Глава 32. Мой альфа.
Холодная ясность, знакомая по самым сложным операциям, накрыла Эвандера, как бронежилет. Паника отступила, уступив место расчетливой, ледяной целеустремленности. Он быстрым шагом двинулся к ближайшему информационному терминалу, вмонтированному в бетонную стену. Его пальцы, не дрогнув, ввели спецкод. Каждый военный на базе всегда имел при себе пропуск. Найти Вассаго должно было быть делом техники.
Экран ожил. Он ввёл имя: ВИБРАЛИУМ, ВАССАГО. Данные обновились... И ледяная вода потекла по позвоночнику.
Время последней активности: 1 час 47 минут назад. Локация: Допросная 8, Сектор Б.
Дальнейшие движение с пропуском: ОТСУТСТВУЕТ.
Словно его муж, покинув допросную, растворился в стенах. Не открыл ни одной двери. Не вызвал лифт. Не прошел через контрольно-пропускные пункты... Но и не покинул территорию ведомства. Это было... невозможно. Если не знать, что Го, как и он сам, знал все служебные ходы, технические тоннели и вентиляционные магистрали этой базы, как свои пять пальцев, значит, он ушёл другим путём. Сознательно.
«Скрыться. Ото всех? От меня?» — Мысль ударила с новой силой, но он подавил её, отсек, как ненужную эмоцию.
Прямо в коридоре подключаться к камерам было рискованно — слишком много глаз, слишком много вопросов потом вызовет. Он резко развернулся и направился в их общий кабинет в командном крыле. По пути солдаты и офицеры, завидя его, отдавали честь. Эван машинально отвечал тем же, его взгляд скользил мимо них, не задерживаясь. Весь его мир сузился до одной цели.
И вот, уже у самой двери кабинета, он увидел его....
Палмер...
Молодой альфа метался на месте перед дверью, словно щенок, потерявший хозяина. Его лицо выражало чистую, неподдельную растерянность. Увидев Эвандера, он резко выпрямился, встал по стойке «смирно».
— Господин Вине! Маршала я нигде не...
— Не сейчас, — отрезал омега, резким движением головы указывая на то, чтобы тот исчез и его голос звучал не как просьба, а как приказ, высеченный изо льда. — Назад на пост. Займись допросами.
Не дожидаясь ответа, он вошел в кабинет и захлопнул дверь. Тишина. Запах Го — металла, старого пергамента и чего-то глубокого и освежающего — висел в воздухе, терзая душу.
«Нет времени на камеры», — пронеслось в голове. — «Просматривать часы записи со всех уголков базы... это вечность.»
И тогда он принял решение. Рискованное и очень самонадеянное по своей простоте. Эван закрыл глаза, отбросив все лишние мысли, и раскрыл сознание.
Это не было похоже на поиск информации. Это было как если бы он выпустил в коридоры базы миллионы невидимых, сверхчувствительных щупалец. Энергия его интуиции, навыка уровня Z, хлынула наружу. Она просачивалась сквозь бетонные перекрытия, скользила по вентиляционным решёткам, заглядывала в каждое помещение. Он не искал образы или звуки. Он ловил мысли. Мириады обрывков, фрагментов, эмоциональных всплесков тысяч людей на базе.
Чтобы не сойти с ума, альфа в теле омеги сразу поставил жёсткий фильтр, вцепившись в него волей, выкованной в пылу предыдущих сражений: «ВАССАГО... МАРШАЛ...».
Установка сработала. Шум вселенной мыслей отсеялся, оставив лишь те, где мелькало это имя, этот титул, это сущность.
И он узнал.
Первая волна пришла из солдатской столовой на 3 уровне. Это были трое сержантов, обсуждавших последние слухи.
«...видел, как он шёл по главному коридору к лифтам. Сам Маршал Вибралиум шел, а Турин его под руку вёл...»
«Да ну? Поддерживал?»
«Да не просто поддерживал... как-то... за талию, что ли. Слишком уж близко. Маршал-то на него опирался, лицо бледное, шаг нетвердый...»
«Гон, что ли? Слышал, у сильных альф в начале всё хреново...»
Ревность...
Она вспыхнула в груди Эвандера не огнём, а взрывом жидкого азота. Ледяная, обжигающая, абсолютная. Она не ослепила, а заострила и усилила потоки интуиции. Его сканирование, и без того мощное, превратилось в сфокусированный луч ярости. Щупальца сознания рванулись вперёд, быстрее, агрессивнее, сметая все барьеры.
Спустя две минуты он знал всё. Место. Состояние. Угрозу.
Его глаза открылись. В них не было ни паники, ни сомнений. Только первобытная, бездонная тьма, в которой отражалась лишь одна цель.
— Я убью тебя, Тристан, — его голос прозвучал в пустом кабинете тихо, но в нём слышался лчзг поднятого для кары топора палача. — Если ты прикоснёшься к нему...
Вине вышел в коридор и быстрым, почти бесшумным шагом, направился к центральным лифтам. Его движения были плавными, экономичными, как у хищника, уже знающего дорогу к добыче. В кабине лифта палец без колебаний ткнул в кнопку: «B3».
Нижний уровень, минус три. Сектор «Цитадель». Специально оборудованный, изолированный подземный комплекс для одиноких альф, застигнутых неконтролируемым гоном. Бетонные капсулы, усиленные свинцовыми прослойками и системами подавления феромонов. Помещения с наблюдением через одностороннее бронестекло. Место, куда отправляют тех, кто может в приступе инстинкта представлять опасность для окружающих. Место, где свободные альфы могут переждать бурю в одиночестве или... с добровольным помощником.
Лифт с мягким гухом открыл двери. Воздух здесь был другим. Стерильным, пахнущим озоном и прохладой, но плотным, будто заряженным тихим, звериным напряжением. Длинный, слабо освещённый люминесцентными лампами коридор с массивными гермодверьми по бокам. Эвандер шагнул вперёд, не глядя по сторонам. Его собственные шаги эхом отдавались по пустому проходу.
«Идиот. Слепой, самонадеянный идиот, — шипел он сам себе в голове, но сейчас это была не ярость на Вассаго, а ярость на самого себя. — Как я мог не понять сразу? Первые часы гона... гиперчувствительность у свободных альф к окружение и к настроению омеги, у тех, кто в паре. Го увидел мой гнев, мои слёзы. Его инстинкт интерпретировал это как собственную чудовищную неудачу. «Не могу угодить. Причиняю боль моему омеге. Значит, я плох. Значит, нужно исчезнуть, освободить его». Это был не благородный порыв. Это была биологическая программа сбоя, усиленная его чудовищным, гипертрофированным чувством долга перед ним.»
Эвандер подошёл к двери. Блок С-17. На табличке никаких имён, только код. Он приложил ладонь к холодному, покрытому антибликовым составом металлу. Физически он не чувствовал ничего. Но его сознание, ещё не до конца свернувшее щупальца интуиции, уловило вибрацию по ту сторону. Густую, тяжёлую, дикую пульсацию феромонов альфы — знакомого, родного, но искажённого болью и потребностью. И другой оттенок — острый, горьковатый, пропитанный амбициями и готовностью. Тристан.
Картина сложилась окончательно, ужасающе ясно. Его муж, его альфа, его Бог войны, сломленный инстинктом и чувством вины, заперт в подземной клетке. А голодный шакал уже точит клыки, выжидая момент, когда инстинкт заглушит разум, чтобы предложить своё тело в качестве суррогатного выхода. Не из сострадания. Из возможности закрепиться, получить власть и, наконец, дать Эвандеру повод для развода.
Кровь в висках Эвана застучала огромным медным колоколом. Вся его холодная ярость, всё мастерство, вся темная сила сконцентрировались в одной точке.
Он не стал стучать. Его рука легла на панель биометрической идентификации. Система на мгновение зависла, сканируя его отпечаток и чип пропуска — пропуск Эвандера Вине, внештатного консультанта, с приоритетным доступом ко всем дверям и данным.
С глухим, механическим щелчком массивные запоры отступили. Дверь отъехала в сторону с тихим шипением гидравлики и Эвандера ударила в лицо стена запахов, такая плотная и яростная, что на мгновение перехватило дыхание.
Вассаго... Его феромоны были не просто ароматом. Это был физический гнет. Запах ливня, обрушившегося на раскалённый асфальт — тяжёлый, озоновый, электризующий воздух. Но под этим — рёв тайфуна, хаос тёплой воды, смешанной с холодным ветром, вырывающим с корнями деревья. В нём чувствовалась дикая, неконтролируемая сила, доведённая до точки кипения, готовая обрушиться и смести всё на своем пути. Это было не влечение. Это было давление, наполнявшее комнату, как вода в батискафе на предельной глубине.
И в этом густом, буйном море тайфуна, как назойливый, острый шип, кололся другой запах. Чистый, холодный, горьковатый можжевельник. Аромат хитрости, выжидания и готовности. Он не смешивался с бурей, он пытался пронзить её, найти слабое место, предложить себя как глоток прохлады в этом удушающем пекле. Это сочетание было отвратительным и опасным.
Эвандер вошёл, и его оливковые глаза мгновенно оценили картину.
Вассаго стоял спиной к двери, прижав Тристана к койке. Это нельзя назвать объятиями, скорее заключение. Его руки с напряжёнными сухожилиями впились в плечи адъютанта с такой силой, что ткань мундира трещала, а под ней слышалось похрустывание костей и хрящей. Маршал низко склонился к шее Тристана, его широкие плечи дёргались от прерывистого, хриплого дыхания. Он обнюхивал его. Глубоко, животно, с рычащим звуком, вырывающимся из самой глотки.
В этой сцене не было и тени интимности. Это был акт насильственного исследования, отчаяния и ярости. Глаза Вассаго, которые Эвандер мельком увидел в профиль, были лишены привычной стальной ясности. Они были затянуты мутной плёнкой безумия, в них метались искры паники и невыносимой боли. Его тело было монолитом напряжения, готовым разорваться.
Внутри у Маршала бушевала война. Эвандер почти физически слышал её отголоски в искажённом поле феромонов.
«Не он... Пахнет не так... Не сирень... Не Эван...» — рвалось из самой глубины, перемешиваясь с рёвом инстинкта.
«РАЗОРВАТЬ. УБРАТЬ ЭТОТ ЗАПАХ С ГЛАЗ ДОЛОЙ», — Желание превратить эту тёплую плоть под руками в кровавую массу было почти осязаемым для Вассаго.
Но тут же поднимался другой, низкий, животный голос, гнусный и настойчивый: «Тело горит. Больно. Нужно... нужно облегчение. Он здесь. Он предлагает. Он может принять. Просто... использовать. Закрыть глаза и ВЗЯТЬ».
И снова первый голос, полный агонии и верности: «НЕТ. Нельзя. Это измена. Это предательство. Моя сирень. Мой мальчик. Я причинил ему боль... Он меня ненавидит... Он хочет развода... Но он МОЙ!»
Эта внутренняя битва сводила Маршала с ума. Руки, сжимавшие Тристана, то чуть ослабевали, когда побеждало отчаяние, то снова впивались с новой, ломающей силой, когда верх брала ярость на самого себя и на этого наглого адъютанта. Пот лился с него градом, смешиваясь с запахом ливня и боли.
И в самый пик этой агонии, когда пальцы Вассаго, будто помимо его воли, поползли к шее Тристана, сжимая её в стальные тиски, а лицо адъютанта начало синеть, вмешался спокойный прилив.
Это не было натиском. Это было дополнение.
Феромоны сирени Эвандера устремились к Вассаго не как противоядие, а как успокаивающее, тёплое одеяло. Они не атаковали тайфун, они окутали его эпицентр - тело Вассаго. Сладковатый, пьянящий, беззащитно-нежный аромат вплелся в рёв ливня, напоминая о прохладных вечерах в саду, о мягких простынях, о домашнем покое. Он говорил без слов: «Я здесь. Я с тобой. Ты не один. И я помогу тебе пережить это».
Напряжённые мышцы спины Вассаго дёрнулись. Его рычание оборвалось, сменившись глубоким, сдавленным всхлипом, переходящим в низкое мурлыкание. Пальцы на шее Тристана разжались.
Медленно, будто преодолевая невероятную тяжесть, Вассаго обернулся. Его мутный взгляд упал на фигуру в дверном проёме, и в глазах, как сквозь разрывы в грозовых тучах, проглянула безумная, хрупкая надежда.
— Эван... — его голос был изломанным, хриплым от рычания, полным такой душевной боли и мольбы, что сердце Эвандера сжалось.
Это был не голос Бога Войны. Скорее голос беззащитного мужа, тонущего в собственном кошмаре.
Он сорвался с койки, отпустив Тристана, который беззвучно сполз на пол, хватая ртом воздух. В два шага Вассаго преодолел расстояние и вмял Эвана в свои объятия. Никакой нежности не было. Это больше похоже на акт утопающего, вцепившегося в спасательный круг. Его руки сдавили рёбра омеги с почти удушающей силой, а лицо уткнулось в его шею, жадно, судорожно вдыхая запах сирени, как единственный источник кислорода в вакууме.
— Я с тобой... — тихо прошептал Эвандер в его плечо, позволяя тому держать себя с той силой, какая была нужна.
Его собственные руки обняли мощную, дрожащую спину, пальцы вцепились в мокрый от пота мундир.
— Всё хорошо, Го. Я здесь.
И пока одна часть его сознания утешала и успокаивала мужа, другая — холодная, безжалостная и расчётливая — была обращена к Тристану.
Адъютант, отползающий в угол, кашляющий и трущий синяки на шее, вдруг замер. Его глаза, полные злобы и страха, встретились со взглядом Вине. И в тот же миг в его разум ворвалось видение...
Не просто образ. Полноценная, тактильная и обонятельная галлюцинация, встраиваемая прямо в нервную систему.
Он снова оказался на койке. Вассаго над ним в муках гона, в ужасающей ярости. Его глаза горят безумием с ледяным огнём презрения.
— Ты не мой омега! — звучит голос, и кулак обрушивается на его лицо.
Хруст кости носа, хлёсткая боль, кровь, заливающая рот. Его отрывают от постели и швыряют в стену. Удар спиной, звон в ушах, треск рёбер. Снова удар. И ещё. Это сошедший с ума альфа в гоне, когда рядом нет его омеги.
— Жалкая, никчемная подделка!
Тристан слышит, как ломаются его собственные кости, чувствует, как плоть превращается в кровавое месиво. Сквозь опухшие веки он видит лицо Маршала, искажённое отвращением и намерением убить, альфу, которого он любил и желал...
— Где моя сирень!? — рычит над ним Вассаго, и очередной удар выбивает зуб.
И наконец, сильные руки хватают его за голову с двух сторон. Последнее, что он видит, — это ледяные, бездонные глаза.
Последнее, что слышит адъютант: — Верни мне моего омегу!
Резкий, чёткий хруст шейных позвонков... и сознание Тристана поглотила тьма. Его тело, ещё живое и неповреждённое в реальности, обмякло, но оно не осталось лежать на полу. Под холодным, невидимым давлением воли Эвандера, тушка Тристана поднялась. Механически, как марионетка, он выпрямился, развернулся и зашагал к двери. Походка была неестественно ровной, глаза закрытыми. Тело вышло в коридор, свернуло и вошло в соседний пустой блок С-18 и как только переступило порог, связь оборвалась. Бездыханное тело рухнуло на бетонный пол с тяжёлым, безжизненным стуком, погруженное в искусственную кому кошмара.
«Я разберусь с тобой после того, как моему мужу станет легче...» — скользнула последняя мысль о наглеце в сознании Эвандера.
И теперь всё его внимание, вся его воля, вся нежность, на которую он был способен, обратились на того, кто сейчас дрожал в его объятиях, сжимая его так сильно, словно боялся, что он испарится. На его нуждающегося, уязвимого, сломленного собственной биологией альфу. На его мужа.
— Го... — выдохнул Эвандер, и это единственное слово было вырвано из самой глубины, сквозь тиски объятий, сквозь боль, которую он читал в каждом мускуле тела мужа.
Но Вассаго уже отстранялся. Сила, сжимавшая Эвана, ослабла, сменившись дрожью отчаяния. Серебристые пряди волос, вырвавшиеся из снятой резинки, упали на его бледное, искажённое мучением лицо, как завеса стыда.
— Я не должен... я тебе противен... — голос маршала был разбитым, полным самоуничижения, каким новый владелец тела никогда его не слышал.
Это было хуже, чем рёв ярости. Это было тихое крушение.
И Эвандер не мог позволить этому случиться. Его ответом стали не слова. Его ответом стали собственные губы, мягко, но решительно прижавшиеся к дрожащим устам Го, запечатывая поток самообвинений. Его ответом стал его запах. Феромоны сирени, до этого успокаивающие, вдруг переродились. Они стали гуще, слаще, пьяняще соблазнительными. Они закружились в воздухе нежным и в то же время настойчивым вихрем, вплетаясь в бурю тайфуна и предлагая не просто утешение, а согласие. Поцелуй был обещанием, а аромат — приглашением.
Рука омеги запустилась в водопад серебристых волос, чувствуя их шелковистую тяжесть. Он тянул альфу ближе, растворяя дистанцию, которую тот пытался создать. И на мгновение, на одно пьянящее мгновение, сопротивление дрогнуло. Тело Вассаго ответило ему — жёстким, мучительным толчком возбуждения, упёршимся членом в низ живота Эвандера. Жар, потребность и слепая, животная надежда...
И тут же — снова сокрушительный откат...
— Нет... — Го вырвался из поцелуя с силой, которую даже в его ослабленном состоянии нельзя было игнорировать, отшатнувшись и сделав шаг назад, словно обжегся, а его спина уперлась в холодную стену, голова низко склонилась. — Нельзя... Я не могу... ты должен уйти...
И в этот миг Эван всё понял...
Понимание обрушилось на него не как озарение, а как удар кулаком в солнечное сплетение. Вине увидел не просто альфу в гону. Он увидел открытую рану. Глубокую, кровоточащую, которую оставили его собственные, вырвавшиеся в приступе ярости и гормонального шторма слова.
«Если бы это был кто-то другой!» и «Ненавижу» — Эти слова, как отравленные шипы, впились в самое сердце Вассаго. Они не просто ранили — они переписали реальность в его искажённом инстинктами сознании. Он поверил. Поверил, что он — неудачник, палач, источник боли для своего омеги. Что он противен своей паре, своему супругу.
И эта вера причиняла Маршалу сейчас гораздо большую боль, чем любая физическая мука гона, чем даже то смутное, давящее воспоминание о содеянном в прошлом. Он готов был терпеть адское пламя в крови, готов был разорвать на части любого, кто подойдёт, лишь бы не причинять ещё больше «вреда» Эвандеру. Он изгонял единственное лекарство из страха отравить его.
«Великий Будда... Что я наделал?» — Внутри Эвандера закипела буря самоедства, острее и горше любой ревности.
Он ругал свой острый язык, это неконтролируемое тело омеги, эти чёртовы гормоны, которые ослепили его и толкнули на слова, ставшие оружием массового поражения в их тихой войне. Он видел, как дрожат руки Го, сжатые в кулаки, как судорожно вздымается грудь, как в глазах, полных влаги от перенапряжения, борются дикое желание и ещё более дикое отчаяние.
И тут его взгляд упал на помятые простыни, на следы борьбы, на призрак Тристана, который ещё витал в комнате. Он вспомнил картину, которую застал... Своего мужа, прижимающего к кровати другого. В этом не было страсти. Это была агония. Метания между соблазном поддаться инстинкту, утолить невыносимую потребность хоть с кем-то, и яростью на самого себя и на этого чужого, который пахнет не так, не чувствуется так, не является «его»...
И в этот момент в душе Эвана что-то щёлкнуло. Все раскаяния, все сомнения, вся вина были сметены одним, яростным, первобытным чувством.
Ревностью... Но не той, что грызла изнутри, а той, что встала во весь рост, обнажив клыки, как огромное чудовище.
«Он мой!» — Мысль прозвучала не как осознание, а как манифест, как закон мироздания.
«Мой альфа. Моя ярость. Моя боль. Моя нежность. Мой Бог войны, который сейчас сломлен из-за меня. И никто. Никто больше не смеет даже смотреть на него с такой мыслью. Никто не смеет прикасаться. Никто не смеет даже дышать рядом, когда он так уязвим. Никто! Кроме меня!»
Он видел, как Го пытался удержаться, не разорвать Тристана, потому что тот — не Эван. И Эвандер понял, что он сам готов был бы разорвать в клочья, стереть в пыль этого обнаглевшего адъютанта, посмевшего протянуть руку к Вассаго в такой момент. Эта мысль была чёрной, примитивной, абсолютной. И она была истиной.
«Мой! — завывало что-то внутри него, заглушая логику и страх. — Только мой! И я докажу это. Себе. Ему. Всей этой проклятой вселенной».
Он больше не видел перед собой маршала, которого нужно успокоить. Он видел своего альфу, заблудившегося в тёмном лесу собственных страхов, и эти страхи были посеяны им самим. И теперь Эван, и только Эван, станет тем, кто выведет его оттуда.
Вине сделал шаг вперёд. Не стремительный, а уверенный, неотвратимый. Его оливковые глаза, обычно скрывавшие бездну, теперь горели открытым, тёплым, но непоколебимым огнём.
— Нет, Го, — его голос звучал тихо, но в нём не было места для возражений. — Я никуда не уйду. Я соврал, Го... мне было страшно... это моя первая течка... и мой... первый раз... прости... никто кроме тебя не мог провести ее со мной... только ты. И ты не противен. Ты — мой. И я здесь, потому что ты мой муж. Мой альфа... А я твой омега... — эти слова дались новому владельцу тела с тяжестью, но стоило их произнести, как стало легче.
Услышав это, альфа сграбастал свое сокровище в объятья, покрывая поцелуями лицо Эвана, такими нежными, такими ласковыми, словно целовал фигуру из тончайшего льда, способную от одного прикосновения растаять и оставить некрасивую дыру в совершенном творении.
Они очень медленно перемещались к кровати, и отступал именно Эвандер, ведя своего мужа за собой. К тому моменту, как руки омеги нащупали маленький пуговки на груди Вассаго, оба тяжело дышали, обы были возбуждены, оба желали большего, и оба волновались...
Руки Вине дрожали, но не от страха, а от нарастающего, пьянящего возбуждения. Его изящные и цепкие пальчики наконец справились с маленькими пуговицами на рубашке мужа. Ткань разошлась, обнажив мощную грудную клетку, кожу, покрытую тонким слоем пота. Эвандер замер на мгновение, впечатленный, а затем прильнул губами к ключице.
Его поцелуи были медленными, исследовательскими. Он двигался вниз, словно пилигрим, поклоняющийся святыне. Касался языком сосков, заставляя тело Маршала вздрагивать, прислушивался к сдавленным стонам, которые тот даже и не пытался заглушить, впитывал солоноватый вкус его кожи. Каждое новое место, каждый мускул, каждая родинка становились открытием. Его собственное тело отвечало симфонией ощущений, оно в буквальном смысле пело: мурлыканье в груди перерастало в низкое, непрерывное урчание, феромоны, сладкие и густые, наполняли комнату. Тепло из низа живота растекалось волнами, заставляя кожу покрываться мурашками, а между ног становилось влажно и жарко в предвкушении. Он не скрывал этого. Дыхание Эвандера стало прерывистым, а оливковые глаза потемнели от желания. Ему это нравилось. Ему действительно нравилось и врать об обратном было бессмысленно... Больше не нужно стыдиться или лгать... ни себе, ни альфе под ним, который сейчас выглядел так, словно его в любой момент могут выбросить как ненужную вещь...
— Стой... — хрипло прорычал Маршал, когда губы омеги уперлись в линию его живота, а взгляд мужчины упал на вздымающийся, величественный член, уже блестящий от влаги.
Но Эван лишь поднял на него взгляд, и в его глазах горел не просто инстинкт, а осознанное, пылкое решение.
— Никаких остановок, Маршал... Хотя нет. Сейчас ты не Маршал. Ты мой муж. И я... — он сделал паузу, смотря в глаза мужа своими спелыми оливками, что сейчас казались еще ярче из-за похотливого блеска, и пробуя на вкус следующую фразу сперва в голове несколько раз, а потом произнес.. — Хочу тебя... Только тебя...
Опустив глаза, он глубоко вдохнул его запах... грозу, влажную землю, мужскую силу... и коснулся губами горячей головки. Соленый, пряный вкус преэякулята не вызвал отвращения, а лишь подлил масла в огонь. Неуверенно, но с растущей смелостью он взял его в рот, ощутив, как пульсирующая плоть заполняет пространство. Громкий, протяжный стон, перешедший в низкий рык удовлетворения, был его наградой: Альфа счастлив. Альфа доволен.
Эван темный веер ресниц опустился, закрывая обзор и позволяя новому владельцу тела осознанно и обдуманно погрузиться в ощущения: вес члена на языке, его текстура, податливая нежность кожи, смешанная с железной твердостью внутри. Вот только пока Вине раздумывал о том, как же быть дальше, то даже не заметил, что голова сама двигается вбирая в рот член, а язык смакует и обводит вокруг головки, вызывая новую волну возбуждения у обоих.
— Презервативы... — голос Вассаго был хриплым, но в нем звучала привычная забота.
Вине открыл глаза и увидел в его руке коробочку. Волна нежности смешалась со страстью. Даже сейчас, в пламени гона, его Бог войны думал о нем. Омега взял блистер, ловко, хотя и с дрожью в пальцах, вскрыл его и раскатал латекс на возбужденный член мужа, пока тот приподнимался на локтях.
А потом... Эван отступил и, не сводя с альфы глаз, встал перед ним на четвереньки. Он низко прогнул спину, выгнув ее изящной дугой, и широко раздвинул ноги. Белая рубашка съехала, обнажая тонкую талию и начало округлых ягодиц. Длинные черные волосы рассыпались по его спине и плечам, как шелковый водопад, контрастируя с бледной, будто светящейся изнутри кожей. А между расставленных бедер виднелось сокровенное сокровище для члена альфы — маленькое, розовое, уже влажное и подрагивающее в ожидании. Это была картина такой откровенной, доверчивой красоты, что у Вассаго на мгновение перехватило дыхание. Он залюбовался, как дракон, перед внезапно открывшимся кладом.
(тут должен быть арт, но ваттпад не разрешает, поэтому можно посмотреть в тг-канале)
— Ты... — голос Вассаго сорвался. — Ты не представляешь, как ты сейчас выглядишь...
— Как? — спросил Вине, слегка подаваясь бедрами назад, соблазнительно и невинно одновременно.
— Как самый сладкий, самый развратный грех... который только что стал моим. — Рука альфы легла на его поясницу, пальцы впились в кожу. — И вся эта красота...
— Для тебя... — продолжил омега, уткнувшись лицом в подушку. — Только для тебя. У меня нет опыта... Научи... научи меня быть твоим по-настоящему.
И Маршал начал учить. С бесконечным терпением и нежностью, которой, казалось, не могло быть в таком мощном, брутальном теле, особенно во время гона. Его пальцы махнули по влажной дырочке, с которой стекала смазка возбужденного омеги. Вассаго был осторожен и внимателен. Пальцы исследовали, готовили, растягивали, нащупывая внутри ту самую точку, от которой тело омеги вздрагивало и выгибалось в сладкой судороге, но через десять минут тихих стонов и мурлыканий терпение Вине лопнуло.
— Вот так... — направлял альфа, вводя уже третий. — Расслабься... прими меня...
— Я... стараюсь... О, Боже, вот здесь... — тело Вине выгнулось, когда пальцы нашли нужную точку. — Да, именно там... Го, пожалуйста...
— Что «пожалуйста»? — губы Маршала прикоснулись к его уху.
— Больше... не пальцы. Ты. Я хочу тебя внутри. Я хочу...
И Маршал уступил. Он вошел в него медленно, преодолевая сопротивление, наблюдая, как спина омеги выгибается, а пальцы впиваются в простыни. Жар, обволакивающий его, был невыносимо сладок. Феромоны ударили в голову, как крепкое вино, растворяя остатки осторожности. Он начал двигаться — сначала размеренно, но с каждым толчком набирая темп и глубину. Страсть и нежность сплелись воедино. Каждый жест был наполнен обладанием и поклонением одновременно. Маршал хотел вдолбить его в матрас, стереть все воспоминания, кроме своего имени, и в то же время боялся сделать лишнее движение, чтобы не причинить боли. Это была яростная, но бережная буря.
— Боже, Эван... ты такой узкий... так засасываешь меня... — пошлости вырывались изо рта Вассаго и он не мог этого контролировать.
Сейчас это был не Маршал Империи, это был нуждающийся альфа, чье сознание затуманено гормонами и зовом гона.
А Эвандер... Эвандер парил и краснел от этих слов. Дискомфорт от первого проникновения быстро сменился нарастающей, всепоглощающей волной удовольствия. Каждый толчок задевал что-то внутри, посылая по нервам разряды ослепительного белого света. Он чувствовал, как его тело раскрывается, принимает, отзывается судорожными сокращениями. Его сознание сузилось до точки — до жара внизу живота, до звука собственного голоса, вырывающегося в стоне, др рычание мужа, до запаха дождя и собственной сирени, смешавшихся в один опьяняющий аромат.
Оргазм накатил на омегу неожиданно и сокрушительно, как раз в тот момент, когда острые клыки Вассаго впились в его шею, обновляя метку. Это было не просто физический ответ организма. Это было извержение всего существа. Мир взорвался калейдоскопом немыслимых красок за закрытыми веками. Каждая клетка его тела синхронно затрепетала в экстазе, будто его пронзили чистым электричеством восторга. Он услышал далекий, протяжный крик и лишь через мгновение понял, что это его собственный голос. Ощущение наполнения, единства, абсолютной принадлежности захлестнуло его с такой силой, что сознание на миг уплыло в белую пустоту.
Когда он вернулся, то увидел над собой лицо Маршала. Лицо альфы светилось подтверждением наивысшего наслаждения, но в его глазах, синих и бездонных, горела такая нежность и такое безмерное счастье, что Вине снова забыл, как дышать. Сам Вассаго уже пришел в себя, дышал тяжело, но ровно, не отрывая взгляда от своего омеги, чьи оливковые глаза были стеклянными, невидящими и все еще плывущими в море эйфории.
— Вау... — выдохнул Эвандер, ощущая, как дрожь пробегает по его истощенным ногам и спине.
— Хочу еще...
И Вассаго, с глухим рыком одобрения, дал ему еще. И снова, и еще раз. Их движения теперь были слаженными, как танец, где уже не было ученика и учителя, а были лишь два тела, нашедшие идеальный ритм. Они сходились и расходились, то нежно и медленно, то яростно и быстро, пока силы окончательно не покинули тело омеги. После последнего, уже почти болезненно-сладкого спазма, сознание Эвана потемнело. Он просто рухнул на матрас, погружаясь в густой, беспробудный сон, даже не успев перевернуться.
Маршал лег рядом и притянул его к себе, обвив всем телом — крепко, жадно, по-собственнически. Как величественный дракон в своей пещере, где находится его самое главное сокровище, которое он никому не то, чтобы не готов отдать, даже показывать не собирался. Его ладонь легла на плоский живот Вине, словно подтверждая владение. В тишине комнаты, пропитанной их запахами, Маршал наблюдал, как грудная клетка юноши медленно и ровно поднимается в такт дыханию.
— Я люблю тебя... мой маленький омега... — прошептал он в черные, растрепанные волосы, целуя макушку, что сейчас покоилась на его груди.
Но Эвандер не слышал. Он спал, а на его губах застыло легкое, безмятежное подобие улыбки и удовлетворения.