От Лица Сынмина
(Мысленно, голос Сынмина, сдавленный, прерывистый)
Он здесь. Чёрт возьми, он здесь. Два года. Я почти... почти убедил себя, что выдумал его. Что этот взгляд, прожигающий до пепла, это порочное тепло, эта боль — всё было бредом, кошмаром после ранения.
А теперь он сидит напротив, режет это чёртово мясо, и смотрит на меня так, будто мы вчера расстались. Будто не было ни цепей, ни лжи, ни того унижения, когда они вытащили меня из-под него, а он лежал на полу беспомощный...
А я... я сижу тут, в этом душном, пафосном кабинете, и чувствую, как всё внутри меня предательски оживает. Как будто лёд, который я годами намораживал, трескается под его взглядом. Руки дрожат. Хочется закричать. Ударить его. Придушить. Или... или...
Он говорит «люблю». Словно это какое-то оправдание. Словно этим словом можно стереть всё. Это не любовь. Это болезнь. Одержимость. И самая ужасная часть меня... та самая, что я пытался запереть в самом тёмном углу... шепчет, что хочет этой болезни. Что его яд сладок. Что с ним я хоть и умираю, но хотя бы чувствую, что живу.
А с Бан Чаном... я просто существую. Как аквариумная рыбка. Чистая, накормленная, безопасная. И абсолютно мёртвая внутри.
Этот брелок в кармане жжёт кожу, как раскалённое железо. Координаты. Приходи. Он знает, что я сломлен. Знает, что его голос для меня — как наркотик. И он просто ждёт, когда я сам приползу и попрошу очередную дозу.
Что со мной не так? Почему я не могу быть нормальным? Почему не могу хотеть тихого счастья, тепла, спокойствия? Почему мой единственный шанс на что-то похожее на жизнь — это снова прыгнуть в пропасть с этим безумцем?
Он уехал. А я остался здесь. Стою, и ветер бьёт в лицо. А внутри — тишина. Та самая, страшная тишина, которая бывает перед бурей. И я знаю. Я знаю, что рано или поздно я сорвусь. Потому что быть идеальным, исправленным Сынмином — это и есть самая страшная ложь. А он... он — моя горькая, отвратительная, единственная правда.