2 глава
Дверь захлопнулась за Доминикой, и в квартире повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на кухне. Потом из комнаты Алекса послышались шаркающие шаги. Он вышел, не поднимая глаз, и плюхнулся на стул напротив отца.
Елена Владимировна резко отставила тарелку, которую всё ещё держала.
Ну? - односложно бросил Николая Александрович, не отрывая взгляда от газеты, которую так и не читал.
Они... они дали срок, - голос Алекса был хриплым от бессонной ночи и, возможно, чего-то ещё. До конца недели. Двести пятьдесят тысяч. Долларов.
Тиканье часов стало оглушительным. Мать прислонилась к раковине, будто у неё подкосились ноги.
Двести... Ты с ума сошёл? - прошептала она. Это же... Это же всё. Квартира, которую мы снимаем, машина... Нас просто убьют, Алекс! Убьют! - последние слова вырвались у неё криком.
Я знаю! - рявкнул он в ответ, ударив кулаком по столу. Стакан подпрыгнул и зазвенел. Я знаю, мам! Ты думаешь, я не понимаю? Они уже... они уже показывали, на что способны.
Отец медленно сложил газету. Его лицо было пепельно-серым.
И что ты предлагаешь? Грабить банк? Где мы возьмём такие деньги?
Я... Я не знаю, - Алекс,запустив руки в грязные волосы. Но есть... есть один вариант.
Он замолчал, глядя на родителей исподлобья, как затравленный зверь.
Какой ещё вариант? - с подозрением спросил отец.
Должник... Он главный. Тот, кому я должен. Он видел... он видел Доминику.
Елена Владимировна замерла.
При чём тут Доминика?
Он предложил... - Алекс проглотил ком в горле. - Он предложил простить долг. Весь долг. Если... если мы отдадим ему Доминику.
Наступила такая тишина, что, казалось, можно было услышать, как ползёт пылинка по столу. Потом мать издала странный, сдавленный звук, будто её душат.
Ты... Ты что сказал? - её голос дрожал. Отдать? Дочку? Ты совсем, совсем... - она не нашла слов, только трясущейся рукой схватилась за край стола.
Не отдать, как вещь! - загорячился Алекс, но в его глазах не было убеждённости, только животный страх за себя. Оформить опекунство! До её восемнадцатилетия. Он сказал, он её устроит, даст образование, она будет... как в шоколаде! А мы... мы будем свободны. Никаких долгов.
Ты продаёшь сестру? - тихо, но с такой ледяной яростью спросил отец, что Алекс съёжился. Твою собственную сестру? Чтобы спасти свою шкуру?
Чтобы спасти вас! - выкрикнул он Они придут за вами! Не за мной! Сначала за вас! Вы думаете, им есть дело до вашего возраста? Они сломают папе ноги на потеху! А маму... - он не договорил, но в его взгляде читалась такая откровенная, грязная правда об этом мире, о котором родители только догадывались, что Елена Владимировна побледнела ещё сильнее.
Нет, - простонала она. - Нет, ни за что. Это невозможно. Мы выкрутимся... Мы продадим всё...
Чего?! - взревел Алекс. - Старую тачку и бабушкино кольцо? На сотую часть долга? Вы не понимаете, с кем связались!
Спор перерос в хаотичный, истеричный визг. Мать плакала, отец кричал, Алекс огрызался. Они упирались в стену, которую сами не построили, но в которой оказались заперты благодаря сыну.
Их прервал резкий, неожиданный звонок в дверь. Не в домофон. Прямо в дверь. Три чётких, неторопливых удара. Металлических.
Все трое замерли, как в плохом фильме. Страх, мгновенный и леденящий, сковал их. Алекс метнулся к окну, выглянул в глазок и отпрянул, будто его ударило током.
Это... они, - прошептал он.
Николай Александрович, сжав челюсти, подошёл и открыл дверь. На пороге никого не было. Только на полу лежал простой белый конверт, без марки, без адреса. Он поднял его дрожащими пальцами.
Внутри был один листок с лаконичным, напечатанным чётким шрифтом.
«Алекс Рид. Долг: 250 000 долларов
Наша предложение рассмотрено.
Взамен на оформление опекунства над Доминикой Рид до достижения ею совершеннолетия долг будет аннулирован.
У вас есть 6 часов, чтобы принять решение.
Отказ будет расценен как объявление войны. Последствия лягут на всю вашу семью.
Ответ ожидается по указанному ниже номеру.
D.»
Внизу был номер телефона.
Конверт выпал из пальцев Николая Александровича и плавно опустился на пол. Елена Владимировна, заглянув мужу через плечо, тихо ахнула и зажала рот ладонью, чтобы не закричать.
Шесть часов. Им дали шесть часов, чтобы решить судьбу дочери. Цену её свободы уже назначили. Двести пятьдесят тысяч долларов.
Алекс стоял, глядя в пол. В его позе не было ни раскаяния, ни ужаса. Было лишь тупое, всепоглощающее облегчение. Потому что теперь выбор был не на нём. Теперь этот страшный выбор ложился на плечи родителей. И он, в глубине души, уже знал, каким он будет.
Ведь когда на одной чаше весов - жизнь и здоровье родителей, а на другой - свобода сестры... выбор для таких людей, как они, был предопределён.
Часы на кухне продолжали тикать, отсчитывая секунды до предательства