Глава 19. Эва
У Эвы не было подруг. Точнее, они были, просто в тот момент, когда у нее появился Бьерн, они все куда-то исчезли. Сейчас-то девушка понимала, что ее бывший медленно, чтобы она не заметила, отдалял ее от всех друзей и знакомых.
В школе Баккер хорошо общалась с двумя одноклассницами: Аннет и Гретой. Девочки были буквально не разлей вода – часто вместе после занятий собирались у кого-нибудь, чтобы вместе делать уроки, а также гуляли по выходным и оставались на ночевки. У них не было секретов друг от друга. Можно сказать, девочки считали себя сестрами.
А потом Эва влюбилась в Бьерна. И Аннет, и Грета говорили, что эти отношения ни к чему хорошему не приведут. Но Баккер их совсем не слушала и называла своих подруг завистницами – у них-то бойфрендов не было. И мысли о том, что от подруг добра не жди, появилась у нее не без помощи Хансена.
Единственная, кого Бьерн «одобрил», была Моника – бывшая коллега девушки. И то, потому что она всегда занимала сторону бойфренда Эвы и, вероятно, внешне привлекала его.
Проще говоря, настоящих друзей и подруг у Баккер не осталось. Когда девушке хотелось излить душу, она отправлялась... В церковь. Исповеди заменяли Баккер сеансы психотерапии, особенно в том костеле, куда она ходила с самого детства – там исповедовал мудрый священник, которому, на удивление, не было страшно признаться в своих прегрешениях.
Но конкретно в той церкви Эва планировала выйти замуж по расчету. Поэтому для того, чтобы исповедоваться, пришлось выбрать другое место, на окраине города, где девушку никто не узнает.
Она вошла в католическую церковь, и мир снаружи остался за массивными деревянными дверями, обитыми железом. Едва переступив порог, Эва осенила себя крестным знамением, опустив пальцы в чашу со святой водой, и прохладные капли брызнули на кожу, словно невидимое благословение. Взгляд невольно устремился вглубь храма, следуя за широким нефом — прямым, как стрела, проходом, ведущим к алтарю, сердцу всего этого священного пространства.
Церковь дышала древностью и верой. По обе стороны центрального прохода тянулись ряды темных деревянных скамей, каждая из которых, казалось, хранит шепот молитв, вздохи облегчения и слезы раскаяния. Воздух был густым от запаха старой каменной кладки, свечного воска и едва уловимого дыма ладана, который, как призрак, оставался здесь с прошлых месс.
Над головой, в сводчатом потолке, разворачивались фрески: библейские праведники простирали руки к небу, ангелы трубили в золотые трубы, а святой Дух в образе голубя парил среди облаков. Краски за века потеряли первозданную яркость, но от этого сюжеты стали лишь пронзительнее — как воспоминания, которые тем дороже, чем старше. Сквозь витражные окна, выложенные мозаикой из синего, красного и золотого стекла, лился неземной свет, раскраивая пол цветными квадратами, будто сама небесная литургия спускалась на каменные плиты.
По стенам, словно стражи веры, стояли статуи святых — Дева Мария с младенцем на руках, святой Петр с ключами от Царствия, святой Франциск, чьи глаза смотрели с тихой скорбью. Их лица были устремлены ввысь, а руки либо благословляли, либо указывали на распятие — вечный символ жертвы и искупления. Перед каждой статуей трепетали красные лампадки, как огненные слезы молящихся, а рядом в вазонах увядали и обновлялись букеты живых цветов — знак любви и памяти.
Где-то наверху, скрытая за каменной аркадой, хоровая галерея хранила молчание, но в воображении возникало: вот грянет орган, и мощные трубы задрожат, посылая к сводам молитвенные песнопения. А пока было тихо. Только где-то внизу, в боковой капелле, теплился одинокий огонек – там шла своя, негромкая беседа души с Богом.
Эва свернула в узкий боковой проход, стены которого шептали имена забытых благотворителей, чьи имена золотом горели на мраморных плитах. Здесь свет стал иным — мягким, приглушенным. Двери исповедальни виднелись впереди: небольшая кабинка со скромной табличкой «Сonfessio» и едва заметной стрелкой, указывающей, куда идти кающимся.
Эва повернула ручку и вошла внутрь. Дверца захлопнулась за ней, отгородив от мира. Внутри оказалось тесно, почти по-монастырски аскетично: деревянное сиденье без обивки, крошечная скамейка для коленопреклонений с протертой бархатной подушкой, на стене – небольшое распятие из темного дерева. Сквозь решетчатую перегородку сочился слабый свет из соседнего отсека – там ждал священник.
Она опустилась на колени, сложив руки, и в наступившей тишине услышала собственный неровный вдох. За перегородкой шевельнулся силуэт, и тонкий, утомленный голос произнес:
– Благословите меня, отец, ибо я согрешила.
Священник ответил не сразу. Сперва прозвучало:
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Сколько времени прошло с твоей последней исповеди, дитя?
Голос за решеткой был не молодой и не старый – просто «голос Церкви», голос посредника между небом и землей. Она закрыла глаза, собираясь с мыслями, и начала в голове перечислять: малодушие, гнев, пустые слова, забытые молитвы...
– Полгода, отец. Но я не за этим пришла. Дело в том, что я обручена и совсем скоро выйду замуж. Я собралась вступить в брак по расчету. Он – хороший человек. Добрый, умный, благородный. И состоятельный. Я думала, что он поможет мне выбраться из трудной финансовой ситуации, даст стабильность. Я не искала любви, я искала выход. Это звучит ужасно, я знаю... Но я была честна с собой тогда – я не притворялась, что люблю.
– А теперь? – в голосе ксендза она не услышала никаких эмоций и явственно представила, как на его лице не дрогнул ни один мускул после услышанного.
– А теперь я влюбилась. По-настоящему. Он замечательный. И это пугает меня даже больше, чем тогда, когда я все начинала по расчету. Он стал для меня больше, чем просто «решение проблем». Я смотрю на него и... Я понимаю, что хочу быть с ним не ради выгоды, а ради него самого. И теперь я чувствую вину. Перед Богом, перед ним... Перед самой собой.
Священник слушал молча. Порою казалось, он видит насквозь — все тайное, невысказанное, то, в чем стыдно признаться даже себе. Но именно это и было главным чудом исповеди: здесь не осуждали. Здесь понимали, утешали, давали силы заново начать путь.
– Ты боишься, что твои чувства нечисты из-за того, с чего все начиналось? – наконец задал вопрос ксендз.
– Да... Я думаю, вдруг моя любовь — это просто благодарность? Или зависимость? Или что-то еще неправедное?
Священник выдержал паузу, словно подбирая слова. Эва сидела в ожидании и чувствовала, как у нее подрагивают пальцы – то ли от холода, то ли от страха услышать ответ на свой вопрос.
– Господь видит не только то, с чего ты начала, но и куда пришла. Иногда путь к настоящей любви начинается не с возвышенных чувств, а с человеческой слабости. Ты пришла к нему не по любви, но теперь ты любишь. Не это ли милость Божия?
– Но мне кажется, что я недостойна этой любви... – прошептала Баккер едва слышимо.
– Никто не достоин любви, если смотреть с точки зрения заслуг. Любовь – это дар. И когда она приходит в сердце, очищает его, делает способным на жертву, на верность, на истину – это уже не обман. Это благодать. Ты не должна себя казнить за то, что Господь обратил твои намерения. Он не отвергает тех, кто начал с малого, но пришел к большему. Ты любишь – значит, ты жива. Значит, ты готова не брать, а отдавать. Это и есть суть брака. Если ты действительно любишь – скажи об этом. Не бойся открыться.
Девушка почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы радости. Ей казалось, что она совершает большой грех и ей теперь ни за что не отмыться от него. Но пути Господа неисповедимы.
– Спасибо, отец... Мне казалось, я пришла с тяжелым грехом. А вы показали, что я пришла с живым сердцем.
Когда слова иссякли, священник произнес:
– Ego te absolvo ab peccatis tuis... (Я отпускаю тебе грехи твои...) Во имя Отца и Сына и Святого Духа.
– Аминь, – едва слышно отозвалась она, крестясь.
В кабинку ворвался луч света – это священник чуть подвинул шторку. Теперь можно было отбросить груз, который тянул вниз. На сердце стало легче, будто невидимые крылья расправились за спиной.
Эва открыла дверь, и яркий свет хлынул навстречу, как призыв идти дальше. Ступив на пол храма, она снова осенила себя крестным знамением, теперь уже с другими помыслами – мир, чистота, вторая попытка жить по-другому.
Церковь приняла ее обратно в свое лоно – со всеми грехами, сомнениями, надеждами. И в этом был главный ее секрет: никто не оставался здесь чужим. Каждый, кто переступал порог, уносил с собой частицу вечного света, горящего перед алтарем.