Глава 22. Томас
Томас сидел в машине и смотрел на дом Хайди Блом – девушки, которая так же, как и его Эва, пострадала от рук Бьерна Хансена. Другую жертву, Фриду Ульрих, Аксель взял на себя. И как только их встреча состоялась, настал черед прокурора.
Разговор с Хайди выдался одним из самых тяжелых за всю карьеру Тома. Когда-то она была подающей надежды фигуристкой, а теперь ездит на инвалидной коляске, потому что Бьерн в порыве ярости столкнул ее с лестницы и ушел. Перешагнул через нее и захлопнул дверь, оставив лежать на холодном полу. Блом лежала без сознания до самого вечера, пока ее не нашла вернувшаяся с работы мать.
Сначала девушка соврала врачам, что у нее закружилась голова и она сама упала с лестницы. Причина лжи – страх. Очнувшись в больнице, на нее нахлынули воспоминания, как обезумевший от гнева возлюбленный бьет ее головой об стену, а затем швыряет, как надоевшую игрушку, вниз со второго этажа. В тот момент ей казалось, что Бьерн хочет убить ее. И если она посмеет обратиться за помощью, то он обязательно вернется и закончит начатое.
Но после страха пришла ярость. Хайди мечтала разрушить жизнь бывшего так же, как он сломал все – ее надежды, планы. Он лишил ее будущего. Она и раньше писала на него заявления, но всякий раз забирала, когда он приползал к ней на коленях и молил о прощении.
Девушка грезила об этом очень долго. Даже сейчас, когда она общалась с Томасом, клялась, что в этот раз доведет дело до конца. Единственное, что ее останавливало – отсутствие денег. Кредит, который она взяла ради Бьерна, и ее инвалидность сильно сказались на финансовом положении семьи Блом.
Томас едва сдерживал эмоции при разговоре с Хайди. Он пообещал помочь всем, чем сможет, сказал, что не возьмет за это ни гроша. А сам поверить не мог, что его падчерица все это время скрывала этот ужас.
– Господи, ну как же так... Как она могла молчать столько времени? Эва... Да какая к черту падчерица, родная дочь. Сколько лет я ее знаю? Пятнадцать? И все эти годы думал – вот она, моя кровиночка. Всегда рядом, всегда всем делилась... Или мне так казалось? – говорил Уле сам себе.
Все это время ему так хотелось обсудить это с женой, но он сжимал зубы и терпел. Сейчас он не может ей рассказать. Это ее убьет. Линда ведь сама защищала Бьерна, когда Томас почувствовал неладное.
– Этот подонок... Руки бы ему оторвать по локоть, – прорычал мужчина, вспомнив козлиное лицо Хансена. – Как он вообще посмел прикоснуться к ней? А она... Она жила с этим. Ходила рядом, улыбалась мне, спрашивала, как дела на работе. А внутри – ад. А я?.. Я был слеп. Слепой идиот. Неужели ничего не замечал? Ни разу? Ни одного странного взгляда, ни одной заминки в голосе? Когда она стала реже смеяться? Когда начала носить эти дурацкие кофты с длинным рукавом даже летом? Списывал на моду, на усталость, на что угодно... Только не на то, что ребенок страдает. Мой ребенок.
Прокурор сжал руль так, что костяшки побелели. Он зажмурился, а когда открыл глаза, в отражении зеркала заднего вида заметил свое уставшее лицо и грустный взгляд. Сейчас он больше всего жалел о том, что не может поговорить с Эвой с глазу на глаз. Только лишь монолог, который не даст ответа ни на один вопрос.
– Почему не сказала? Не доверяла? Мне? Человеку, который читал ей сказки на ночь, учил кататься на велосипеде, ходил с ней в зоопарк? Боялась? Чего? Что я разозлюсь? Да я бы землю рыл, я бы его в асфальт закатал, только скажи! Что, я не пойму? Что осужу ее? За что?! За то, что ей больно?
Впервые за много лет мужчина заплакал. За все годы работы Уле видел многое, от чего у обывателей могла случиться истерика. Однако то, что происходит сейчас, гораздо сложнее. Он чувствовал свою вину. В день свадьбы с Линдой он пообещал от любых напастей беречь и ее, и Эву, но, видимо, не сдержал слово. В голову пришла крамольная мысль. Может, все это время только он считал ее родной?
– Считала, что я не имею права знать? Что я все-таки не отец, а отчим? И в самый страшный момент выбрала молчать, потому что я не тот? Это хуже всего. Хуже злости на этого ублюдка. Хуже собственного чувства вины. Ощущение, что все эти годы близости, вся моя любовь – это была какая-то игра, фальшивка, раз в такой момент она не смогла опереться на меня. Я был готов весь мир перевернуть ради ее улыбки.
Он растер по лицу слезы, стараясь медленно дышать, чтобы хоть немного успокоиться. Единственное, что давало надежду, так это то, что Эва теперь в надежных руках. Кристиан этот, может, и сын его злейшего врага, но явно не самый плохой человек, раз полез в драку, чтобы отстоять честь Эвы.
Томас разблокировал телефон. На заставке были трое – Линда, Эва и он, одетые в рождественские наряды. Счастливые, в предвкушении праздника. Девушке тогда было 17. И только сейчас Уле показалось, что взгляд у нее, несмотря на улыбку, слишком взрослый. Как будто уже тогда у нее внутри что-то сломалось.
– Эта пропасть между нами... – прошептал мужчина, сжимая в руках смартфон. – Эва не знает, что я знаю. И обеим нам неловко от этой ее тайны, которая стала явной. И от моей слепоты.
Прокурор посмотрел на чистое небо. Сейчас он как никогда сильно ощущал присутствие Бога рядом с собой. Он отложил телефон и сложил руки в молитве.
– Господи, дай ей сил. И мне сил, чтобы понять и простить. Себя – за то, что не увидел. Ее – за то, что молчала. Хотя прощать ее не за что, она жертва... Но эта боль от ее молчания... Она сидит занозой. Как будто часть меня обманули. Ту часть, которая была уверена, что я – ее защита. Ее опора. Ее папа, – он вздохнул. – Дай мне шанс все исправить.
Том еще немного посидел в тишине с закрытыми глазами, чтобы вернуть ясность ума. Этот разговор с самим собой может и не дал никаких ответов, зато подарил возможность ненадолго утихомирить ту бурю, что бушевала внутри. Сейчас Уле был полон решимости отправить Бьерна в тюрьму на самый максимальный срок. Он успокоится только тогда, когда его падчерица сможет не бояться выходить на улицу, когда все обманутые Хансеном девушки будут отомщены, а кредиторы спишут долги по решению суда. А до тех пор он будет бороться за справедливость с тройной силой. И никто не сможет встать на его пути.