ГЛАВА 1. Цель
Пятница, вечер, трасса на Хайалиа.
Алисия ведёт машину и считает столбы. Один, два, три, четыре.
Глупое занятие. Бессмысленное. Но оно помогает не думать. Не думать о том, что она не видела Тома четырнадцать дней. Не думать о том, что он мог вырасти за это время на сантиметр - или на целую жизнь. Не думать о том, что скажет мама. Не думать о том, что скажут её собственные руки, которые уже забыли, каково это - гладить сына по голове, а не сжимать рукоять пистолета.
Пять, шесть, семь.
За окном проплывает Майами - тот самый, не открыточный, а настоящий. Пальмы с облупившимися стволами, похожие на старых солдат, доживающих век. Разноцветные домики, раскрашенные так ярко, будто жители пытаются перекричать свою бедность. Вывески на испанском, запах жареных бананов из придорожных кафе, музыка, льющаяся из открытых окон. Сальса. Бачата. Что-то про разбитое сердце.
Здесь не пахнет деньгами. Здесь пахнет жизнью. Настоящей, громкой, голодной, счастливой. Здесь живут те, кто не прячется. Те, кто не убивает по ночам.
Алисия сжимает руль крепче.
Восемь, девять, десять.
Она останавливается на светофоре и смотрит на свои руки. Чистые. Спокойные. Длинные пальцы, короткие ногти без лака - мешающего слоя, который может оставить след. Красивые руки. Так говорил Маркус в первый день, когда увидел, как она разбирает пистолет с закрытыми глазами.
«У тебя руки пианистки, - сказал он тогда. - Только играешь ты другую музыку».
Она не пианистка. Она - та, кто четыре дня назад держала оружие. Та, кто сделала всё чисто, быстро, профессионально. Та, чьи руки отправили очередного мужчину, имени которого она уже не помнит, туда, откуда не возвращаются.
Она помнит только его лицо. Их лица она всегда запоминает. На всякий случай. Чтобы знать, кого встретит в кошмарах.
В ту ночь ей приснился Том.
Зелёный.
Она нажимает на газ.
Дом мамы - всё та же квартира в старом районе, которую Алисия купила пять лет назад.
Тогда, когда впервые получила деньги, которые пахли кровью, но позволяли не бояться за завтрашний день. Тогда это казалось победой. Первой настоящей победой в жизни, которая до этого только отнимала.
Теперь эта квартира кажется клеткой. Красивой, чистой, уютной клеткой, в которой она оставила своё сердце. И оно бьётся там, без неё, в груди маленького мальчика, который спит в комнате с динозаврами на обоях.
Она паркуется у подъезда. Глушит двигатель. Сидит минуту, две, три.
В машине пахнет кожей и её одиночеством. Этим запахом пропитано всё: сиденья, ремни безопасности, её куртка, её волосы. Она возит его с собой везде, как напоминание, что дома у неё нет. Есть только точки на карте: одна, где она спит, другая, где она убивает, третья, где её ждут.
Снаружи - вечерний Майами. Детский смех с площадки. Мяч стучит об асфальт. Кто-то зовёт ужинать. Жизнь, в которой у неё нет места.
Она выходит.
Лифт сломан. Как всегда. В этом доме лифт ломается с завидной регулярностью, и каждый раз Алисия думает: надо бы перевезти их в место с нормальным лифтом. А потом вспоминает, что мама не хочет переезжать. Что здесь у неё подруги. Что здесь Том ходит в школу, где его знают. Что здесь - их жизнь. А её жизнь начинается там, за порогом.
Третий этаж пешком. Ступени знакомы до миллиметра. Она считает их, как считала столбы. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять.
На площадке пахнет чужими ужинами. Где-то жарят лук - так, что слезятся глаза. Где-то ссорятся - мужской голос перекрывает женский, и Алисия невольно сжимает кулаки. Где-то смеются - заливисто, по-детски, и у неё сжимается сердце.
Она стоит перед дверью. Зелёная краска облупилась у ручки - мама всё собирается покрасить, но всё никак. Ручка холодная. Металл отдаёт в ладонь знакомым холодом, похожим на холод оружия.
Алисия держит её и не нажимает.
В груди тяжело. Каждый раз одно и то же. Каждые две недели она стоит здесь, как перед казнью, и не может сделать шаг.
Она всегда боится этого момента. Не самого разговора с мамой. Не того, что Том опять спросит, почему её так долго не было. Она боится увидеть в его глазах то, что видит в своих каждое утро, - пустоту. Ту самую пустоту, которая появляется, когда слишком долго ждёшь и перестаёшь верить.
Дверь открывается раньше, чем она успевает нажать.
На пороге стоит мама.
Миссис Гринтон - пятьдесят с хвостиком, седые волосы, которые она упрямо не красит, и глаза, которые видят слишком много. Она всегда знала, когда дочь врёт. Знала, когда та впервые поцеловалась с мальчишкой. Знала, когда та забеременела, ещё до того, как Алисия нашла в себе силы сказать.
Знала и молчала. Ждала, когда дочь сама придёт.
Она и сейчас знает. Всё знает. Про каждую ночь, про каждый выстрел, про каждую каплю крови на её руках. Но молчит. Потому что любит.
На маме тот самый халат. Синий, в цветочек, вытертый на локтях до белых ниток. Она в нём встречает только самых близких. Для чужих у неё есть другой, приличный. Для Алисии - этот. Знак: ты своя. Ты дома. Даже если тебя нет годами.
- Стоишь? - спрашивает мама.
Голос у неё хрипловатый. Курит, хотя обещала бросить. Алисия покупает ей пластыри, конфеты, книги про здоровый образ жизни - бесполезно. Мама говорит: «В моём возрасте уже можно».
- Стою.
- Заходи. Ужин стынет.
Мама отступает вглубь коридора, и Алисия наконец переступает порог.
В прихожей всё по-старому. Вешалка, на которой висят две куртки - мамина и Тома. Маленькие кроссовки в углу - стоптанные, с динозаврами на липучках. Зеркало в деревянной раме, в котором Алисия видит себя и каждый раз вздрагивает: слишком худая, слишком бледная, слишком чужая для этого дома.
В квартире пахнет пирогом. Яблоки, корица, тесто. Запах детства. Запах дома. Запах, от которого у неё каждый раз сжимается горло так, что хочется задохнуться.
Здесь пахнет жизнью. Там, снаружи, пахнет смертью. А я стою между ними и не знаю, где моё место.
- Том! - кричит мама в глубину квартиры. - Там мама пришла!
Тишина.
Алисия снимает кроссовки. Медленно, стараясь растянуть момент. Ставит сумку в угол - тяжёлую, с ноутбуком и документами, за которыми никто не должен увидеть правду. Идёт по коридору мимо фотографий на стенах.
Том в роддоме - крошечный, красный, с кулачками у лица. Она помнит этот день. Помнит, как смотрела на него и думала: «Я не справлюсь. Я сама ребёнок. Как я выращу этого?»
Тому год - сидит в манеже, улыбается беззубым ртом. Тогда она ещё жила с ними. Тогда она ещё верила, что всё будет хорошо.
Тому три - с ней на пляже. Она смеётся, запрокинув голову, ветер раздувает её русые волосы. Никто не знает, что этой же ночью она убьёт первого человека. Что через неделю подпишет контракт, который разделит жизнь на «до» и «после».
Она заходит в гостиную.
Том сидит на диване с планшетом. Уткнулся в экран, не поднимает головы. Русые волосы отросли, упали на лоб, закрывают брови. Он похож на неё. До дрожи. До боли. Каждая чёрточка - её. И это самое страшное: видеть себя в нём и понимать, что она делает с ним, просто исчезая.
Ноги в смешных носках с динозаврами почти достают до пола. Она помнит время, когда он болтал ими в воздухе, не дотягиваясь. Помнит, как он смеялся, когда она щекотала его пятки.
Вырос. Определённо вырос.
Алисия стоит посреди комнаты и не знает, что делать с руками. Засунуть в карманы - будет выглядеть отстранённо. Скрестить на груди - закрыто. Опустить вдоль тела - беззащитно.
Всё не то.
- Том, - зовёт она.
Он поднимает голову.
Зелёные глаза. Её глаза. Смотрят на неё из чужого, почти незнакомого лица. Девять лет - это много. Это три тысячи дней без неё рядом. Это бесконечность ожиданий, которые не оправдались.
- Привет, мам, - говорит он.
Спокойно. Ровно. Без радости. Без обиды. Просто констатирует факт: мама пришла. Как будто она выходила в магазин за хлебом, а не пропадала на две недели. Как будто её отсутствие - такая же норма, как присутствие.
Алисия подходит к дивану. Садится рядом. Расстояние - полметра. Между ними - пропасть.
Она хочет обнять его. Прижать к себе, вдохнуть запах его волос, почувствовать, что он всё ещё её. Но что-то останавливает. Страх, что он отстранится. Страх, что в его глазах мелькнёт та же пустота, с которой она живёт сама.
Он уже большой. Он уже не тот малыш, который тянул к ней ручки по утрам и плакал, когда она уходила. Теперь он не плачет. Просто смотрит.
- Как ты?
- Нормально.
- В школе как?
- Нормально.
Том откладывает планшет. Медленно, с расстановкой, как будто решает, стоит ли вообще тратить на неё время. Смотрит долгим, изучающим взглядом. У него её привычка - хмурить брови, когда думает. И её молчаливость. И её умение прятать чувства глубоко внутри.
- Ты надолго? - спрашивает он.
Вопрос бьёт под дых. Так, что перехватывает дыхание.
Что ему ответить? Что я уеду, как всегда? Что он снова останется с бабушкой и вопросом, почему у всех мамы есть, а у него - только по выходным?
- До воскресенья, - отвечает Алисия. - Вечером уеду.
Том кивает. Берёт планшет обратно. Палец скользит по экрану, запуская игру.
- Понятно.
В этом «понятно» помещается всё: годы ожидания, сотни несбывшихся обещаний, тысячи ночей, когда он просыпался и не слышал её голоса. В этом «понятно» - приговор. Тихий, спокойный, окончательный.
В дверях появляется мама.
- Идите есть, - говорит она тоном, не терпящим возражений. И добавляет мягче, глядя на Тома: - Том, мой руки.
Том слезает с дивана и идёт в ванную. Проходит мимо Алисии, даже не взглянув. Она смотрит ему вслед. Он уже почти по плечо ей. Когда успел? Когда она перестала замечать, как растёт её собственный сын?
Мама садится рядом. Кладёт руку на её ладонь. Тёплая, шершавая, родная. Пальцы сжимаются, передавая тепло, которого Алисии так не хватает в её холодной квартире.
- Он скучал, - тихо говорит мама. - Не показывает, но скучал. Всю неделю считал дни.
- Я знаю.
- Злится. На тебя. На меня. На весь мир.
- Я знаю.
- Алисия...
- Мам, пожалуйста.
Мама замолкает. Она всегда замолкает, когда Алисия просит. Потому что знает: дочь не расскажет. Потому что знает: то, чем дочь занимается, нельзя рассказывать. Потому что слишком любит, чтобы давить. Потому что помнит ту ночь, когда Алисия пришла к ней, шестнадцатилетняя, с двумя полосками на тесте, и сказала: «Я не знаю, что делать». Она не спросила тогда, как это случилось. Просто обняла. И сейчас не спрашивает.
- Пойдём есть, - говорит мама и встаёт.
За ужином Том молчит.
Ест пирог, смотрит в тарелку, изредка бросает взгляды на Алисию. Изучает её. Как чужого человека. Как гостью, которая приходит раз в две недели и уходит, оставляя после себя пустоту.
Алисия пытается говорить. Про школу, про друзей, про то, не нужны ли ему новые кроссовки. Том отвечает односложно. «Нет», «нормально», «не надо».
Мама шумно двигает чашками, наливает чай, подкладывает всем добавки. Создаёт видимость обычного вечера. Шумом заполняет тишину, которая иначе заползла бы во все углы.
Но обычности нет. Есть напряжение, которое висит в воздухе, густое, как сироп. Его можно резать ножом. Можно пить ложками. Можно захлебнуться.
Алисия смотрит на Тома и пытается вспомнить, каким он был в четыре года. Когда она ещё жила с ними. Когда каждое утро начиналось с его объятий. Он просыпался раньше неё, перебирался через бортик кроватки, бежал босыми ногами по холодному полу и забирался к ней под одеяло.
«Мама, - шептал он, - я соскучился».
Она спала с ним рядом каждую ночь. А теперь видит его раз в две недели и не знает, о чём говорить.
Что я делаю? Ради чего? Чтобы он жил в тепле и ел пироги, но забыл, как пахнет моя кожа?
После ужина Том уходит в свою комнату.
- Я почитаю и лягу, - бросает он из коридора.
- Спокойной ночи, - говорит Алисия.
- Ага.
Дверь закрывается. Щелчок замка - тихий, но отчётливый. Она слышит его и понимает: он закрылся. Не дверь - себя.
Алисия сидит за столом и смотрит в остывший чай. Тёмная жидкость, её отражение. Глаза ввалились, под ними тени. Она сама себя пугает.
Мама моет посуду. Вода шумит, ложки звенят, тарелки стукаются друг о друга. Обычные звуки обычной жизни, в которой Алисии нет места. Она здесь чужая. Гость, которого терпят из вежливости и любви.
- Он не всегда такой, - тихо говорит мама, не оборачиваясь. Плечи напряжены, руки в мыльной воде двигаются ритмично. - С соседскими детьми смеётся, бегает. В школе у него друзья. Он нормальный ребёнок.
- Я знаю.
- Просто с тобой... - мама замолкает, подбирая слова. Голос чуть дрожит. Она редко показывает слабость, но сейчас, видимо, не может сдержаться. - С тобой он закрывается. Боится, наверное. Боится привыкнуть, а ты опять уйдёшь.
Алисия молчит.
Что она может сказать? Что не уйдёт? Но она уйдёт. В воскресенье вечером сядет в машину и уедет. Потому что там, в другой жизни, её ждут люди, которые платят деньги. Потому что она подписала контракт. Потому что выхода нет.
Мама выключает воду. Вытирает руки о полотенце, висящее на дверце. Медленно, тщательно, вытирает каждый палец, как будто это ритуал. Поворачивается.
- Ты как?
- Нормально.
- Врёшь.
- Учусь у тебя.
Мама усмехается. Коротко, без веселья. Подходит, садится напротив. Берёт её руки в свои. Ладони тёплые, чуть влажные после мытья. Алисия чувствует каждую морщинку, каждую мозоль.
- Алисия. Я не знаю, чем ты занимаешься. И не хочу знать. Но я вижу твои глаза. Ты устала. Не физически. Ты устала жить так.
- Я живу так, чтобы вы жили хорошо.
- Мы живём хорошо. Но ты - нет.
Алисия смотрит на мамины руки. Натруженные, в мелких морщинах, с выступающими венами. Руки, которые подняли её одну. Которые качали Тома. Которые никогда не били, только гладили. Которые держали её, когда она рыдала после той ночи, не в силах объяснить, что случилось.
- Я справлюсь, мам.
- Ты всегда справляешься. Вопрос - ценой чего.
Мама не ждёт ответа. Встаёт, убирает со стола. Алисия остаётся сидеть.
Ценой всего. Ценой себя.
Ночью Алисия не спит.
Лежит на диване в гостиной, смотрит в потолок. На нём трещина - старая, ещё с тех пор, как они въехали. Мама всё собиралась вызвать мастера, но так и не вызвала. Теперь Алисия смотрит на эту трещину и думает, что она похожа на её жизнь - длинная, извилистая, ведущая в никуда.
В комнате Тома тихо. Мама храпит за стеной - она всегда храпит, когда устаёт. Ритмично, привычно, по-домашнему.
Телефон вибрирует на журнальном столике.
Алисия тянется, берёт. Экран светится в темноте, освещая её лицо. Глаза щурятся от резкого света.
Маркус.
«Привет, дочка. Знаю, что ты у своих. Не хотел беспокоить, но дело срочное. Завтра с утра заеду, поговорим. Ничего страшного, просто появился интересный заказ. Посмотришь - решишь. Отдыхай пока. Целую».
Она смотрит на сообщение. Читает дважды. Трижды.
Маркус никогда не пишет просто так. Если он говорит «заеду», значит, дело действительно важное. И если он называет заказ «интересным», значит, там что-то необычное.
Интересный. Это может означать всё что угодно. Сложный. Опасный. Связанный с кем-то, кого я знаю. Или с кем-то, кого мне будет жаль убивать.
Она убирает телефон. Смотрит в потолок. Трещина там же.
Интересный. Интересно, что бы сказал Том, если бы узнал, что его мама считает убийства «интересными»?
Встаёт, идёт к комнате Тома. Тихо открывает дверь. Петли чуть скрипят, но она знает, как открывать без звука - научилась за годы.
Лунный свет падает на кровать. Том спит, раскинув руки в стороны. Русые волосы разметались по подушке, один завиток упал на лоб. Губы чуть приоткрыты. Дышит ровно, спокойно. Во сне он выглядит младше. Беззащитнее. Таким, каким она его помнит.
Алисия садится на пол рядом с кроватью. Как тогда, пять лет назад. Как тысячи ночей до этого. Колени поджаты к груди, спина опирается о стену.
Она смотрит на сына.
В голове - каша.
Он спит. Он не знает, что я здесь. Не знает, что я смотрю на него и думаю о том, как сильно люблю. Не знает, что ради него я готова на всё. На убийство. На смерть. На то, чтобы никогда не возвращаться.
А если я не вернусь однажды? Что тогда? Мама вырастит. Мама справится. Но он будет знать, что его мама ушла и не пришла. Он будет ненавидеть меня. И будет прав.
Я не хочу, чтобы он меня ненавидел. Я хочу, чтобы он знал: я люблю его. Больше жизни. Больше себя. Больше всего, что есть на этом свете.
Но как объяснить это девятилетнему мальчику, который видит маму раз в две недели и уже перестал верить её обещаниям?
- Я люблю тебя, - шепчет она в темноту. - Ты даже не представляешь, как сильно.
Голос срывается. Она давно не плакала. Разучилась. Но сейчас горло сжимает так, что хочется завыть.
Том вздыхает во сне. Поворачивается на другой бок. Рука свешивается с кровати, почти касаясь её плеча.
Алисия замирает.
Смотрит на эту руку. Маленькую, но уже не младенческую. С длинными пальцами, как у неё. С царапиной на локте - где-то упал, играя.
Она протягивает свою руку. Осторожно, боясь разбудить, касается его пальцев. Тёплые. Живые.
Я убиваю людей. Мои руки в крови. Но сейчас они касаются тебя. И это единственное, что имеет значение.
Она сидит так час. Два. Пока за окном не начинает светать.
Утро субботы.
За завтраком Том чуть теплее. Может, выспался. Может, просто привык, что она здесь. Спрашивает, как у неё дела на работе.
- Ловишь плохих людей? - уточняет он.
- Ловлю, - кивает Алисия.
- А они правда плохие?
Вопрос застаёт врасплох.
- Что?
- Те, кого ты ловишь. Они правда плохие? Или просто не повезло?
Алисия смотрит на сына. Девять лет. А он уже задаёт вопросы, над которыми она сама перестала задумываться.
Плохие? Хорошие? Я убиваю тех, за кого платят. Я не знаю, плохие они или нет. Я знаю только, что у них есть враги с деньгами.
- Плохие, - говорит она твёрдо. - Очень плохие.
Том кивает. Устраивает его этот ответ? Или он просто не хочет спорить?
Она рассказывает про ФБР - ту часть, которую можно. Про то, как ищут преступников по базам данных, как анализируют улики, как составляют фотороботы. Том слушает, кивает. В его глазах мелькает что-то похожее на уважение.
- Круто, - говорит он. - Ты как в кино.
- В кино всё проще, - улыбается Алисия.
- А ты стреляешь?
Пауза.
- Учусь, - осторожно отвечает она. - На полигоне.
- Класс. А меня научишь?
- Когда подрастёшь.
Том улыбается. Впервые за эти выходные. Улыбка у него кривая, как у неё. Один уголок губ поднимается выше другого.
Алисия чувствует, как внутри что-то оттаивает.
В одиннадцать звонок в дверь.
Мама открывает. На пороге - Маркус.
Он в светлой рубашке с коротким рукавом, светлых брюках, с неизменной улыбкой на лице. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад. В руках - пакет с пончиками и коробка сока. Он всегда приходит с гостинцами. Всегда улыбается. Всегда делает вид, что всё хорошо.
- Миссис Гринтон, вы всё хорошеете, - говорит он, целуя маму в щёку. - А где мой любимый мальчик?
Том выбегает в коридор. Маркус подхватывает его на руки, кружит, хотя Том уже большой для такого. Том смеётся. Заливисто, по-настоящему. Впервые за эти сутки.
- Дядя Маркус! А вы пончики принесли?
- А как же! Без пончиков я не хожу. Ты же знаешь: дядя Маркус без пончиков - не дядя Маркус.
Том хохочет. Обнимает его за шею.
Алисия смотрит на них и улыбается. Маркус - единственный мужчина, которому Том доверяет. Единственный, кого впустили в их маленький мир. Единственный, кто приходит не раз в две недели, а чаще. Кто звонит Тому по вечерам. Кто спрашивает про школу и про динозавров.
Маркус опускает Тома, подходит к Алисии. Обнимает. Крепко, по-отечески. От него пахнет одеколоном и кофе. Привычно. Спокойно.
- Как ты, дочка?
- Нормально.
- Врёшь, - он отстраняется, смотрит в глаза. В его взгляде - всё понимание мира. - Но ладно. Потом поговорим.
Он подмигивает. Идёт на кухню раздавать пончики.
Том уходит в комнату с пончиками и соком. Мама на кухне гремит посудой, напевая что-то старое, испанское. Алисия и Маркус выходят на маленький балкон.
Внизу шумит Хайалиа. Субботнее утро в самом разгаре. Дети играют в футбол на площадке. Женщины обсуждают что-то у подъезда, размахивая руками. Мужчина в майке чинит старенькую машину, матерясь сквозь зубы.
Жизнь идёт своим чередом.
Маркус достаёт телефон. Листает, показывает ей экран.
- Взгляни.
На фото - мужчина. Брюнет. Волосы чуть длиннее, чем обычно носят, зачёсаны назад. Голубые глаза - светлые, почти прозрачные. Красивое лицо, но не кукольное, а с характером. Скулы, волевой подбородок, лёгкая небритость. Одет дорого, но сдержанно: тёмный пиджак, белая рубашка без галстука. Стоит у яхты, смотрит в сторону, чуть улыбаясь. На заднем плане - океан, пальмы, чужая красивая жизнь.
Алисия смотрит на фото дольше, чем нужно.
Что-то в нём есть. Что-то, что заставляет задержаться взглядом.
- Кто это?
- Грей Питерсон. Двадцать восемь лет. Сын владельца судоходной компании «Nordic Star». Миллионы, яхты, благотворительность, больницы строит. Ангел во плоти.
Маркус говорит это с лёгкой усмешкой. Он всегда так говорит, когда знает правду.
- Но?
Маркус смотрит на неё. В его глазах - предупреждение. Он редко бывает серьёзным, но сейчас серьёзен.
- Но на самом деле - наследник мафиозного клана. Самый молодой и самый опасный из всех. Его семья контролирует половину портов Майами. Официально - бизнесмены. Неофициально - то, о чём лучше не знать.
Алисия берёт телефон. Увеличивает фото.
Глаза у него действительно красивые. Голубые. Такие бывают у людей, которые не знают, что такое страх. Или у тех, кто научился его прятать так глубоко, что никто не найдёт.
Она рассматривает его лицо. Ищет слабые места. Привычка.
Куда стрелять, если придётся? В висок. Под челюсть. Между глаз. Но сначала нужно подобраться.
- Заказ?
- Да. От конкурентов. Хотят убрать, пока он не стал слишком сильным. Сумма - двести пятьдесят.
Алисия поднимает бровь.
- Много.
- Работа сложная. Он охраняется лучше президента. И живёт так, что не подобраться. Яхта, особняк, бронированные машины. Но ты у нас умная. Придумаешь что-нибудь.
Она смотрит на фото.
Интересно, какой он в жизни? Улыбается часто? Любит кого-нибудь? Боится чего-нибудь? Или живёт как бог, не зная, что каждая минута может стать последней?
- Досье скинешь?
- Уже скинул. Посмотришь, подумаешь. Времени - неделя. Соглашайся или отказывайся, но решение нужно принять до пятницы.
Алисия кивает.
Маркус кладёт руку ей на плечо. Тяжелая, тёплая ладонь. Отеческая.
- Ты как вообще? Я серьёзно.
- Устала, - говорит она тихо. - От всего.
- Я знаю. - Он сжимает плечо. - Но ты сильная. Ты справишься.
- Маркус... - она смотрит на него. - Спасибо, что приехал. Том рад.
- Том - это святое. И ты - тоже. Помни: что бы ни случилось, я рядом.
Она обнимает его. Коротко, но крепко. Вдыхает запах одеколона. Чувствует себя на секунду защищённой.
- Я знаю.
Вечером, когда Алисия собирается уезжать, Том выходит в прихожую.
Стоит в своих носках с динозаврами, смотрит, как она завязывает кроссовки. Молчит. Просто стоит и смотрит.
Алисия чувствует его взгляд кожей.
- Мам.
Она поднимает голову.
- Ты приедешь через две недели?
Сердце пропускает удар.
- Да, зайчик. Обязательно.
- Обещаешь?
Она смотрит в его зелёные глаза. Свои глаза. В них - надежда. И страх, что она снова не приедет. И любовь, которую он так старательно прячет.
Я обещаю. Я всегда обещаю. Но однажды могу не сдержать слово.
- Обещаю.
Том подходит. Обнимает её сам. Впервые за эти выходные.
Он прижимается к ней, утыкается носом в куртку. Руки обхватывают талию. Крепко. Как будто боится, что она исчезнет прямо сейчас.
- Я буду ждать, - шепчет он в плечо.
Алисия зажмуривается. Сжимает зубы, чтобы не разреветься.
Целует его в макушку. Вдыхает запах - уже не молока, а чего-то другого, взрослого. Шампунь. Мыло. Улица. Жизнь. Но всё ещё своего. Самого родного на свете.
- Я люблю тебя, маленький.
- И я тебя, мама.
Она отстраняется. Смотрит на него. Хочет запомнить каждую чёрточку. Русые волосы, зелёные глаза, веснушки на носу, шрам на подбородке - упал с велосипеда в прошлом году.
- До встречи.
- До встречи.
Она выходит в подъезд. Закрывает дверь. Стоит минуту, прижавшись лбом к холодной зелёной краске.
В груди разрывается.
Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Но сколько ещё он будет ждать? Сколько ещё я смогу уходить?
Потом идёт к машине.
Ступени. Двадцать пять вниз. Лифт сломан - всё так же. Холл. Улица. Вечерний воздух, пахнущий океаном и выхлопами.
Она садится в машину. Заводит двигатель. Смотрит на окна третьего этажа. В одном из них - силуэт. Маленький. Том стоит и смотрит, как она уезжает.
Она нажимает на газ.
В машине достаёт телефон. Открывает досье, которое скинул Маркус.
Грей Питерсон.
Двадцать восемь лет.
Голубые глаза.
Сын мафии.
Цель.
Она листает фото. Вот он на яхте. Вот на благотворительном ужине. Вот с отцом - мужчиной с тяжёлым взглядом и седыми висками. Вот один, на фоне заката. Смотрит вдаль. О чём думает?
Интересно, ты хороший человек, Грей Питерсон? Или просто умело притворяешься? Имеет ли это значение? Я убивала и хороших. Платили - убивала.
Она останавливается на светофоре. Смотрит на его лицо на экране.
У тебя глаза, в которые можно провалиться. Интересно, ты знаешь об этом? Используешь? Или тебе всё равно, кто на тебя смотрит?
Зелёный.
- Ну здравствуй, - шепчет Алисия. - Посмотрим, что ты за человек.
Она убирает телефон и выезжает в ночной Майами.
Там, где её ждёт работа.
Там, где она убивает.
Там, где нет места ни для кого.
Но скоро там появится он.