Непредвиденное исключение

После того, как волна от официального заявления покатилась по галактическим сетям, в кабинете Берниса воцарилась деловая, сосредоточенная атмосфера. Личная драма была отложена в сторону — сейчас решалась судьба девяти тысяч человек.

— Итак, ополченцы, — начал Бернис, развернув на столе голографическую карту сектора Адении. — Те, кто не запятнал руки убийствами наших людей и не участвовал в пытках. По данным допросов, таких чуть больше семи тысяч.

— Семь тысяч человек, воспитанных в ненависти к Империи, — заметил Вассаго, скрестив руки на груди. — Если мы просто отпустим их с миром или расселим по разным планетам, это будет как разбросать тлеющие угли по сухой степи. Рано или поздно снова начнут формироваться ячейки.

— Разделять опасно, — согласился Эвандер, изучая данные. — Им нужна... не изоляция, но своя территория. Место, где они смогут выстроить жизнь заново, но под наблюдением. И подальше от радикальных идей своих бывших командиров.

Бернис кивнул, его пальцы пролистали несколько файлов в воздухе, пока не наткнулись на нужный.

— На последнем заседании Совета по восстановлению обсуждали проект «Феникс». Анджитаун. Помнишь, Го?

Вассаго нахмурился, перебирая в памяти архивные данные: — Пограничный горнорудный поселок. Пострадал 510 лет назад при нашествии никьюэнов. Их биологические жидкости содержали долгоживущие радиоактивные изотопы. Город был экранирован и законсервирован под куполом на пять столетий с автономными системами очистки.

— Именно, — подтвердил Бернис, вызывая свежие отчеты. — Недавно роботы-исследователи завершили финальную проверку. Почва чиста, радиационный фон в норме, атмосфера под куполом пригодна для дыхания. Более того, агроботы успешно провели эксперимент по выращиванию картофеля, пшеницы и местных овощей. Экосистема восстановлена. Город — пуст, но цел. Дома, инфраструктура, главное — шахты по добыче орихалка. Того самого редкого металла для нейронных плат мехов.

Эвандер заинтересованно поднял бровь: — Ты предлагаешь отдать им целый город? С готовыми домами и... работой?

— Не отдать. Предложить, — поправил Император. — Взамен на лояльность и отказ от борьбы. Они становятся поселенцами. Восстанавливают город своими руками. Работают в шахтах, на полях, в мастерских. Живут по нашим законам, но... на своей земле. Это не лагерь. Это шанс.

— Это гениально, — тихо произнес новый владелец тела омеги. — Но им понадобится помощь. Стартовый капитал. Если бросить их на произвол судьбы в пустом городе, это вызовет лишь новую волну недовольств.

— Пособие, — сразу предложил Маршал, подхватывая мысль. — На первые пять лет. Достаточное, чтобы не просто выживать, а обустраиваться, покупать технику, семена, обучаться. Чтобы они почувствовали, что Империя не хочет их уничтожить, а дает шанс. Это не только гуманно, но и стратегически верно для имиджа короны, Бернис. Народ увидит милосердие, а не жестокость.

Бернис задумался, оценивая бюджетные возможности.

— Согласен. Пособие для всех поселенцев-ополченцев. А также... — он добавил пункт, — для любого гражданина Империи, который захочет переехать в Анджитаун на постоянное жительство. Чтобы избежать гетто. Чтобы была интеграция. Единственные, кого мы направим принудительно — это губернатор с аппаратом, судья и отряд имперской полиции для поддержания порядка.

— И медицинский персонал, — добавил Эвандер. — Психологи, врачи. Многие из этих людей травмированы.

— Утверждаем, — резюмировал Бернис, делая пометки в проекте указа. — Вассаго, Эван, продолжайте координировать допросы. Мне нужно выделить тех, кто действительно хочет мира. Я созову экстренное заседание Совета, чтобы проработать детали и подписать указ о восстановлении Анджитауна и программе переселения. Это должно быть сделано быстро.

Пара покинула кабинет, оставив императора погруженным в государственные дела. Идя по коридору, Вассаго тяжело вздохнул.

— Головная боль на десятилетия. Но лучшего варианта нет.

— Это хорошая возможность, — сказал Эван, глядя на отражение в полированных стенах. — Не только для них. Для всех нас. Построить что-то новое вместо того, чтобы бесконечно разрушать старое. Кстати о новом... давай сперва на Спаро слетаем? Надо пополнить запасы вибралиума и забрать чешую альпенфонсов.

— Как скажешь. — согласился Вассаго, ведь это еще несколько часов без секса, а он еще не готов к продолжению.

Тем временем в своей комнате, залитой холодным светом от голографического экрана на браслете, Айслер Сансара сидел, уставившись в экран. Он пролистывал не официальные новости, а живую, нефильтрованную ленту комментариев под постом Императорского Дворца. Тот самый пост, где под блюром скрывалось его имя.

@TrueImperial: 99%! Боги, это знак! Империя будет процветать!

@OmegaFromBlocks: 27 лет... Повезло парню. Император хоть и строгий, но говорят, справедливый. И смотрится... ну вы видели его на парадах. Так и хочется его облизать прям через экран...

@JustCurious212: Кто эта особа? Наверное, из какой-то знатной, но скромной семьи. Или блестящий ученый. Или врач, спасшая кого-то важного.

@AdanianHeart: После всего этого странного похищения жены Маршала... такая новость. Как будто солнце выглянуло. Желаю будущей Императрице счастья. Императору — мудрости.

@History_Buff: Первая Истинная Пара на троне за столько лет! Это укрепит династию как ничто иное. Легитимность — абсолютная.

@GossipMonger: Держу пари, это кто-то из военных. Молодой офицер-омега, отличившийся в последней кампании. Романтика!

@SimpleWorker: Лично мне все равно, из каких кровей будущая Императрица и какого пола. Лишь бы был хорошим человеком и любил нашего Императора. Тот давно заслужил свое счастье.

@CynicalAlph: Завидую. Белой завистью. Монарх, сила, власть, богатство... и теперь еще идеальная пара. Вселенная явно благоволит этой омеге.

Айслер читал и не верил. Не верил в эту всеобщую, почти всенародную радость. Не верил в эти благопожелания в свой, пусть и анонимный, адрес. Где же ненависть? Где обвинения в том, что он предатель, перебежчик, подобравшийся к трону? Негатива почти не было. Лишь редкие, тонущие в потоке добра ядовитые комментарии маргиналов.

Он отложил планшет и подошел к окну. За стеклом простирался Императорский сад, ухоженный, прекрасный и безмятежный. Таким же спокойным и уверенным выглядел Бернис в кабине симулятора. Таким же... человечным он был, когда слушал его истерику, не дав в ответ ни грубости, ни угроз.

«Императрица...» — это слово все еще обжигало изнутри, как пощечина, но теперь к страху и отрицанию примешивалось что-то новое — ошеломляющее любопытство и тягучая, необъяснимая тоска. Тоска по тому, чему он так яростно сопротивлялся всего час назад. Он снова открыл юниверснет, но теперь не читал комментарии, а искал архивные записи: официальные визиты Берниса на пострадавшие планеты, его речи в Совете, редкие интервью. Он пытался найти не тирана, а человека. Того самого человека, с которым его намертво свела бездушная машина под названием «Генезис». И чем больше он смотрел, тем громче в тишине комнаты звучал его собственный, сбивчивый пульс. Вот только это было совсем не от радости или влюбленности...

Ярость кипела в Айслере, как ядовитый сироп. Она была всеобъемлющей, направленной на весь мир и на него самого.

На себя: «Идиот, круглый идиот! Зачем ты только решился на этот дурацкий тест? Из любопытства? Чтобы доказать, что система лжива? Ну доказал, поздравляю — теперь ты будущая императрица!»

На Винсента Лайта: «Безмозглый фанатик! Если бы не его план похитить жену Маршала, я бы сейчас был в лагере для военнопленных, а не в позолоченной клетке, чье окно выходило на сад, достойный сказки.»

На Эвандера: «Этот... всевидящий демон! Он не просто открыл глаза. Он вырвал с корнем всю реальность, показав, что дед — не герой-мученик, а жалкий трус и лжец.»

На дедушку: «Самый едкий, горький уголек злости тлел именно там. Вся жизнь — ложь. Про бабушку, насильно отправленную на Имподион. Про благородную борьбу. Вся вера, правда деда — оказались сказкой для наивного дурака.»

На мать: «Она просто исчезла, когда ему было шесть. Ни тела, ни объяснений. Предала, бросила, растворилась.»

И теперь эта боль, всегда тихая, заговорила в унисон с новой яростью. Отомстить всему миру он не мог, но посеять хаос в идеально отлаженной жизни одного конкретного альфы... Это было в его силах. Так началась его личная, партизанская война против Императорского спокойствия...

Первыми пали портреты предков. Айслер, найдя в библиотеке коробку со старыми фломастерами, нарисовал каждому императору и императрице густые, закрученные усы, монокли и даже смешные шляпы. Он ждал гнева, скандала, может, даже ареста.

Вместо этого появился невозмутимый Жан-Жак: — Если вы сейчас свободны, не могли бы вы проследовать за мной, юный господин?

Он привел Айслера в светлую комнату с высокими окнами. Пять мольбертов, горы холстов, бесконечные ряды тюбиков с красками — масло, акварель, гуашь, темпера. Кисти из соболя, колонка, синтетики. Пастель, уголь, сепия. Все, о чем мог мечтать художник, и даже больше.

— Что это? — выдавил Айслер, ошеломленный.

— Его Императорское Величество, увидев ваши... художественные дополнения к портретам, распорядился создать для вас мастерскую, — вежливо пояснил дворецкий и запустил запись с браслета.

Голос Берниса звучал тепло, с едва уловимым смешком: «Жан-Жак, моему омеге явно скучно, и в нем проснулся талант... Организуй для него все необходимое. Все самое лучшее. Пусть рисует на чем захочет, что захочет и на чем захочет, хоть на стенах во дворце».

Айс замер на пороге светлой комнаты, его взгляд скользил по белым мольбертам, рядам безупречных тюбиков, кистям в стаканах — по этой немой, идеальной щедрости. Слова Жан-Жака, голос Берниса в записи — все это сложилось воедино в его сознании в невыносимую, обезоруживающую картину. Не гнев. Не наказание. А... забота. Понимание. Поощрение его самого, настоящего — даже того, кто пачкал портреты бывших монархов, написанные в уникальной старой технике рисования.

Это было в тысячу раз хуже, чем тюрьма...

Ярость, тлевшая в нем все эти дни, нашла новый горючий материал. Она вспыхнула не просто пламенем, а белой, яростной метелью, которая вырвалась из него наружу.

Его феромоны взорвались...

Воздух в мастерской не просто охладился. Он завыл. Это был не запах, а натиск. Вихрь с арктических равнин, несущий в себе осколки древнего льда, колкую ледяную пыль, выбивающую дыхание, и пронзительный вой ветра, вымораживающий все на своем пути. В этой метели звенела хрустальная ярость разбивающихся градин, чувствовалась слепая мощь снежных заносов, хоронивших все живое, и сквозь все это — ослепительная, режущая сеть северного сияния, холодного, равнодушного и невероятно красивого в своем разрушительном бешенстве.

Это был холод как нападение. Феромоны не витали — они набрасывались, резали кожу невидимыми ледяными лезвиями, замораживали слезы в уголках глаз. В комнате стало физически тяжело дышать, будто легкие наполнялись не воздухом, а колкой снежной крошкой.

Айслер стоял в эпицентре этого буйства, грудная клетка тяжело вздымалась. Он смотрел на все эти краски и холсты, и его собственная, неконтролируемая сила была единственным ответом на подарок, от которого не было спасения.

Непоколебимый Жан-Жак, почувствовав первый шквал, сделал единственно верное, что мог сделать альфа в такой ситуации: он отступил на шаг, сохраняя бесстрастное лицо, но его рука инстинктивно сжала край двери. Профессионализм и приказ Императора удерживали его на месте, но каждый инстинкт кричал об угрозе, об опасности, об этой ослепляющей, холодной буре, которую нельзя было остановить, а можно было только переждать. И он молча отступил, оставив будущую Императрицу наедине с буйством собственной зимней души, материализовавшейся в воздухе мастерской...

На следующий день после завтрака Айслер, проходя мимо длинной полки с фарфором в столовой, «случайно» задел ее локтем. Несколько изысканных ваз эпохи Раннего Расцвета с грохотом разлетелись на тысячи черепков. Он замер, ожидая.

Вечером, придя на обед, он увидел, что полка ломится от новых ваз. Их было впятеро больше, все еще более изысканные, хрупкие, дорогие. А у входа его ждала молодая служанка с подносом. На нем лежал небольшой, но увесистый молоток, пара защитных очков и плотный кожаный фартук.

— Его Величество просил передать, — девушка поклонилась, не поднимая глаз, — и напомнить Вам быть осторожнее, чтобы не пораниться осколками. А также сказал, что если этих ваз будет недостаточно для... снятия стресса, вы можете разбить любой предмет интерьера во дворце на ваше усмотрение. О чем просто попросите сообщить заранее, чтобы убрать ковры и обеспечить вашу безопасность.

Айслер простонал от бессилия. Он не взял молоток, а громко затопал обратно в свою комнату, чтобы придумать новый план.

Айс ни за что не проиграет этому наглому, самодовольному, щедрому, заботливому и красивому Императору-выскочке!

Он сидел на подоконнике у окна и наблюдал за тем, как ветер играл с листьями кустарников и лепестками цветов. Тогда омега придумал! Завтра он возьмется за сад!

В порыве ярости он вырвал с корнем клумбу редких лунных лилий, обстриг секатором идеальные шары самшита, превратив их в уродливые, рваные кочки...

— Его Величество интересуется, какие цветы и кустарники вам нравятся? Чтобы можно было высадить их на обновленных клумбах. — спустя час к нему снова явился Жан-Жак...

Взбешенный такой наглостью, Айслер выпалил первое, что пришло в голову — названия самых редких, почти мифических растений, которые он видел разве что в виртуальном ботаническом атласе: Лазурный Кровоцвет с ледяного спутника Нифльхейм и огненные Василиски, растущие лишь на залитых магмой полях вулканической планеты Игнис.

На следующее утро, выглянув в окно, он остолбенел. На месте уничтоженной клумбы алели бархатные, почти черные бутоны Кровоцветов, из сердцевин которых выглядывали тычинки цвета полярного сияния. А чуть дальше, там, где были испорченные кусты, тянулись к солнцу нежные, похожие на жасмин, цветы Василисков, чьи лепестки мерцали, будто сотканы из живого пламени. Это было невозможно. Это стоило целое состояние. И это было сделано. Для него. За одну ночь...

"Да когда ты уже перестанешь меня бесить, ппридурошный Император!" — снова взорвался Айс, и его феромоны снова заполнили комнату...

Этой же ночью шаловливый омега проник к служебному входу в питомник и выпустил всех двадцать семь императорских корги. Маленькие, пушистые комочки хаоса с визгом рассыпались по идеальным газонам, клумбам и парадным дорожкам.

Реакцией Берниса было не возмущение, а... расширение. Рядом с питомником снесли поляну для приема гостей с беседками и разбили огромный луг-аджилити комплекс с тоннелями, горками и бассейнами. Теперь там резвились не только корги, но и пара игривых щенков редкой породы, которых, как шептала прислуга, Император лично выбрал «для будущей Императрицы, чтобы ему не было скучно».

Прошло четыре дня. Четыре дня тотального, унизительного, для Айслера, триумфа Берниса. Но хуже всего было то, что за все это время Император ни разу не пришел. Не явился, чтобы отчитать, усмехнуться, показать свою наглую властную морду. Ничего.

А тело Айслера начало предавать его. Проявились признаки гнездования — та самая, инстинктивная потребность создать безопасное, уютное пространство, пропитанное запахом своего альфы. Он соорудил гнездо на своей огромной кровати из одеял, подушек и собственной одежды. Но оно было пустым. В нем не пахло им. Гнездо пахло тоской и его собственным, колючим отчаянием. Это бесило.

И тогда он решился на крайние меры. Он натаскал в комнату сломанный стул, который сам и сломал, старые журналы, занавески, всю одежду из шкафа и водрузил эту пирамиду на свое несчастное гнездо. Потом поджег.

Система пожаротушения завизжала, но он, предусмотрительно изучив ее, заранее повредил датчик дыма в своей комнате. Сработала общая тревога. Прибежали охрана и слуги с огнетушителями. Хаос, крики, едкий запах гари.

И вот тогда, в дыму и суматохе, наконец, появился ОН.

Бернис бежал по коридору, скинув парадный жакет, на рубашке было пятно, будто от пролитого кофе. Его лицо было бледным от беспокойства, а глаза выискивали в полумраке задымленной комнаты одно-единственное существо.

И рядом с ним, едва поспевая, бежала... девица.

Молодая, прекрасная омега в нежном платье цвета персика. Она ловила его за рукав, и ее голосок, сладкий и полный фальшивой заботы, резал слух: — Ваше Величество, умоляю, не бегите так! Вы можете оступиться! Позвольте мне... Ох, я так переживаю!

Она говорила так, будто имела на это право. Будто она была здесь хозяйкой. Будто она и есть та самая...

И в Айслере что-то взорвалось...

Тоска, копившаяся эти дни, злость, что не находила выхода, ревность, острая, животная, незнакомая ему прежде, и обида... Дикая, детская обида на то, что этот альфа, его альфа, позволил другой омеге бежать за собой, касаться его, говорить с ним таким тоном!

Мысли спутались. Инстинкт кричал громче рассудка. Он не мог драться. Не мог кричать. Все, что оставалось — это его последнее, самое примитивное и самое мощное оружие.

Айслер расправил плечи, сделал шаг назад в комнату, навстречу дыму и обратно от пары в дверном проеме. Глубокий вдох — и он выпустил феромоны.

Воздух в задымленной спальне внезапно переменился. Едкий запах гари был сметен, оттеснен, разорван в клочья новой, всепоглощающей волной.

Феромоны Айслера ударили, как арктический шторм.

Это был не просто запах холода. Это была сущность зимы, обрушившаяся в пространство. Воздух наполнился кристальной, режущей легкие свежестью далеких ледников, той, что обжигает слизистую даже при малейшей вдохе. В нем звенела хрупкость тончайшего утреннего инея на паутинке, готового рассыпаться от одного дыхания. И сквозь эту чистоту проступала металлическая, почти кровавая острота сосульки, сорвавшейся с крыши, и глухая, безмолвная стужа межзвездного вакуума, не оставляющая надежды на тепло. Запах был красив, смертельно опасен и полон тоскующей, ледяной ярости. Он звучал тишиной после взрыва и визгом ветра в ущелье.

Охранники и слуги, только что тушившие пожар, замерли, как вкопанные. У них перехватило дыхание. Они физически ощутили, как мороз пробежал по коже под униформой, как холод сжал легкие, а в висках застучало от резкого запаха феромонов не помеченного омеги. Это был не терпимый холодок, а пронизывающий до костей шквал с Полюса Отчаяния, заставляющий инстинктивно жаться к стенам, искать укрытие.

Девушка-аристократка, еще секунду назад цеплявшаяся за рукав Берниса, вскрикнула — коротко, подавлено. Ее рука сама собой разжалась. Она отшатнулась, будто получила пощечину, ее миловидное лицо исказила гримаса физической боли и отторжения. Этот холод бил прямо в ее омежью природу, крича о чужой территории, о чужой боли, о чужом альфе. Он был для нее как удар об лед.

Но Бернис... Бернис сделал самый глубокий вдох в своей жизни...

Его грудная клетка расширилась, вбирая в себя не воздух, а всю эту ледяную бурю. И там, внутри него, что-то щелкнуло. Его собственные феромоны, обычно сдержанные, как глубокий, прогретый солнцем грунт, взметнулись в ответ.

Он не почувствовал холода. Он почувствовал зов.

Этот ледяной аромат не оттолкнул его, а пронзил его насквозь, как самый точный гарпун, и зацепился где-то в глубине, под сердцем. Каждая нота этого мороза — и хрупкий иней, и металл сосулек, и бездна космического холода — кричала ему об одном: боль, одиночество, страх. И его сущность альфы, вся его натура, воспряла и зарычала в ответ успокаивающим громким и раскатистым рыком.

Он почти физически ощутил этот холод на своей коже — но не как угрозу, а как крик. Как призыв. Как если бы он увидел Айслера стоящим босиком на льдине, в метель, а его собственное тело наполнялось жаром, кипящей потребностью броситься в эту стужу, обхватить этого дрожащего от ярости и боли юношу и согреть. Согреть своим теплом, своим телом, своим дыханием. Растопить этот лед своим терпением, своей силой, своими феромонами, своим... всем.

Время замедлилось. Дым, замершие люди, вскрикнувшая дочь президента Синтропии — все это растворилось, стало фоном. Существовали только он и тот силуэт в дыму, источающий вселенский холод и бросающий ему взгляд, полный немого обвинения и такого же беззвучного вопля.

Сдержанность, осторожность, обещание дать время — все это рухнуло в одно мгновение, сметенное приливом инстинкта, который оказался сильнее любого довода рассудка.

Бернис сделал шаг вперед. Потом еще один. Он шел сквозь ледяное поле феромонов Айслера, как через пустыню к миражу — целенаправленно, неотвратимо. Его глаза, темные и горящие, не отрывались от аметистовых глаз омеги.

Он шел к нему и, не говоря ни слова, протянул руку. Не чтобы ударить или схватить, а чтобы коснуться, чтобы своим теплом ответить на этот вызов зимы.

Император пересек оставшееся расстояние одним широким шагом, и его сильные руки обхватили Айса, втягивая его в объятия, крепкие, как стальные обручи, и в то же время бесконечно бережные. В тот же миг феромоны Императора, сдерживаемые до этого, развернулись во всю свою мощь.

Если феромоны Айслера были яростной метелью, то феромоны Берниса стали созидательным пламенем, не пожаром, сжигающим дотла, а ровным, глубоким жаром тлеющих углей в древнем очаге. Как согревающее дыхание костра в снежную ночь, бархатное тепло старого коньяка, разливающееся по жилам. В них чувствовался пряный аромат выдержанного дерева, прогретого солнцем, непоколебимая твердость кремня, высекающего искру, и успокаивающая тяжесть шерстяного одеяла в промозглый вечер.

Лед и пламя... Две стихии столкнулись, но не в борьбе, а в странном, прекрасном танце.

Острые снежинки метели таяли, касаясь теплого щита огня, превращаясь не в воду, а в легкий, прохладный пар, который смешивался с жаром, создавая нежную, влажную дымку уюта. Хрустальный вой вьюги смягчался, гасился глухим потрескиванием поленьев, и вместе они начинали звучать как шум дождя по крыше над горящим камином. Колющая стужа отступала, уступая место глубокому, проникающему в кости теплу, которое не обжигало, а напластовывалось, согревая слой за слоем.

Из горла Айслера вырвалось недовольное, хриплое мурлыканье, последний отголосок бури. В ответ грудь Берниса, к которой он был прижат, издала низкое, потрескивающее мурчание — точь-в-точь как тихий, умиротворенный треск горящих дубовых поленьев в камине. Звук был таким теплым, нежным, защищающим, что остатки сопротивления в омеге рассыпались в прах. Он закрыл глаза, позволив голове тяжело упасть на могучее плечо альфы. Мир сузился до этого кокона из смешанных феромонов, где лед и пламя создавали идеальный, безопасный микроклимат. Внешний шум — голоса, шаги, последние шипения огнетушителей — исчез, заглушенный мощным, ровным стуком сердца Берниса, который блондин ощущал собственной грудью. Это был самый успокаивающий звук на свете.

Он даже не заметил, как Бернис, не разжимая объятий, подхватил его на руки. Айслер инстинктивно обвил его шею, а ноги крепко сцепились на пояснице альфы, вцепившись в него, как жертва кораблекрушения в спасительную скалу. Они переместились в другую комнату — чистую, светлую, выдержанную в теплых, медовых и кремовых тонах. Воздух здесь пахло свежестью и лавандой, а не гарью.

Бернис опустился с ним на большой широкий диван, но не отпустил. Он продолжал держать его, продолжал излучать то самое ровное, согревающее пламя своих феромонов, которые действовали на взвинченную душу омеги лучше самого сильного седативного. Минуты текли в тишине, нарушаемой только их дыханием и тем самым тихим, потрескивающим звуком, исходящим от груди альфы.

— Прости меня, — наконец заговорил Бернис, и его голос, тихий и низкий, был похож на легкое перо, которое щекотало по самому чувствительному месту души омеги. — Я не должен был оставлять тебя одного. Ты не виноват. Это моя вина.

Айслер не ответил словами. Он лишь глубже зарылся лицом в его шею, вжался в него всем телом, как будто пытаясь пролезть под кожу, к самому источнику этого тепла и покоя.

— Прости, — повторил Бернис, а его рука начала медленно и нежно гладить Айса по спине. — Я знал, что тебе нелегко принять всё, что случилось. Но я не догадывался, что это ранит так глубоко. Я готов сделать всё... всё что угодно, Айслер, чтобы ты был счастлив...

Эти слова, сказанные так просто и так искренне, пронзили Айслера острее любой иглы. В его груди что-то болезненно сжалось, а затем разлилось щемящим, непривычным теплом. Никто и никогда не говорил ему такого. Никто не считался с его мнением, с его желаниями, с его чувствами. Для деда он был солдатом. Для ополчения — винтиком. Для альф — омегой, чья задача только родить потомство. Никто раньше и не думал спрашивать его, счастлив ли он. Доволен ли. Чего он хочет.

Ответом стал тихий, сдавленный звук, нечто среднее между рыданием и вздохом. И его собственные феромоны, которые до сих пор вились вокруг них холодным облаком, вдруг смягчились. Ледяные градинки сгладились, превратившись в прохладную, свежую росу на горячей коже. Металлический привкус уступил место чистоте горного воздуха после грозы. Это была уже не метель. Это было первое дыхание весны, пробивающееся сквозь толщу снега, чтобы встретить надежное, согревающее солнце. И в этой тихой комнате, в смеси двух ароматов, наконец-то воцарился хрупкий, но настоящий мир...

Продлился только он совсем недолго, каких-то несколько секунд...

— Кто была эта девица, что цеплялась за тебя так, словно хотела залезть на тебя, как на дерево? — тон Айса был таким токсичным и собственническим, что Бернис невольно улыбнулся, покрепче прижимая к себе своего омегу с характером.

— Ревнуешь?

— Бесит...

— Ты мой омега, а я твой альфа. И только ты можешь залезть на меня, как на дерево, когда захочешь...