Код Красный

**Глава 18

Ночь в горном домике была абсолютно чёрной и немой. Даже ветер не шелестел хвоей. Сынмин лежал рядом с Чонином под грубым шерстяным одеялом, прислушиваясь к его ровному дыханию. Тот спал, повернувшись к нему спиной, но одна рука была закинута на его талию — тяжёлая, властная, привычная. Как кандал. Но кандал, к которому он, к сво собственному ужасу, начал привыкать.

Он не спал. Внутри бушевала война. Тело помнило тепло этого тела, ложь его ласк и обжигающую искренность его одержимости. Разум кричал, что это болезнь, что нужно бежать. А сердце… сердце сжималось от странной, извращённой боли при мысли о том, чтобы это тепло потерять. Он любил его. Чёрт возьми, он любил этого монстра. И это знание было самым страшным тюремным заключением.

Внезапно снаружи послышался тихий, почти неслышный шорох. Не животного. Слишком аккуратный. Сынмин замер. Рука Чонина на его талии непроизвольно сжалась — он тоже услышал. Его дыхание не изменилось, но Сынмин почувствовал, как всё его тело напряглось, как у хищника.

«Не двигайся», — прошептал Чонин ему в затылок, его голос был беззвучным, всего лишь движением губ.

Но было уже поздно.

Стекло в единственном окне с треском разлетелось. В комнату влетела светошумовая граната. Оглушительный рёв и ослепительная вспышка вывернули сознание наизнанку. Сынмин инстинктивно вжался в матрас, закрывая лицо руками. Он почувствовал, как Чонин резко рванулся с кровати, услышал его хриплый крик и глухой удар.

Когда белая пелена перед глазами стала рассеиваться, он увидел несколько тёмных силуэтов в масках. Они скрутили Чонина, который отчаянно, но молча сопротивлялся. Один из них приставил ему к шее шприц-пистолет и нажал на спуск. Чонин дёрнулся, издал подавленный стон, и его тело обмякло.

К Сынмину подошёл другой человек. Не грубо. Он просто взял его за руку.
—Всё в порядке. Мы свои. Одевайся быстро.

Он был в шоке. Его руки сами собой выполняли приказы. Он натянул штаны, куртку. Его вывели из дома. Мимо тела Чонина, неподвижно лежащего на полу. На пороге он встретился взглядом с Бан Чаном. Тот стоял в тени, его лицо было скрыто, но поза говорила о ледяном, неумолимом удовлетворении.

Его погрузили в бронированный внедорожник. Машина тронулась, увозя его от того места, которое стало за два дня и тюрьмой, и… домом.

---

Его привезли не на базу, а в другую, ещё более секретную и стерильную квартиру. Когда дверь закрылась, остались только он и Бан Чан.

Бан Чан снял куртку. Он выглядел измождённым, но его глаза горели.
—Добро пожаловать назад, — его голос звучал хрипло.

Сынмин молчал. Он стоял посреди комнаты, чувствуя себя пустым. Он был спасён. Но это спасение казалось очередным похищением.

— Почему вы его не убили? — тихо спросил он.

— Смерть — это слишком легко для него, — Бан Чан подошёл ближе. — Он будет жить. И знать, что ты снова с нами. Со мной.

Он остановился в шаге. Воздух сгустился.
—Я знаю, что происходило там. Что он с тобой делал. Как он ломал тебя. — Бан Чан сглотнул. Его рука дрогнула, будто он хотел прикоснуться, но не решался. — Но это кончено. Ты свободен.

Сынмин горько усмехнулся. Свободен? Он был закован в цепи чувств, которые не мог разорвать.

— Я… — он не знал, что сказать. «Я люблю его»? Эти слова убили бы Бан Чана окончательно.

— Мне всё равно, что ты чувствуешь к нему, — вдруг выдохнул Бан Чан, словно читая его мысли. — Это Stockholm syndrome. Психология заложника. Это пройдёт. — Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до нуля. — А я… я был с тобой всё это время. Ждал. Верил в тебя. Любил тебя, чёрт возьми! Тихо, глупо, годами!

Он схватил Сынмина за плечи. Его пальцы впились в ткань куртки.
—Останься со мной. Не как подчинённый. Не как агент. Будь со мной. По-настоящему. Я дам тебе всё. Защиту. Покой. И… меня. Всего себя.

Это было предложение. Причём самое настоящее. В глазах Бан Чана была не служебная забота, а отчаянная, неумелая мольба мужчины, который предлагал своё сердце тому, кто был разбит другим.

Сынмин смотрел на него и видел искренность. Израненную, эгоистичную, но настоящую. И он понимал, что это — единственный шанс вернуться к какой-то нормальности. Принять эту руку. Притвориться, пока притворство не станет правдой. Забыть горы, запах хвои и тёмные, одержимые глаза человека, который, возможно, любил его по-своему, но чья любовь была ядом.

Он медленно, почти машинально, кивнул.

Бан Чан выдохнул с облегчением, в его глазах блеснули слёзы. Он притянул Сынмина к себе в объятия. Это объятие было жёстким, неуклюжим, пахло оружием и долгой погоней. Сынмин стоял неподвижно, позволяя себя обнимать, глядя в стену за спиной Бан Чана. Он сделал свой выбор. Самый безопасный. Самый разумный. И самый предательский — по отношению к самому себе.

А далеко в горах, в холодном доме, Чонин пришёл в себя. Он лежал на полу один, и первое, что он почувствовал, — не ярость. А леденящую пустоту. Его птица улетела. И вместе с ней исчез смысл всей его игры. Осталась только тишина. И обещание мести, которое было слабым утешением для suddenly опустевшего сердца.