Миньярд медленно поднял взгляд красных от слёз глаз на Добсон. — Мой хороший знакомый владеет частной клиникой. Там лучшие специалисты, и...
— Нет, — прорычал Эндрю, отдёрнув руку.
— Но так ты только похоронишь себя в страданиях. — Би старалась говорить мягко и спокойно, хотя её саму разрывало от желания встряхнуть этого глупого мальчишку, чтобы он перестал упрямиться и принял наконец помощь. — Эндрю, тебе нужна помощь.
— Помощь? — усмехнулся Миньярд. — Себе, блять, помоги.
— Эндрю...
— Нет! — он вскочил на ноги. Би еле успела встать, чтобы Эндрю её не толкнул. — Вали нахуй отсюда! Убирайся!
— Эндрю, я...
— Завали ебало, Би! Просто, блять, уходи! Уходи!
Он напирал, двигая Добсон к двери. Глаза налились кровью, а лицо исказила гримаса злобы. Эндрю еле сдерживался от того, чтобы действительно не вытолкать Би за дверь. Уговоры не действовали — он с силой захлопнул дверь у неё перед самым лицом. И тут она зарыдала, зажав рот рукой. Плевать на студентов, высунувших головы в коридор из-за шума. Плевать, что она — взрослая женщина — рыдала как девчонка. Плевать. Она переживала за Эндрю. И ей было до безумия больно от того, что он сам рыл себе могилу.
Услышав крик и грохот из комнаты, Би заколотила руками по двери, начала звать Эндрю по имени. Но тот не открыл. Эндрю заволокла пелена чёрной удушающей ярости. Такой сильной, что жгла огнём каждую косточку. Такой, что хотелось разломать Лисью Башню — весь чёртов город — до основания и сровнять с землей. Такой — что сил сделать вдох не было. Письменный стол — в щепки. Телевизор — вдребезги. Книги — в хлам. Всё, что попадалось под руку, Эндрю крушил и ломал. Ломал до такого состояния, до которого был сломан сам.
И никто, никогда — ни в этой вселенной, ни в любой другой параллельной — не в силах его собрать. Никто — кроме чёртового рыжего недоразумения, которого Эндрю ненавидел так сильно... Так сильно, что...
— Я ненавижу тебя, Джостен...