Глава 30. Ненасытный монстр.
В тишине личной каюты на «Серебряном Драконе», нарушаемой лишь мягким гулом двигателей и ровным дыханием Эвандера, Вассаго позволил себе, наконец, расслабиться. Его омега, теперь уже чистый и переодетый в мягкую одежду, спал глубоким, исцеляющим сном у него на груди, пригревшись под подбородком. Одна рука Маршала крепко обнимала его за спину, другая почти бессознательно гладила шелковистые черные волосы. Облегчение было таким всепоглощающим, что от него ломило кости, а мышцы ныли. И именно из этой глубины, как тёмная, маслянистая вода со дна, стали всплывать обрывки воспоминаний. Не тогда, когда он боролся с ними, а сейчас, когда можно было не сражаться, когда худшее уже было позади, и память вытаскивала на свет занозы тех ужасных часов...
Он вспоминал с кристальной и такой болезненной ясностью, как воздух вдруг стал густым и тяжёлым, как будто перед грозой. Его инстинкт и инстинкт Роджера сработали синхронно — они обменялись взглядом, и Го уже двигался, не думая. Он резко притянул Эвандера, вжал его в себя спиной, своими руками создав живой щит между омегой и невидимой ещё угрозой. В тот миг он чувствовал под ладонью быстрое биение сердца Эвана, слышал его короткий вздох. Он был рядом с ним. В безопасности.
Потом — синяя, беззвучная вспышка, от которой потемнело в глазах. Не взрыв, а волна, погасившая все огни и сбившая с ног на землю Кассиана с его охраной. Электромагнитный импульс. Профессионалы. И из теней, как тараканы из щелей, повалили они. В простой форме, без опознавательных знаков, но их движения... Слаженные. Солдатские.
Его собственная аура ударила наружу почти рефлекторно, сокрушительным прессом, укладывая первых нападавших, одним движением заводя омегу за собственную спину. Он сознательно сдерживался, заставляя ауру работать точечно.
"Выявить заказчика. Не убивать. Не спугнуть." — крутилось тогда в его голове.
Рядом Тристан и Роджер смыкали круг, их тела были живым барьером справа. Го метался в эпицентре, его сознание было разделено: одна часть анализировала атаку, другая — как тончайший радар — была прикована к точке за его спиной. Там был Эван. Он чувствовал его присутствие, как чувствуют собственное дыхание. Всё было под контролем.
А потом — пустота.
Не телесная, а... ментальная. Та самая нить, что связывала его с Эваном, натянулась до предела и — оборвалась. Он почувствовал это физически, как резкий спазм под рёбрами, как будто ему вырвали часть лёгкого. Он обернулся, уже крича, и мир сузился до одной точки.
Маршал увидел фигуру в грязном комбинезоне, призраком возникшую из тени грузоподъемника. Увидел, как грубая рука в перчатке резко зажала рот его жены. Увидел, как другая обхватывает его талию. И он увидел глаза Эвандера. Широко открытые, но... В них не было страха. Не было той паники, которую он, в глубине души, ожидал и боялся увидеть. В оливковом омуте был ледяной, практически как у бывалого военного фокус. И что-то ещё... Что-то, что Го в тот адреналиновый миг не смог распознать, но что пронзило его холодным ужасом сильнее, чем само похищение.
Сейчас он понимал: "Это был не взгляд жертвы. Это был взгляд... соучастника? Нет. Стратега. Того, кто принял решение, о котором я не знал и Эван не успел рассказать мне..."
Их взгляды встретились на долю секунды. Потом темнота служебного тоннеля поглотила двоих, утягивая в свою утробу.
И тогда раздался звук. Его собственный голос, но такое он издавал только однажды в жизни — в тот момент, когда узнал о смерти родителей. Это был рёв. Не крик ярости, а вопль животной, всесокрушающей боли и беспомощности.
— ЭВАН!
Память подсказывала, что было дальше: яростная, слепая атака, приказы, отданные хриплым, не своим голосом, пустота тоннеля, в которую он смотрел, не видя ничего, но куда уже рванул Тристан. Но сейчас, в тишине каюты, самым ярким, самым жгучим воспоминанием были те самые глаза. Глаза, в которых не было страха.
И сразу же — голоса, врезающиеся в этот рёв.
— Следов нет, Маршал. Чистая работа.
Это был Тристан. Голос ровный и слегка запыхавшийся, но Го видел, как сведены его скулы. Первое, что подумал Маршал: «Тристан их соучастник...» И его интуиция тут же проникла в мысли адъютанта. Хурин бы невиновен...
"Он корит себя. Как и я. Мы все провалили миссию..." — думал в тот момент Вассаго.
— Со стыковочного узла D-7 за последние 15 минут отчалили восемь кораблей. Все — в разные стороны. — отчитался Роджер.
— Восемь? — Го заставил себя дышать, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть через горло.
Паника не поможет. Паника убьёт Эвана.
— Хель. Доки. Всё, что есть по этим кораблям. Сейчас!
Он повернулся к Тристану, и его аура, ещё не утихшая, рванулась вперёд, давя на психику альф рядом: — Проследить за всеми. За каждым.
— Сэр, это рассредоточит силы, — начал Тристан, и Го увидел в его глазах не неповиновение, а ту же самую, леденящую душу тревогу.
Маршал был на грани. На грани того, чтобы сорваться на самого преданного ему ранее человека, но в последний миг перед внутренним взором всплыло другое лицо. Не испуганное, а какое-то... отстранённое. Взгляд Эвандера до нападения. Спокойный. Оценивающий.
"Он что-то понял тогда", — подумал Го сейчас, цепляясь за эту мысль. — "Или что-то задумал..."
— Проработайте все варианты, — выдавил он сквозь зубы, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в руках.
Спустя двадцать минут вечности Хель нарушил тягучее молчание: — Маршал. Один из шаттлов совершил точечный прыжок. Вектор указывает на Снипорт или... пояс Катвайз.
— Катвайз, — мгновенно, почти с ненавистью, отозвался Тристан. — Нейтральная зона. Идеальное укрытие для... передачи заложника.
В голосе адъютанта было волнение и Вассаго прочитал его мысли: "Если его увезли туда... Что они с ним сделают? И что тогда сделаешь ты, Маршал? Сломаешься или спалишь пол-галактики?"
— Роджер, — голос Го прозвучал чужим, металлическим. — Допрашивай нападавших. Лично. Используй всё. Тристан, свяжись со штабом. Выслать разведгруппы к точкам выхода. Приказ: абсолютная скрытность. Никакого контакта.
— Но если они увидят нужный корабль... — начал Тристан.
— НИКАКОГО КОНТАКТА! — рявкнул Го, и его аура вспыхнула неконтролируемым импульсом, заставив всех отшатнуться. — Эвана могут использовать как живой щит. Или...
Он не договорил. Не смог. Мысль о том, что могут прислать доказательство, кусок ткани или палец... Его стошнило прямо там, в углу дока, когда он на секунду отвернулся.
А дальше... тридцать часов и 45 минут ада. Вассаго не вставал с кресла, не отрывая глаз от экранов, по которым расползались ложные следы. Внутри бушевала буря: ярость на себя и леденящий страх за Эвана. Он ловил обрывки разговоров.
— Трис, тебе нужно отдохнуть.
— Пока его нет, отдыха не будет.
Это были Роджер и Тристан. В голосе адъютанта — не злоба, а глубокая, разъедающая усталость и вина.
"Он чувствует, что подвёл меня, — понял Го. — Но это я подвёл всех. Я подвёл Эвана..."
И тогда пришло сообщение. Анонимные координаты.
— Ловушка, — немедленно заявил Тристан, его пальцы уже лежали на оружии.
— Или сигнал о помощи, — возразил Хель, вглядываясь в данные. — Структура кода... имеет сходство с нашими протоколами экстренной связи.
— ОН мог это сделать? — в голосе Тристана прозвучало то самое сомнение, которое грызло и самого Маршала.
Вассаго смотрел на координаты. Туманность Лютика. Глушь в нейтральной зоне. Идеальное место для засады.
— Расчёт времени, — потребовал он, и голос его хрипел от напряжения.
— Прямой курс — 18 часов. Рискованный переход через точку прыжка XJ-03 — восемь, — отчеканил Хель. — Но переход нестабилен, у корабля может не хватить энергии после предыдущих двух прыжков... "Серебрянный дракон" не рассчитан на подобные маневры...
— Каждая минута — риск для него, — тихо, но очень чётко сказал Тристан, смотря не на координаты, а прямо на Го.
И в этот момент все доводы рассудка рухнули. Опыт командующего кричал об опасности, о вероятной засаде, но внутри сидела картинка: Эван, один, в темноте, и каждая лишняя минута — это шанс, что с ним случится непоправимое.
— Восемь часов, — прозвучал его приговор и Вассаго отправил это же в ответ.
И он возненавидел себя за этот выбор, потому что если это ловушка и они погибнут, спасать Эвана будет уже некому.
Когда они все же совершили прыжок недалеко от туманности Лютика, было... подозрительно спокойно... Ни огней. Ни движения. Гнетущая тишина.
— Ловушка. Классическая засада, — прошептал Тристан, и Го с ним согласился.
Сердце леденело. Он готовился к худшему: к ультиматуму на экране, к изуродованному лицу Эвана.
— Маршал, тепловизионные данные... странные... все люди, почти десять тысяч, в центральном ангаре и несколько в отдельных каютах... не двигаются. Абсолютно, — доложил Хель, и в его голосе прозвучало нечто, граничащее с суеверным страхом.
Двери ангара открылись. И на них хлынул... поток плача и аромат сирени с легким шлейфом дождя. Тысячи застывших в агонии людей. Они не атаковали. Они просто страдали.
— Боже правый... — чей-то сдавленный возглас сзади из команды, что прибыла им на подмогу.
"Массовая истерия?" — первая мысль тогда пронзила сознание Вассаго.
— Всех вырубить и арестовать! — скомандовал Маршал, пробираясь сквозь толпу в поисках одного-единственного человека.
Пока ошеломлённые солдаты начинали работу, он уже шёл вперёд, пробиваясь сквозь строй рыдающих тел. Его сердце колотилось теперь не только от страха, но и от безумной, трепетной надежды, основанной на этой чудовищной догадке. Он почти знал, что найдёт. И нашёл...
На мостике, рядом с рыдающим взахлеб Лайтом, сидел его омега. Связанный. С лицом, залитым слезами, с красным носом...
Сейчас он видел этот момент иначе - идеальная картинка спасенной жертвы. И Го, тогда охваченный всепоглощающим облегчением, захотел в это поверить. Он вобрал его в объятия, целуя солёные щёки, шепча слова утешения, пытаясь своим альфа-мурчанием заглушить весь этот кошмар. Эвандер дрожал, хныкал, говорил, как ему было страшно, и Маршал жадно ловил каждое слово, нуждаясь в этой версии.
Еще тогда мысли Роджера показались ему странными: "Что, блять, здесь происходит? Вине рыдает... Все рыдают... Это что-то в воздухе? Какой-то газ? Отравление? Тут же тысяч 10 человек... может, воздействие? Да нееее... ни у кого нет такой силы... даже у Маршала..."
И именно сейчас, в момент воспоминаний, в голове Вассаго, наконец, что-то щёлкнуло. Ледяная логика, задавленная до этого эмоциями, проснулась.
"Анонимный сигнал. Парализованная база. Такая нечеловеческая сила... и тот самый, безстрашный взгляд в доках."
Он невольно крепче прижал к себе спящего Эвандера, почувствовав его тепло, его вес, его феромоны. Он был здесь. Жив. Цел. Вернулся.
И тут, в тишине каюты, чувствуя ровное дыхание омеги у себя на груди, он не мог больше обманывать себя. Правда лежала между ними тяжёлым, невысказанным осознанием. Его Эван, его нежный и хрупкий омега, обладал силой, способной сломить волю армии, и решимостью, чтобы добровольно шагнуть в логово зверя, став приманкой в чужой игре, сделав ее своей.
Вопрос «Кто же ты?» теперь горел в нём с новой силой, смешиваясь с безмерной благодарностью за возвращение Эвандера, за поимку всего ополчения и с тенью нового, более сложного страха. Не за физическую безопасность своего омеги, а за те силы, что тот, возможно, в себе таил и которые мог неконтролируемо использовать снова, но уже по своей воле.
Он опустил губы на макушку Эвана, вдыхая запах сирени.
— Я нашёл тебя, — прошептал он в темноту. — И теперь буду охранять не только тебя, но и все твои тайны. Но, мой хороший... — Его голос стал тише, полным немой мольбы и обещания. — Когда-нибудь ты должен будешь мне довериться, потому что ты важен мне любой. Даже если ты способен на такое... Никогда больше, — прошептал он в тишине, говоря больше для себя, чем для него. — Я не отпущу тебя ни на шаг. И ты... ты расскажешь мне всё... Когда будешь готов.
Только сейчас, когда они отключили глушилки на корабле «Восхождения рассвета», до Маршала смог дозвониться Бернис. Вассаго, хоть и понимал, что Эван скорее всего не проснется сейчас, но все же осторожно выполз из-под теплого тела жены и вышел в коридор, отвечая на звонок. Перед ним появилась голограмма друга, которому доложил об инциденте президент Адении, извиняясь и спрашивая, все ли в порядке, потому что до Маршала и его сопровождающих дозвониться не смог.
И пока Вассаго рассказывал в подробностях о нападении и похищении, ловко лавируя между умалчиванием информации и ложью о своей жене, Эван в каюте начал ворочаться, скидывая с себя одеяло, потому что ему было слишком жарко...
Тишину комнаты нарушило предательство. Не звук, а ощущение — чужое, порабощающее тепло, поднимающееся из тазовых глубин этого уязвимого и слабого тела, вырвало Эвандера из забытья. Всего чуть больше месяца прошло с инцидента в пруду. Всего каких-то несколько недель в этой хрупкой, чужеродной оболочке омеги, а она уже начала диктовать ему свои условия с такой наглостью.
Он перевернулся на кровати, и первый его звук был низким, яростным рычанием — рефлексом альфы, запертого в клетке, которая внезапно загорелась. Рычание тут же сменилось спазмом, и он сжался, охваченный волной отвращения к физиологии и паники.
«Это не я. Это оно. Эта тушка...»
Жар был не просто неприятным — он был оскорбительным. Глубоко внизу, там, где у него, настоящего его, никогда не должно было быть этой... пульсирующей, ноющей пустоты, разгорался кошмарный, влажный огонь. Тело, которому он не собирался подчиняться, уже пыталось подчинить его. Все три года, что предыдущий владелец тела использовал ингибиторы для подавления симптомов, едва сдерживали эту бурю, а теперь, как думал новый владелец тела, после чудовищной встряски из-за частого и длительного переутомления и использования навыков, блокираторы отказывались работать. Природа омеги, которую он не принимал всеми фибрами своей души альфы, требовала расплаты за своё подавление.
— Заткнись. Замри, — прошипел Эван сквозь стиснутые зубы, обращаясь к собственным мышцам, к этой предательской плоти.
Его изящная и тонкая рука дрожала, когда он активировал браслет.
«Диагностика состояния. Нужны факты, а не эти животные ощущения...»
Голограмма вспыхнула перед глазами, данные обрушились на него лавиной.
<Острая фаза течки. Обнаружен: критический гормональный дисбаланс. Ингибиторы: блокированы рецепторами. Рекомендация: немедленное взаимодействие с альфа-партнером для предотвращения аутоагрессии организма.>
Аутоагрессия. Тело будет атаковать само себя, если не получит то, чего хочет. Идеальная, садистски точная метафора его положения.
— Вот же блядство! — хрипло выругался он, и это было проклятие, брошенное в зеркало.
Он схватил кулон, вдавил из него автоинъектор и сделал укол в шею. Едкая прохлада раствора разлилась по венам. Надежда на секунду вспыхнула... и была растоптана.
Волна жара, что обрушилась следом, была втрое сильнее. Ингибиторы не просто не сработали — они подлили масла в огонь, спровоцировав яростный ответ организма, который уже привык к этим химическим оковам. Его кожа запылала, каждая пора источала густой, сладкий, удушающий аромат сирени — запах немощи, запах готовности быть взятым. Для его истинной сути, для альфы, для военного, привыкшего чувствовать запах пороха, пота и крови, этот аромат сейчас был хуже трупного смрада.
«Я не позволю пихать в себя никакой член. Никогда», — мысль пронеслась с ледяной яростью.
Он попытался встать, принять боевую стойку, запустить дыхание цигуна — не для успокоения, а как оружие против собственной физиологии. Его дух, не сломленный, лишь загнанный в эту жалкую форму, восстал. Эван концентрировался на каждом вдохе, представляя, как сжигает изнутри эту постыдную влажность между ног, этот зуд, но тело оказалось сильнее. Оно было чужим, враждебным и бесконечно слабым. Тело омеги предательски намокало, пульсировало, жаждало.
Ярость начала тонуть в отчаянии. Он сорвал с себя одежду... не в порыве страсти, а в приступе бешенства на ткань, которая касалась распаленной кожи. Прикосновение воздуха к соскам заставило его выгнуться дугой, но не от наслаждения, а от шока перед такой гиперчувствительностью. Его собственная рука потянулась вниз для самоудовлетворения в отчаянной попытке хоть как-то физически перехватить контроль, унять чудовищное напряжение. Но прикосновение к тому, что было теперь его собственным членом, стало актом глубочайшего унижения в данной ситуации. Стон, низкий и гортанный, вырвался против его воли. Все было не так, как когда он мастурбировал вместе с Вассаго...
— Го... чёрт... — имя выскользнуло, обожжённое ненавистью и горьким, абсолютным пониманием.
Тело знало, кто его альфа. Инстинкты знали. А он, пленник, ненавидел это знание всем пылом своей некогда доминантной души.
«Войди в меня» — это были те слова, которые он в прошлой жизни слышал от других, слова подчинения, которые он сам принимал как должное. Произнести их самому значило бы полностью уничтожить того, кем он был...
Вот только тело не вело с ним философских дискуссий. Оно извивалось, бёдра предательски приподнимались, выдавая ту самую «готовность», которую он отрицал. Из горла, помимо его воли, вырывались мурлыкающие звуки — голос омеги, голос пленника, торжествующего над тюремщиком. Он кусал губы, пытался подавить каждый стон, но они прорывались — тихие, вибрирующие, наполненные той самой покорностью, что вызывала у него ярость.
— Го... — снова выдохнул он, и на этот раз в голосе, помимо ярости, прозвучала трещина — не желания, а осознания неминуемого поражения в этой битве с плотью... — Пожалуйста...
Запах ударил в ноздри ещё до того, как Маршал коснулся панели двери своей каюты, стоя в коридоре. Густой, сладкий, пьянящий аромат сирени, такой концентрированный, что у него на мгновение перехватило дыхание. Течка у его омеги. Эвандера. Волна животной, властной реакции прокатилась по его телу, заставив клыки болезненно ныть, а в жилах загорелся такой незнакомый ранее его телу, дикий огонь, но сквозь этот огонь пробилась острая, режущая тревога.
"Слишком рано... Он не готов... Ингибиторы..."
Маршал вошел, и картина подтвердила худшие опасения. Воздух был плотным и тяжелым от феромонов. Эвандер лежал на кровати, закусив губу до крови, его тело извивалось в немой, мучительной агонии. На прикроватной тумбочке валялась знакомая коробочка для автоинъекторов. Го мгновенно установил купол в каюте, чтобы ни запахи, ни звуки не просочились сквозь дверь, затем подошел и схватил коробочку. Одна ячейка из двух была пустой — инъекция была использована. Сердце Вассаго сжалось от смеси вины и страха. Он действовал на автопилоте, почти не глядя, достал из нее второй шприц. Рука, обычно твердая и точная, дрогнула, когда он прижал его к шее Эвандера, к тому месту, где кожа пульсировала жарким, частым пульсом. Легкое шипение. Еще одна доза ингибиторов вошла в кровь.
Он отступил на шаг, ожидая, надеясь и молясь, чтобы это подействовало. Чтобы спасительный холод погасил этот адский жар в теле его хрупкого омеги, но вместо облегчения на лице Эвандера появилась гримаса еще большего страдания. Он взвыл — низко, гортанно, отчаянно — и его тело выгнулось, будто от удара током. Новые, еще более мощные волны феромонов хлынули в воздух, такие густые, что их почти можно было видеть.
Ингибиторы не просто не помогли, они спровоцировали чудовищный откат, яростный ответ организма, который больше не желал подчиняться химическим оковам, потому что омега уже был помечен.
— Эван... — начал было альфа, голос сорвался.
Он хотел спросить, где остальные ингибиторы, хотел вызвать врача, хотел что-то сделать, как рациональный командующий, оценивающий кризис, но Эвандер не дал ему закончить. Его оливковые глаза, затуманенные болью и невыносимой потребностью, нашли свое спасение в человеке рядом. В них не было ни ярости, ни вызова — только чистое, бездонное и какое-то животное отчаяние. И тогда Эван двинулся. Не чтобы оттолкнуть, а чтобы ухватиться. Его руки, слабые и дрожащие, впились в рукава мужа с силой утопающего, нашедшего последнюю опору.
— Пожалуйста... — его шепот был обожженным, хриплым, едва слышным над собственным тяжелым дыханием. — Вассаго... ты... ты мне нужен...
Имя. Не звание. Не «Маршал». «Вассаго». Формально, почти отчаянно уважительно, и от этого — в тысячу раз более раздирающе. Это было признание в том, что только он, Великий Бог Войны, его муж, Вассаго, может остановить эту пытку. Не какой-то абстрактный чужой альфа. Именно он.
Что-то щелкнуло в сознании Го. Рациональность, планы, осторожность — все это рассыпалось в прах под тяжестью этого шепота, под ощущением этих цепких пальцев на своей одежде, под взглядом, в котором читалась абсолютная, безоговорочная капитуляция перед ним и только перед ним.
Он больше не думал и не оценивал. Его альфа-инстинкт, до этого момента сдерживаемый силой воли и заботой, вырвался на свободу, но не в форме дикой ярости, а в форме всепоглощающей, благоговейной ответственности. Его омега страдал. Его омега звал его по имени, данному родителями. Его омега нуждался в нем.
Он накрыл своими большими ладонями дрожащие руки жены, прижал их к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце.
— Я здесь, — пророкотал он, и его голос был густым, как смоль, от сдерживаемой страсти и невыносимой нежности. — Все будет хорошо. Я здесь...
Больше слов не было нужно. Он наклонился и горячий и требовательный рот нашел запекшиеся, окровавленные губы Эвандера.
Это был не просто нежный поцелуй. Это была печать. Это было обещание и обладание в одном дыхании. Его руки скользнули по пылающей коже, срывая с себя мундир, не потому что он торопился поскорее трахнуть своего омегу, а потому что каждая секунда, отделявшая его от кожи Эвана, была пыткой для них обоих.
Великий Бог Войны капитулировал... Не перед обстоятельствами... Перед собственной, глубокой как космос, потребностью быть тем, в ком нуждался его омега. Спасательным кругом. Альфой. Вассаго. Мужем.
Воздух превратился в алхимию желания. Сладкая, тяжёлая, почти удушающая сирень — крик каждой клетки Эвандера о помощи, неутолимое желание, мольба, превращённая в запах. И ей навстречу, не стирая, а омывая, очищая и заявляя права, обрушился запах Маршала... Это был не просто дождь. Это был ливень в грозу. Озон после удара молнии, пронзительная свежесть расколовшегося неба, чистота мириад капель, смывающих пыль мира, и под ней — глухой, мощный гул набирающей силу бури, такой тёмной и непреодолимой. Это был запах силы, несущей не разрушение, а избавление. Очищение потопом.
Когда эти две стихии смешались, в самой глубине их существ, в древних отделах мозга, отвечающих за инстинкты, вспыхнул ослепительный сигнал: Гармония. Целостность. Истинная пара.
Для Вассаго мир сузился до этой каюты, до этого тела под ним, до этого ароматного коктейля ароматов, покрывающих их словно туман. Каждый вдох, наполненный сиренью, омытой его ливнем, был глотком абсолютной правильности. Его альфа-сущность, всегда существовавшая как сдержанная мощь, как потенциальная угроза, теперь развернулась во всей своей полноте — не как разрушитель, а как убежище. Его запах дождя обволакивал жар сирени, охлаждал её палящее отчаяние, превращая его в горячее, влажное блаженство. Он был не просто партнёром. Он был спасителем. Единственным, кто мог утолить эту жажду.
Го, пьянея от этого микса, от власти, которую давала ему эта абсолютная нужда, всё ещё держал железный обруч контроля вокруг своих инстинктов. Его поцелуи были страстными и всепоглощающими. Он покорял его рот, его шею, грудь, живот — медленно, неотвратимо, как наступает непогода, отмечая территорию. Но эти прикосновения... Его прикосновения были нежными и заботливыми. Ладони скользили по пылающей коже, как по драгоценности, с трепетом, почти что благоговением. Он считывал каждую дрожь, каждый стон, каждое непроизвольное движение бёдер, словно изучая священный текст существа своего омеги.
Для Эвана же вторжение благоухания дождя в грозу стало концом внутренней войны. Его собственный густой аромат, бывший источником слабости и муки, вдруг встретил то, что могло его принять. Не просто перебить, а именно принять, омыть, придать смысл. Сначала это было небольшое давление — мощь приближающегося ливня, громадная и подавляющая, но спустя мгновение пришло облегчение: чистое, прохладное, всеобъемлющее.
Разум Эвандера пытался цепляться за обрывки мыслей – о стыде, о потере контроля, о том, что происходит что-то необратимое. Однако каждый ласковый, но требовательный поцелуй его Бога войны, каждый след, который его губы оставляли на шее, ключицах, на одном из пылающих сосков, стирал эти мысли, как волна стирает письмена на песке. Мозг пустел. Оставались только ощущения. Жар, который теперь не жёг, а согревал изнутри. Глубокий, грудной голос Го, бормочущий что-то между поцелуями – не слова, а вибрации, которые отзывались в его костях. И всепоглощающее, животное чувство нужды, которое наконец-то находило свой истинный, единственно возможный выход.
Мысли расплывались, теряли очертания. Оставались только ощущения: каждая капля пота на коже, которую слизывали горячие губы, каждый мурашек под ладонью, скользящей по груди, и нарастающая, влажная пустота внутри, которая больше не была позорной — она была ожидающей. Тревога, ярость, отчаяние – все это начинало тонуть в нарастающей волне покоя. Правильного, глубокого, первобытного покоя. Его тело знало этот запах, что окутывал их. Знало его лучше, чем он сам. И оно сдавалось ему безоговорочно...
Инстинкт альфы внутри Вассаго, который раньше был похож на фоновый гул, теперь звучал чистым, уверенным аккордом: «Защити. Утоли. Полюби. Свой.» И это «свой» не означало собственность. Оно означало принадлежность, единение, гармонию и... правильность. Его грудь расширилась, вдыхая этот наркотический аромат единения феромонов, и каждый вдох наполнял его силой и невыразимой нежностью одновременно.
Когда его пальцы нашли пульсирующий влагой вход, он вошёл с такой бережностью, от которой у Эвандера перехватило дыхание... Не от боли, а от шока признания. Это было не вторжение. Это было... наполнение. Каждый аккуратный, глубокий пассаж его пальцев заставлял тело Эвана выгибаться в немой мольбе. Низкое, вибрирующее мурлыканье рвалось из его горла. Он извивался, уже не от желания убежать, а от невозможности получить достаточно, глубже, сейчас же. Его душа, цеплявшаяся за остатки гордости, тихо и быстро отступила в тень, уступая место телу, которое знало своё предназначение и наконец-то обретало своё исполнение.
— Потерпи, мой хороший, — прошептал альфа, его голос был хриплым от напряжения, но слова — ласковыми. — Всё хорошо. Я с тобой.
Он готовил его тщательно, до тех пор, пока тело Эвандера не перестало сжиматься от легкого дискомфорта и омега не начал мурлыкать глубоким, довольным гулом на каждый аккуратный толчок пальцев, требуя больше, глубже, настоящего. И только тогда, убедившись, Маршал отстранился на мгновение. Даже в этом пылу, в этом море феромонов и всепоглощающего желания, он потянулся к кольцу, достав оттуда коробочку. Золотистая упаковка презервативов блеснула в свете. Он помнил. Помнил каждое слово, каждое «я не готов», произнесенное недавно Эвандером. Беременность сейчас была немыслима. Его долг как мужа — защищать. Во всем. Это действие, простое и практичное, было высшим проявлением его заботы в эту минуту. Защита не только от последствий, но и от будущих страхов, от чувства, что его вынудили, что у него отняли выбор.
(тут должен быть секси арт, но ваттпад против, поэтому вы его можете посмотреть в тг-канале, а тут вам латентные защитники)
Маршал ловко раскатал латексного защитника по своей эрекции и вернулся к своему омеге. Тело к телу. Запах грозы полностью накрыл сирень, не заглушая, а заключая в объятия...
Он приставил головку к мокрой дырочке, легонько надавливая и входя. Вассаго был осторожным, нежным, ловящим каждое движение и вздох своего омеги. Сейчас он наполнял собой каждый сантиметр, растягивая, занимая, запечатывая.
Всё внутри Эвандера вспыхнуло. Это не было болью. Это был взрыв. Взрыв такой ослепительной, всепоглощающей правильности, что его сознание на миг просто отключилось. Зрение помутнело, а в ушах зазвенело. Всё его существо, каждая клетка, сжатая до этого в мучительном спазме, вдруг распрямилась, вздохнув и закричав в экстазе признания.
«Да! Он! Только он!» — Его тело, больше не слушаясь никаких команд, начало двигаться само... податливые, мягкие волны навстречу каждому толчку, глухое, довольное мурлыканье, переходящее в прерывистые, захлёбывающиеся стоны.
Го потерял дар речи. Вид прекрасного юноши под ним, ощущение невероятной тесноты и жара, волны феромонов, пьянящие, как самый крепкий алкоголь во Вселенной, звуки, которые издавал Эвандер – всё это сводило его с ума. Он оперся на локти, склонившись над ним, не отрывая взгляда от его лица, от запрокинутой головы, полуоткрытых губ, по щекам омеги бежали слёзы – слёзы облегчения, капитуляции, блаженства. Каждый его толчок был и страстным, и невероятно контролируемым. Он искал и ловил ритм, угол, который заставлял Эвандера вздрагивать и стонать громче, а глаза закатываться. И когда находил – останавливался, продлевая наслаждение, заставляя того скулить и цепляться за его спину, умоляя без слов.
— Вассаго... Го... пожалуйста... — лепетал Эван, его слова казались несвязными и бессмысленными, превращаясь в чистую молитву.
Этот лепет стал последней каплей. Контроль Маршала дал трещину. Их дыхание смешалось в один прерывистый ритм. Сирень и ливень сплелись в нерасторжимый ураган. Их тела были скользкими от пота, движения — отчаянными и точными.
— Го... — имя в который раз сорвалось с губ Эвана хриплым, разбитым шепотом, когда альфа вогнал в него член до самого основания, заставив всё внутри сжаться в сладкой агонии.
— Да, мой хороший, — ответил Го, и его голос был низким, как грохот подземного толчка, и ладонь альфы легла на вздымающийся живот Вине, будто пытаясь нащупать себя внутри. — Всё твоё. Всё в тебе.
Контроль Маршала таял с каждым толчком. Вассаго уже не думал о технике, о нежности, которой так старался придерживаться. Инстинкт диктовал темп: глубокий, мощный, безжалостный. И Эвандер отвечал ему с той же страстью. Его тело и естество омеги, пробужденное и безудержное, было ненасытным.
— Больше... Пожалуйста, еще, — он не умолял, он требовал, впиваясь пятками в спину мужа, заставляя того двигаться быстрее, а ногти оставляли красные полосы на белоснежной коже его Бога войны. — Не останавливайся!
— Не смей... просить... о невозможном... — произносил Вассаго между поцелуями, между толчками, которые становились всё резче. — Я и так... не могу... остановиться.
И это была правда. Он чувствовал это... глубоко внутри, у самого основания, где плоть начинала набухать, готовясь к финальному, животному акту обладания. Узел. Примитивный механизм, повышающий шансы на зачатие, удержания партнёра, пока всё не закончится.
Го ощутил панический, рациональный укол где-то на задворках сознания: «Презерватив. Мы предохраняемся. Он не забеременеет.»
Только вот тело все равно не слушало хозяина. Оно было во власти феромонов, во власти мырлыкающего под ним Эвана, чей узкий бархатный канал сжимался вокруг него с такой силой, будто пытался высосать через член душу.
Омега в течке. Его сладкий омега. Ненасытный, бездонный, пожирающий монстр, для которого один раз — ничто. И альфа знал это. Он понимал это головой. И в этот момент его разум был бессилен.
— Чувствуешь? — прошептал он прямо в губы Эвандеру, его глаза потемнели, стали почти чёрными от животной власти. — Чувствуешь, что происходит? Я не могу это остановить.
Эвандер закатил глаза от нового, непривычного ощущения растяжения, наполняющего его с неумолимой постепенностью. Не боль. Давление. Непоколебимое и властное. Признание. Его тело отозвалось не страхом, а ликующим, диким мурчанием, поднимающимся от диафрагмы.
— Да... — простонал он в бреду жара. — Да, чувствую. Не... не останавливай. Прошу...
Это было согласие. Более того — это было одобрение. Последний барьер рухнул. Го вскрикнул... низко, сдавленно... вогнал себя в последний, решающий раз.
Маршал зарычал, опуская голову к шее. Клыки уже зудели, удлиняясь, и требовали впиться в нежную шею. Влить свой феромон не только через поры в коже, но и сразу в кровь, через метку, выплеснуть внутрь семя.
Всё внутри Эвандера взорвалось миллиардами бенгальских огней.
Узел закрепился, распух, намертво сцепив их, а зубы Вассаго в его шее ощущались так... сексуально и правильно. Это было тотальное слияние тел и душ, не оставляющее места для бегства. Омега взвыл от удовольствия, его тело выгнулось в немой судороге, и волна оргазма прокатилась по нему с такой силой, что сознание померкло. Он не видел и не слышал, только чувствовал — как из него выжимают каждую каплю, как внутренности сжимаются вокруг пульсирующего, заполнившего всё члена альфы, вымогая у того ответ.
И Маршал ответил. Его собственный оргазм был не взрывом, а обвалом. Долгим, глубоким, выворачивающим наизнанку. Он прижал своего омегу к матрасу, вжимая в него себя, не убирая лицо от его шеи, дыша горячим, прерывистым воздухом.
«Презерватив выдержит?» — Мысль мелькнула в голове Бога войны и тут же исчезла.
Сейчас это было не важно. Имело значение только... невероятное чувство наполнения, жар, пульсация и страсть, связывающая их.
Они лежали, прикованные друг к другу, пока судороги не стали слабеть, оставляя после себя дрожь и густое, довольное пламя. Феромоны висели в воздухе, ещё более насыщенные, смешанные с запахом секса, смазки омеги и пота.
Го, придя в себя первым, попытался отдышаться, но покой был недолгим. Даже сейчас, опустошённый, организм омеги, пожираемый течкой, уже начинал требовать продолжения банкета. Эвандер слабо потерся бёдрами, чувствуя, как узел внутри отвечает лёгкой, остаточной пульсацией. Тепло внизу живота, приглушенное на мгновение, снова начало разгораться яростным, настойчивым огнём.
Маршал почувствовал это. По едва уловимому изменению в дыхании, по новому, жадному сжатию вокруг своей эрекции, которое не ослабевало до конца. Он приподнял голову, глядя на запрокинутое лицо своего омеги, на губах которого играла усталая, почти беззащитная улыбка.
— Ещё... — простонал Эвандер, не открывая глаз. — Ещё... хочу ещё... Вассаго...
Го закрыл глаза, чувствуя, как по его собственному телу пробегает ответная, тёмная волна желания. Он знал... Он знал, что так и будет. Его ненасытный, прекрасный монстр хотел сожрать его снова.
Он наклонился, коснувшись лбом его лба. Узел всё ещё связывал их, делая любое движение интимным и немного болезненным для обоих.
— Хорошо, — прошептал Го, и в его голосе слышалась не покорность, а твердое обещание. — Сколько потребуется. Пока не утолим голод и жажду моего прекрасного зверя.
Его рука скользнула по мокрому от пота боку Эвандера, снова вызывая дрожь: — Но дай мне минуту, мой хороший. Чтобы узел спал и не причинял тебе боли...
(тут тоже не будем рисковать, арт в тг-канале)
Атомная бомба их страсти уже взорвалась, накрыв двоих радиоактивным пеплом желания. А оба их естества, и альфа, и омега, на уровне инстинктов знали — это был только первый, самый мощный взрыв. Впереди были долгие, жаркие часы, где отголоски будут сливаться в новый шторм в сиреневом саду...
Спустя практически непрерывных 19 часов занятий сексом, тело Эвана все же сдалось и погрузилось в недолгий сон, дав передышку на 2 часа для Вассаго. Маршал в это время перенес его с корабля ополченцев на своего «Серебряного дракона», поел, отдал приказы как действовать с пленниками, а заодно поговорил с Айслером и позвонил Бернису, попросив Императора приставить к награде мальчишку, который «спас» его Эвандера, отправив сигнал. И хотя альфа не понимал, почему тот из всех взрослых людей оставил нетронутым именно его, но решив, что на это точно была причина, не стал ничего менять.
Из доклада Роджера он узнал, что домой они не смогут добраться так же быстро, как до туманности Лютика, потому что во-первых, корабли Империи не смогут вместить столько людей за раз у себя на борту, во-вторых, у «Серебряного дракона» не осталось энергии для прыжков, и в-третьих, база-корабль ополченцев вообще не предназначена для пространственных прыжков и именно на нем они сейчас двигались к Тенебрису. Полет займет около 3,5 суток и на это время всех пленников держать в состоянии анабиоза до самого военного штаба, за исключением Айслера и детей.
Вассаго сказал Хелю о течке и попросил его заменить себя на время, пока он «помогает» жене. Адмирал согласно кивнул, волнуясь о том, что будет, когда об этом узнает Тристан. Вот только Маршала это не волновало, единственное упоминание адъютанта было во фразе, что он отстранен от ведения допросов.
Когда альфа вернулся в каюту к Эвану, тот ещё спал. Но стоило ему только снова раздеться и коснуться разгоряченной кожи омеги, сирень, словно голодающие тентакли, обволакивала тело мужчины, требуя секса. И Вассаго не собирался отказывать, позволяя утянуть себя в пучину сладострастия.
Эвандер проснулся, когда попытался перевернуться на бок, но его поясница предательски ныла. В голове стали восстанавливаться частичные фрагменты во время течки, когда сознание выползало проверить, а не затрахано ли тело до смерти... Злость, обида и стыд сейчас смешивались внутри тела омеги, гормоны в котором ещё не пришли в норму. Вине не спеша приподнялся и сел.
Дверь в каюту открылась и вошел Вассаго с подносом еды в руках: — Уже проснулся? Я принес тебе завтрак.
— Как ты мог... — упрек дрожащим голосом был совсем не тем, что ожидал услышать Маршал после пробуждения жены.
— Эван... — он поставил поднос на маленький столик и пытался придумать, что сказать, но все что вылетело из его рта, только констатация факта. — Ты сказал, что я тебе нужен...
Новый владелец тела вспомнил и этот момент.. Как подло и уязвимо звучал его голос, а вид должно быть, был ещё хуже. И это бесило... а непослушные гормоны только усиливали недовольство хозяина тела.
— Ты воспользовался мной! — голос становился громче, а на глазах выступили слезы обиды. — Ты видел, в каком я состоянии и воспользовался!
— Эван... я... — запнулся Маршал, не понимая, что сделал не так, ведь он даже ингибитор ему ввел сперва. — Ты сам попросил...
— Да просто ты вошел в каюту в тот момент! Если бы это был кто-то другой, я бы и его умолял себя трахнуть! Будто ты не знаешь, в каких шлюх превращаются течные омеги! — слова вырвались в виде крика и ударили по Вассаго с такой силой, что он пошатнулся. — Ненавижу...
Маршал сделал шаг вперед, но Эван инстинктивно отпрянул на кровати назад, и альфа остановился. Тупая боль давила на сердце, словно его сжимали между двух гор. Страх, рожденный воспоминанием о том, что Эвандер уйдет, если он его заставит заняться сексом, сковывал тело ледяными цепями. Обида от того, что «любой другой» мог быть на его месте сводила с ума, подпитываемая ревностью. «Ненавижу», брошенное с таким холодом, словно яд отравляло душу.
— Извини. — голос был тихим, а глаза в последний раз посмотрели на Эвандера. — Поешь. Через час шатл вернется в порт. Там тебя встретит Саймон и... — он сделал паузу, приняв самое сложное решение в жизни, голос дрогнул, и Маршал отвел взгляд. — отвезет тебя туда, куда ты скажешь. Бумаги на развод я подпишу, когда ты их пришлешь.
Вассаго вышел из каюты и направился сразу в допросную к Лайту, чтобы хоть как-то отвлечь себя и забить голову чем-то другим...