Непредвиденное исключение

Его феромоны, эти тлеющие угли в согревающем костре, сгустились, окутывая Айслера еще плотнее, запечатывая в коконе абсолютного принятия. Это сработало. Напряжение немного спало, плечи омеги опустились.

Бернис, не отпуская его, осторожно спросил: — Ты не пострадал? Ничего не болит?

Айслер фыркнул, отрицательно мотая головой, но с колен не слез. Вместо этого он, будто метя территорию, внезапно прижался губами к коже на шее Берниса и оставил там четкий, яркий след от укуса. Не сильный, не до крови, но однозначно показывающий, что у этого альфы есть пара.

Бернис замер. Вся его сущность альфы взревела от этого примитивного жеста, потребовав немедленно ответить, заявить свои права, сделать приятно, но он сдержался. Сжал зубы до хруста. Вспомнил слова Эвана о том, что в ополчении чертов отморозок Джек пытался принудить его омегу. Он не хотел быть для Айслера очередным альфой, который берет силой. Не хотел пугать.

А Айслер... Айслер тонул в омуте новых, незнакомых ощущений. Его разум, привыкший к четким схемам «враг-друг», «приказ-выполнение», был сбит с толку. Неконтролируемая ревность совсем недавно была жгучей и иррациональной. Жажда тепла этого конкретного тела и его феромонов. И это странное, щемящее чувство где-то под ложечкой, когда Бернис извинялся и спрашивал, в порядке ли он. Не ругал. Не кричал. Заботился. Утешал.

Это было ново. Непривычно до боли. Словно он, замызганный и самый посредственый солдат ополчения, вдруг стал драгоценностью в глазах того, кто должен был быть его главным врагом. Это выбивало почву из-под ног. Его мир, черно-белый и жестокий, трещал по швам, и сквозь трещины пробивался ослепительный, пугающий свет чего-то другого.

И в этот момент, в тишине, окутанной теплыми феромонами, он наконец почувствовал правду. Те самые 99% не были ложью. Потому что стоило оказаться в этих руках, вдохнуть этот воздух, смешанный из льда и пламени, как внутренняя буря утихала. Тоска, что скребла кошкой по душе, сгорала в этом ровном очищающем огне, не оставляя пепла, лишь тихое успокаивающее облегчение.

— Я бы хотел тебе кое-что показать, — нарушил тишину Бернис, осторожно пересаживая Айслера у себя на коленях так, чтобы тот оказался спиной к его груди.

Он почувствовал, как омега на мгновение замер, но не сопротивлялся. На мини-голограмме браслета развернулся документ с гербовой печатью.

— Этот приказ подписан мной только сегодня. Я еще не отправил его Вассаго для второй подписи. Хочу, чтобы ты прочитал его первым. Ты можешь изменить любой пункт, — Бернис сделал паузу, глядя на профиль Айслера, — кроме одного: люди из ополчения не могут сами выбрать, где жить дальше. Это вопрос безопасности.

Айслер нахмурился, готовый взорваться от возмущения – вот он, истинный деспот! – но его взгляд упал на заголовок: "Проект «Феникс». Реабилитация и интеграция. Город Анджитаун". И он замолчал, начав читать.

Сначала его глаза бегали по строкам с недоверием, потом замедлились, а затем широко раскрылись. Шок. Чистейший, беспримесный шок. Это было не распоряжение о каторге. Это был... план спасения. План жизни. Пособие в 12 тысяч звездных монет в месяц на каждого человека, льготы в 40% на ЖКХ, гарантии работы, поддержка семей с детьми-сиротами доолнительной выплатой по 5000 монет на ребенка... Цифры складывались в суммы, о которых в ополчении могли только мечтать. Проект был прописан до мелочей: от запуска общественного транспорта через неделю после заселения до открытия школ, медпунктов и магазинов. Это читалось не как приговор, а как билет в нормальную жизнь.

— Чья это идея? — тихо спросил Айслер, поворачивая голову, чтобы видеть глаза Берниса.

В его голосе не было вызова, лишь глубокая, ошеломленная растерянность.

— Эвандер сказал, что им нужна своя территория, — честно ответил Бернис. — А я вспомнил про «Феникс». Мы втроем обсудили это, я составил черновик, Совет добавил детали. Если тебя всё устраивает – через пять дней первые поселенцы отправятся в Анджитаун. Нужно помочь им с профессиями, доставить в магазины товары и продукты... Если что-то не нравится – предлагай изменения.

— Не нравится? — Айслер выдохнул, не веря своим ушам, ведь условия были не просто хорошими, они были щедрыми, и такое не снилось даже в самых смелых мечтах подполья. — Ты... ты не врешь? Ты правда отправишь их не умирать, а жить?

— Я бы не посмел соврать своему омеге и будущей Императрице, — голос Берниса прозвучал твердо и ясно. — Ты видишь документ. Для их же безопасности мы не будем его обнародовать. Для Империи они станут добровольцами-первопроходцами, возрождающими город-призрак. Героями, а не предателями.

Молчание затянулось. Айслер смотрел на подпись, на безупречные строчки плана. Его мир рушился окончательно, и на руинах вырастало что-то новое, огромное и пугающее своей добротой.

— Если не веришь мне на слово, — мягко нарушил тишину Бернис, — мы будем контролировать «Феникс» вместе. Хочешь?

Ответ вырвался мгновенно, без раздумий, из самой глубины души, где уже теплилась искра доверия: — Хочу!

Бернис улыбнулся, и в этой улыбке была тихая победа, но не над Айслером, а над тем мраком непонимания, что стоял между ними.

— А теперь, — его голос стал чуть серьезнее, но нежное, защищающее тепло феромонов не исчезло, — когда мы с этим разобрались... давай поговорим о нас.

Айслер замолчал. Он откинулся спиной на твердую грудь альфы, чувствуя биение его сердца у себя в затылке, и уставился в противоположную стену. Говорить о «них» было в тысячу раз страшнее, чем о судьбе тысяч людей. Потому что это касалось только его одного. И от ответа зависело всё.

– О чем именно? – Айслер почувствовал, как по щекам разливается предательский жар, и потупил взгляд, уткнувшись лбом в плечо Берниса, а его собственный вопрос прозвучал глупо даже в его ушах.

Император не ответил сразу, просто крепче обнял его, давая время подумать, перевести дух, и начал с самого простого и самого страшного.

– Скажи честно... Я противен тебе? Как альфа? – спросил он тихо.

Айслер качнул головой, все еще не глядя на него: – Нет.

– Это радует, – выдохнул Бернис, и в его голосе послышалось облегчение. – Тогда... какими бы ты хотел видеть наши отношения? Если бы мог выбрать что угодно.

Айслер замер: "Идеальные отношения?"

Мысли путались, не находя ответа. Он никогда не позволял себе таких фантазий. В его мире не было места «хочу», было только «надо» и «выжить». Бернис же вел себя так, будто омега на его коленях – хрупкое сокровище. Это пугало. Сильно. Глубоко. Айс знал: ничто не дается просто так. И он был уверен: за эту нежность придется заплатить. Дорого. Его феромоны, только что смягчившиеся, снова зашевелились ледяной рябью тревоги.

– Не знаешь? – Бернис не стал настаивать, а его пальцы продолжали медленно гладить спину омеги. – Тогда давай сначала расскажу я... Я мечтал, если честно, лет с двадцати о своей семье. Не как Император, а просто как мужчина. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Я всегда хотел жену, но не просто жену, а... партнера. Равного. Чтобы мы могли советоваться, спорить, принимать решения вместе. Чтобы рядом был человек, а не тень. Но при этом... – его голос стал тише, теплее, – мне безумно хочется заботиться. Баловать. Защищать. Чтоб мой омега ни в чем не нуждался – ни в ласке, ни в поддержке, ни в чем материальном. Чтоб знал, что за его спиной – есть я. И всегда буду. Чтобы он улыбался, и не из вежливости, а потому что счастлив. Чтоб глаза светились.

Альфа тихо усмехнулся, и в усмешке слышалась легкая, почти мальчишеская горечь: – Я, знаешь ли, завидовал Вассаго, когда система нашла ему Эвандера. Думал: вот, повезло же. А мне, видимо, не суждено.

Айс слушал, затаив дыхание. Этот человек, Император, которого он учился ненавидеть всю свою сознательную жизнь, мечтал о простых вещах... И завидовал. В его словах не было ни лжи, ни пафоса. Только усталое, долго копившееся одиночество и надежда. Перед Айслером был не тиран с портретов, а альфа. Удивительно человечный, добрый и невероятно искренний.

– А та омега... – вдруг, будто спохватившись, заговорил Бернис. – Дианси Ху. Дочь президента Синтропии. Она прилетела "поздравить" меня с совпадением. Дианси уже три года намеками, а то и без, дает понять, что не прочь стать моей женой или любовницей. Но я всегда говорил одно: «Моей женой станет только моя истинная пара. Только омега, с которой меня сведет „Генезис"». Иначе – это нечестно. По отношению и к ней, и к той, что могла бы быть моей. Я не могу взять кого-то для галочки, для утех или для политики, зная, что однажды встречу свою пару и все рухнет. Я... – он запнулся, – я верю в верность. Не как в долг, а как в... единственно возможный для меня вариант отношений.

Тишина повисла на секунду, потом Айслер медленно отклонился, повернулся к нему и посмотрел в глаза. В его аметистовом взгляде вспыхнул острый, хищный огонек.

– Значит, эта... сучка аристократическая тебя хочет? – голос прозвучал сладко и ядовито.

– Ну, да, – кивнул Бернис, уголки его губ дрогнули.

– Перехочет! – отрезал Айслер, и в его тоне зазвучала та самая, первобытная уверенность, от которой у Берниса ёкнуло сердце. – А ты... чтобы больше ни с какими омегами или бетами свободными наедине не был! Встречаешься с ними только в моем присутствии! Понял?!

– Да, мой повелитель, – тут же, с полной серьезностью откликнулся Бернис, но его глаза смеялись, полные нежности.

Айслер смущенно хмыкнул и снова прильнул к его плечу, пряча алеющее лицо. Несколько минут спустя пыл немного угас, сменившись растерянностью.

– Я... я и правда не знаю, чего хочу... – прошептал он. – Но я ненавижу это... чувство при гнездовании. Тоска и беспомощность... Это самое мерзкое, что только могла придумать природа для омег.

– Прости, – снова, искренне, сказал Бернис, прижимая губы к его виску. – Это я виноват. Не подумал, что тебе, с твоим уровнем интуиции, будет физически тяжело без моих феромонов. А я... я нарочно сдерживал их. Считал, что это неправильно – влиять на тебя. Давить. Тем более... – он глубоко вдохнул. – Я знаю, что Джек пытался принудить тебя к следующей течке. Я не хочу, чтобы ты хоть на секунду подумал, что я такой же. Я не буду торопить. Не буду давить. Никогда. Твое «да» должно быть абсолютно добровольным. И без страха.

Признание обожгло Айслера: "Император знал. И из-за этого сдерживался, мучил себя..."

Щеки, шея, кончики ушей вновь вспыхнули густым румянцем.

– Если честно... – его голос почти утонул в ткани рубашки, – ты... лучший альфа, которого я когда-либо встречал. Поэтому... – омега с трудом выговорил, – скажи честно. Мои выходки... они тебя сильно взбесили?

– Нет, вообще ни капельки. – ответил Бернис без тени колебаний и легко, почти игриво, ткнул указательным пальцем в кончик носа блондинчика. – Я провел с тобой целую неделю до теста. Помнишь? И это было... чертовски весело. Живенько. Интересно. И в этих твоих шалостях, в этом бунте, я увидел не злобу, а доверие. Ты доверил мне свою настоящую, капризную, неудобную сторону. Разве я мог предать это доверие и ответить гневом? Ты дал мне шанс увидеть настоящего себя. Это дорогого стоит.

И тут до Айслера дошло... Он замер, осмысливая эти слова. Бернис был прав. С альфами из ополчения он всегда был сжат в пружину. Сдержан. Послушен. Он никогда не посмел бы обозвать кого-то из них «аферистом» в пылу симуляторного боя, не накричал бы, не устроил истерику. Потому что знал, что за обидные слова его ждала минимум пощечина, а максимум... по крайней мере его насиловали, но он видел, как высокопоставленные альфы ополчения принуждали понравившихся им омег проводить с ними течку. Но с Бернисом... с ним все было иначе. С этим альфой он мог быть собой. Бунтовать. Требовать. Плакать. И в ответ получал не удары, а... понимание. Заботу. Даже восхищение.

Система «Генезис» не ошиблась. Она выбрала ему не просто альфу. Она выбрала его альфу. Того, рядом с кем можно, наконец, расслабиться. Того, чье присутствие не подавляло, а освобождало. Это осознание было таким огромным, что на него не находилось слов. Только тихое, все нарастающее чувство облегчения, которое растекалось по душе, вытапливая последние острые осколки льда.

Тишина между ними была теплой и густой, как мед, когда Бернис вдруг спросил, его голос прозвучал задумчиво и очень бережно:

— А как ты хочешь, чтобы к тебе обращались? «Госпожа» или «господин»?

Айслер оторвался от его плеча, брови взлетели к волосам. В его аметистовых глазах отразилось чистое, неподдельное изумление.

— Что за вопросы такие странные? — пробормотал он. — Разве не ко всем омегам обращаются одинаково? «Госпожа» да «ваша светлость», и всё.

Бернис мягко улыбнулся, его пальцы непроизвольно переплелись с прядью темных волос Айслера.

— Ну... Эвандер, например, терпеть не может, когда к нему обращаются «госпожа». Считает это неприемлемым. Поэтому я и решил уточнить. Мало ли... Вдруг и тебе не понравится.

Он произнес это так просто, как будто речь шла о предпочтениях в чае, а не о фундаментальном вопросе идентичности. И в этой простоте была такая бездонная чуткость, что у Айслера на мгновение перехватило дыхание. Его никогда, никто не спрашивал о таком. В ополчении он был «Сансара». Для деда — «внуком». Точка. А здесь, на коленях у Императора Люминарис, его спрашивали, как он сам хочет, чтобы к нему обращались. Это было ошеломляюще.

— Меня устраивает... «госпожа», наверное... — выдохнул он наконец, ощущая странную легкость от этого выбора.

Потом, сделав над собой усилие, задал вопрос, который грыз его изнутри с того самого момента, как он увидел результаты теста.

— А ты не боишься... что из меня получится ужасная Императрица для народа? У меня нет манер, я грубый, я не умею... всем угождать.

— Кто тебе это сказал? — искренне, почти наивно удивился Бернис, но тут же по взгляду омеги понял: это страх самого Айслера.

Он сдержал порыв использовать навык интуиции, чтобы заглянуть в его мысли. Вместо этого Император выбрал слова.

— Ну... это же очевидно, — пробормотал Айслер, отводя глаза.

— Послушай, — голос альфы стал мягким, но невероятно твердым, как скала. — Ты не деньги, чтобы нравиться всем. И ты лучше меня знаешь, что в мире всегда будут недовольные. Каким бы хорошим человеком ты ни был, сколько бы правильных слов не говорил, насколько красивым или умным бы ты ни был. Всегда будут те, выразит свое «фи» из зависти, из вредности, да просто из-за плохого настроения.

Айслер слушал, и его плечи, вопреки ожиданию, не расправились, а еще больше ссутулились, будто на них водрузили невидимую, но невероятно тяжелую гору ответственности. И Бернис это увидел, потому его следующая фраза была выверена, как удар острого магического меча, рассекающего оковы.

— Поэтому всё, что тебе следует делать — это быть собой. Ровно таким, какой ты есть сейчас: вспыльчивым, прямым, яростным и честным. Ни на мгновение не думай о маске «идеальной» Императрицы. — Он крепче обнял Айслера, как будто пытаясь физически передать свою уверенность. — Я ждал тебя так долго не для того, чтобы ломать или заставлять подстраиваться под чьи-то ожидания. Я просто хочу, чтобы мой омега был счастлив. Слышишь? В первую очередь я твой альфа. И только потом — Император. Может, это звучит эгоистично по отношению к империи... но разве я требую, чтобы мне нравились супруги моих подданных? Это улица с двусторонним движением, Айс. Их личная жизнь — их выбор. Моя — мой. И мой выбор — это ты. Со всеми твоими «недостатками», которые для меня — просто черты характера моего омеги.

Ощущения Айслера было сложно описать словами. Это был взрыв изнутри. Сначала — полная пустота, белый шум в ушах, как будто мозг отказывался обрабатывать такую информацию. Потом... волна. Горячая, щемящая, невероятно нежная волна, которая подкатила к горлу комом, а после разлилась по груди, по животу, до самых кончиков пальцев. Это было тепло. Не тепло от камина или одеяла, а внутреннее, глубокое тепло принятия, которого он не знал никогда.

И его феромоны, эти вечно напряженные, острые клинки льда и вьюга метели, отреагировали раньше, чем он сам. Они вырвались наружу не в порыве ярости или страха, а в одном глубоком, сдавленном выдохе. Уже не свирепая пурга, а прохладный, чистый ветер с горных вершин, наполненный хвоей и озоном.

И Бернис ответил. Мгновенно. Его ровное, глубокое пламя, сдержанное до этого, развернулось навстречу в заботливом порыве. Тепло потрескивающих углей в очаге, пряный аромат старого дерева, тяжелый, успокаивающий жар костра в прохладном лесу.

И в этот миг, когда два сильных, сложных человека на уровне слов только начинали договариваться, их древние инстинкты, их самая глубинная суть уже сделали выбор. Феромоны смешались...

Сначала это была борьба, но не разрушительная, а созидательная: горячий воздух от пламени встречался с ледяным потоком ветра, несущего снежинки, и на стыке рождался легкий, шипящий пар. Потом ароматы начали переплетаться: острые иглы зимних сосулек смягчались, обволакиваясь бархатным теплом, а густой запах дыма и дерева освежался, теряя свою тяжесть. Лед не таял, а испарялся, поднимаясь легкой прохладой. Пламя же, в свою очередь, не гасло, а отдавало жар, смягченный свежестью.

И в конечном счете, в воздухе комнаты родился совершенно новый, трепетный аромат... комнату наполнило единение феромонов...

Если бы кто-то вошел сейчас, он почувствовал бы, будто перенесся в солнечную рощу ранней весной. Запах первой, едва проклюнувшейся травы, смешанный со сладковатым ароматом набухающих почек. Свежесть тающего, искрящегося на солнце снега, стекающего тонкими, звонкими ручейками по холодной земле. Тепло первых по-настоящему ласковых солнечных лучей, прогревающих корни деревьев и влажную кору. И над всем этим — лёгкая, невесомая прохлада, еще хранящая память о зиме, но уже несущая обещание жизни.

Это был аромат понимания, доверия и нового начала. Благоухание весны. Они ещё не осознавали этого полностью, но их тела, их души уже нашли общий язык — древний, как само мироздание, и простой, как дыхание. Айслер беззвучно приоткрыл рот, вдыхая этот новый, невероятный запах, который был чем-то сказочным. В его глазах, широко распахнутых, отражалось чистое, детское изумление. Бернис же просто прикрыл веки, глубоко втягивая воздух в легкие, и на его лице застыло выражение такого глубокого, безмятежного покоя и удовлетворения, которого не видел никто и никогда. Он нашел своё счастье. И оно было прекраснее любых ожиданий...

Но в этот момент браслет Берниса тихо, но настойчиво завибрировал, проецируя над запястьем имя: <Вассаго Вибралиум>

Император шумно выдохнул и немного расстроился, что друг испортил такой прекрасный момент. Он даже не попытался сдвинуть своего омегу с колен, просто притянул его чуть ближе, чтобы тот мог удобнее устроиться, и нажал на голограмму.

— Го. Говори.

Голос Вассаго звучал четко, без обычной ироничной нотки, что сразу насторожило Императора: — Бернис, мы с Эваном через 15 минут будем во дворце. Нужен совет. По одному... нет, даже по двум важным делам. Вопросы срочные.

Интерес мелькнул в темных глазах монарха. Вассаго редко просил совета в такой странной и увиливающей формулировке.

— Хорошо. Присоединяйтесь к обеду. В Малой Изумрудной столовой. – Он сделал легкую паузу, и взгляд его скользнул по лицу Айслера, который замер, прислушиваясь. – Правда к нам присоединится Дианси Ху. Раз уж она наша гостья, игнорировать ее будет невежливо. А о делах поговорим после еды в кабинете.

При этих словах тело Айслера на его коленях мгновенно напряглось. Омега откинулся назад, чтобы видеть выражение лица альфы. Его собственный рот сжался в тонкую ниточку, брови нахмурились, а в глубине глаз зажегся опасный и холодный огонек. Потом губы его медленно растянулись в широкую, откровенно коварную улыбку, полную немых обещаний и хитрого хулиганства. Казалось, в голове Айса уже щелкали шестеренки какого-то дерзкого и точно великолепного плана.

Бернис заметил это. Он видел, как неприятие и обида превращались в азарт или даже в вызов. И вместо того чтобы усмирить его, он... улыбнулся в ответ. Тепло, почти горделиво. Его собственные феромоны, эти тлеющие угли и запах старого пергамента, слегка взволновались, откликаясь на искру в омеге и он тихонько и коротко мурлыкнул.

Император отключил связь, не сводя с Айслера взгляда.

— Ну что, мой повелитель, — тихо произнес Бернис, его голос звучал низко и с легкой, едва уловимой усмешкой, — кажется, обед обещает быть очень интересным...