Глава 14
Последнее, что почувствовал Сынмин, — это резкий укол в шею, когда он возвращался в свою камеру из душевой. Влажные волосы заледенели на висках. Мир поплыл, попытался вырваться — сильные руки схватили его сзади, натянули на голову мешок, и всё поглотила тёмная, безвоздушная пустота.
Очнулся он от острой боли в висках и тошноты. Сознание возвращалось обрывками. Первым делом он почувствовал запах — дорогой кожаной мебели, воска для дерева и едва уловимый, знакомый аромат дорогого одеколона. Тот самый.
Он попытался пошевелиться и понял, что не может. Его руки были жёстко привязаны к ручкам тяжёлого стула из тёмного дерева. Ноги — к его резным ножкам. Он сидел посреди огромной гостиной с панорамными окнами, за которыми открывался вид на ночной город. Всё здесь дышало роскошью и холодным, безупречным вкусом.
Из глубины комнаты вышел Чонин.
Он был одет в простые чёрные брюки и тёмную шёлковую рубашку, расстёгнутую на пару пуговиц. В руках он держал два бокала с коньяком. Его лицо было спокойным, почти нежным. Таким, каким Сынмин видел его в те редкие утренние часы, когда просыпался первым и мог просто смотреть на него.
— Проснулся, — голос Чонина был тёплым, ласковым. — Я волновался. Доза была рассчитана точно, но всё равно. — Он подошёл и поставил один бокал на маленький столик рядом с Сынмином. — Пей. Поможет отойти.
Сынмин молчал, сжимая зубы. Ненависть и страх комом встали в горле. Он пытался вырваться, но верёвки впивались в запястья.
— Не дергайся, поранишься, — Чонин присел на корточки перед ним, их глаза оказались на одном уровне. Он внимательно, с какой-то странной грустью оглядел его лицо. — Ты похудел. Плохо тебя кормили, мои бедные мальчик.
— Отвяжи меня, ублюдок, — прошипел Сынмин.
— Потом, — Чонин мягко провёл пальцем по его щеке. Сынмин дёрнулся, как от удара током. — Сначала нам нужно поговорить. Без криков. Без побегов.
— Нам не о чем говорить! Я всё слышал! Всю твою ложь!
— Какую ложь? — Чонин приподнял бровь с искренним удивлением. — Ты слышал разговор, который был предназначен для чужих ушей. Служебный рапорт. Сухие факты для начальства. Разве я когда-нибудь врал тебе, когда мы были одни?
Он встал, взял свой бокал и сделал небольшой глоток.
—Я говорил, что ты прекрасен, когда теряешь контроль. Это правда. Говорил, что твоя кожа пахнет дождём и чем-то острым. Это правда. Говорил, что хочу слышать, как ты кричишь моё имя. И это тоже была правда.
Он снова подошёл, встал сзади, его губы почти коснулись уха Сынмина. Тот замер, ненавидя своё тело за предательскую дрожь, пробежавшую по коже.
— Ты думаешь, это было легко? — шёпот Чонина был горячим и влажным. — Притворяться холодным манипулятором, когда я сходил с ума от каждого твоего взгляда? Играть в игру, правила которой мне давно опостылели, только чтобы быть рядом с тобой?
— Заткнись! — крикнул Сынмин, пытаясь вырваться. — Я тебе не верю!
— А должно быть легко, — Чонин обошёл стул и снова оказался перед ним. Его глаза горели странным огнём — смесью одержимости и чего-то настоящего, неуместного. — Потому что это правда. Да, сначала это была игра. Но ты вломился в мою жизнь, как ураган, и перевернул всё к чёрту. Ты заставил меня чувствовать. По-настоящему. И я… я не хочу это отпускать.
Он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись.
—Они тебя сломают, Сынмин. Бан Чан, эта система. Они превратят тебя обратно в тень. А я… я могу дать тебе всё. Свободу. Опасность. Жизнь. И любовь. Настоящую. Ту, которую я не умел показывать.
Его рука скользнула вниз, по груди Сынмина, к пряжке ремня.
—Я привёз тебя сюда не для того, чтобы причинить боль. Я привёз тебя домой. Докажи, что ты чувствуешь то же самое. Что там, внутри, под гневом, ещё остались те самые эмоции.
Сынмин закрыл глаза. Его разум кричал, что это ложь, очередной изощрённый трюк. Но сердце, глупое, наивное сердце, обманутое один раз, отчаянно билось в надежде, что хоть капля из сказанного — правда. И в этом была самая страшная пытка.