Код Красный

Тишина безопасного дома стала невыносимой. Давление нарастало с каждым днём. Чонин, постоянно проверяя свои каналы, понял — сеть сжимается. Бан Чан действовал методично и яростно. Нужно было менять точку.

Ночью, не зажигая фар, они покинули лесной дом на старом внедорожнике. Чонин вёл машину по проселочным дорогам, его лицо в свете приборной панели было напряжённым и острым. Сынмин молчал, глядя в тёмное окно. Он чувствовал себя грузом. Причиной всех проблем.

Через несколько часов они подъехали к небольшому, ухоженному коттеджу на окраине тихого пригородного посёлка. Дом выглядел жилым: на крыльце стояли горшки с увядшими осенними цветами, в окне горел свет ночника.
—Чьё это место? — тихо спросил Сынмин.
—Одного старого друга. Он в отъезде. Не задавай лишних вопросов, — бросил Чонин, заглушая двигатель.

Дом внутри пахло деревянной мебелью, книгами и лёгкой пылью. Здесь была настоящая, хоть и чужая, жизнь. Библиотека, кухня с посудой в шкафах, даже фортепиано в гостиной. Сынмин остановился перед ним, проведя пальцами по закрытой крышке.

Чонин наблюдал за ним. За тем, как напряглась его спина при виде инструмента.
—Играешь?
—Раньше играл, — коротко ответил Сынмин, отходя от пианино, будто обжёгшись.

На следующее утро Чонин исчез в подвале. Спустя пару часов Сынмин, мучимый тишиной, спустился за ним. Он застыл в дверном проёме, поражённый.

Подвал был превращён в студию. На столе лежали разобранные часы разных эпох — от старинных карманных до современных швейцарских механизмов. В воздухе пахло машинным маслом и металлом. Чонин сидел на табурете, с увеличительным стеклом на глазу, и тончайшим пинцетом вставлял крошечную шестерёнку в сложный механизм. Его движения были поразительно точными, плавными, полными концентрации. На его лице не было и тени насмешки или цинизма — только чистое, безраздельное внимание.

Сынмин смотрел, завороженный. Это был другой Чонин. Не мафиози, не охотник. Ремесленник. Художник. В этом спокойном, уверенном мужчине, воскрешающем к жизни хрупкие механизмы, было странное, непреодолимое обаяние.

Чонин почувствовал его взгляд и поднял голову. Он не убрал лупу, и его увеличенный глаз смотрел на Сынмина с любопытством.
—Что-то не так?

— Не знал, что ты… это твоё хобби? — Сынмин сделал шаг вперёд.

— Да, — Чонин снял лупу и отложил пинцет. — Мне нравится приводить в порядок сломанные вещи. Возвращать им ход. Давать второй шанс.

Их взгляды встретились. Фраза повисла в воздухе, наполненная двойным смыслом. Сынмин почувствовал, как по его лицу разливается жар. Он смотрел на Чонина — на его умелые, сильные руки, на шрам на щеке, на тёмные глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме тишины и понимания.

Он не помнил, кто сделал первый шаг. Казалось, они двинулись навстречу друг другу одновременно. Это не было порывом страсти или животной ярости, как в прошлый раз. Это было медленное, почти робкое сближение.

Чонин прикоснулся к его щеке. Его пальцы пахли металлом и маслом. Сынмин замер, его сердце колотилось где-то в горле. Он видел, как губы Чонина приближаются, и закрыл глаза.

Поцелуй был мягким. Исследующим. Губы Чонина были тёплыми и сухими. Он не спешил, не требовал. Он просто ждал. И Сынмин ответил. Сначала несмело, затем с нарастающей уверенностью. Он положил руку на грудь Чонина, чувствуя под пальцами биение его сердца. Оно стучало так же часто, как его собственное.

Они стояли так посреди подвала, среди разобранных часов, и целовались, как подростки — нежно, сбивая дыхание, открывая друг в друге что-то новое и хрупкое. Впервые за долгие годы Сынмин почувствовал не боль, не стыд, не гнев, а странное, щемящее чувство, от которого перехватывало дух. Это было похоже на падение в бездну, но без страха. С полным доверием.

---

В это время в городе Феликс, Хёнджин и Минхо сидели в углу недорогого корейского бистро. Еда стояла нетронутой.

— Он сводит с ума всю команду, — Минхо налил себе такчу. — Послал Чанбина и его громил на прочёсывание всех притонов, связанных со старыми связями Чонина. Это как иголку в стоге сена искать, только иголка стреляет.

— А что мы можем сделать? — Хёнджин безнадёжно размазывал рис по тарелке. — Сидеть и ждать, когда принесут его труп?

— Может, оно и к лучшему, — мрачно произнёс Феликс. — Если он жив, его ждёт суд и пожизненное. А так… хотя бы быстро.

— Ты так про него говоришь, будто он уже мёртв, — вспылил Хёнджин.

— А он и мёртв, — холодно парировал Феликс. — Тот Сынмин, которого мы знали, мёртв. Остался кто-то другой. И нам нужно с этим смириться.

Минхо наблюдал за их перепалкой, затем медленно произнёс:
—А вы не думали, что, может, этот «другой» ему больше подходит? Может, он всегда был таким внутри? Просто сейчас нашёл способ вырваться.

Хёнджин и Феликс уставились на него.
—Ты это серьёзно? — спросил Феликс. — Он предатель.

— Или тот, кто нашёл нечто более важное, чем наша работа, — пожал плечами Минхо. — Я не оправдываю его. Я просто пытаюсь понять.

Их разговор зашёл в тупик. Осознание того, что их друг сделал свой выбор, и этот выбор был не в их пользу, было горьким и неудобоваримым.

---

Бан Чан стоял в своей пустой, тёмной квартире. Он только что отчитал по видеосвязи начальство, срывая на них свою злость и беспомощность. В руке он сжимал горлышко бутылки дорогого красного вина — подарка к прошлому Новому году.

В тишине его разум снова и снова проигрывал последние дни. Подозрения, намёки, отчёт о найденном в номере тюбике. Образ Сынмина — его Сынмина! — в объятиях того ублюдка, сводил его с ума.

С громким, животным криком он швырнул бутылку об стену. Тёмно-красное вино брызнуло по светлым обоям, словно кровь. Стекло разлетелось на тысячи осколков. Он тяжело дышал, смотря на это месиво. Пустота внутри была такой всепоглощающей, что её хотелось заткнуть чем угодно. Болью. Гневом. Чувственным наслаждением.

Он прошёл в спальню, достал из ящика стола специальный телефон. Один звонок. Чёткий, безэмоциональный заказ.
—Да. На всю ночь. Блондинку. Чтобы молчала и делала всё, что скажу.

Час спустя к его квартире подъехала неприметная машина. Высокая, ухоженная женщина с пустыми глазами вышла из неё. Бан Чан впустил её, не глядя в лицо. Ему было неважно, кто она. Ему нужно было забыться. Забыть предательство. Забыть своё поражение. Забыть лицо человека, которого он когда-то считал сыном, в момент, когда тот стонал под другим.

Он толкнул женщину на кровать, ещё пахнущую вином и гневом, и начал срывать с неё одежду. Это был не секс. Это было насилие над собой и над ней. Попытка убить одну боль другой, более острой и физической. Но даже когда он вошёл в неё с грубой силой, глядя в потолок, он видел не её лицо, а холодные, пустые глаза Ли Сынмина, смотрящие на него из темноты. И понимал, что забыть не получится. Никогда.