Кукла Демона

Субботнее утро. Комната Доминики.

Доминика сидела на табурете перед большим зеркалом в своей гардеробной. Она была уже в простом халате, её волосы были расчёсаны, но распущены. Она ждала. В комнате стояла непривычная для субботнего утра тишина, нарушаемая только тиканьем часов.

Она смотрела на своё отражение. Знала, что красива. Это не было тщеславием, а просто фактом, как цвет её глаз или длина волос. Ярко-зелёные глаза, чистые, как лесной мох после дождя, с таким густым чёрным обрамлением ресниц, что многие думали, будто она наращивает их.Её волосы — её гордость. Длинные, густые, иссиня-чёрные, прямые и тяжёлые, они спадали ей почти до пояса, как шёлковый плащ. Когда она шла, они колыхались волной, привлекая взгляды. Пухлые, чётко очерченные губы естественного розового оттенка и прямой, вздёрнутый,кукольный носик. Рост — 168 сантиметров. Иногда она думала: «Если бы была чуть выше, с такими данными могла бы пойти в модели». Но эта мысль всегда была отстранённой, как мечта о жизни кинозвезды — красивой, но нереальной.

Её лицо сейчас было без привычной дерзкой ухмылки или холодной маски. Оно было сосредоточенным и немного пустым. Она вспоминала слова бабушки, которые слышала ещё в детстве, когда плакала из-за того, что родители купили Алексу новый велосипед, а ей — ту же старую куклу. Бабушка, пахнущая пирогами и травами, гладила её по голове и говорила хрипловатым голосом: «Не реви, солнышко. Они не больше любят его. Они просто... больше в нём сомневаются. Они в тебе уверены. Знают, что ты сильная, умная, красивая. Что ты никогда не пропадёшь. А Алекс... Алекс слабый. Ему нужно больше опеки. Им страшно за него». Тогда это казалось утешением. Сейчас же понималось как горькая правда: её сила и самостоятельность стали для родителей оправданием, чтобы не заботиться о ней, чтобы пожертвовать ею, когда пришла беда.

В зеркале отражалась не просто красивая семнадцатилетняя девушка. Отражалась та, кого все считали сильной настолько, что можно было продать. И та, которой сегодня вечером предстояло надеть маску, подобранную её тюремщиком, и выйти на сцену, где ставки были выше, чем просто победа в школьном конкурсе.

Лёгкий стук в дверь вывел её из раздумий.
— Войдите, — сказала она ровным голосом, не оборачиваясь.

Дверь открылась. На пороге появилась улыбчивая, подтянутая женщина с огромным чемоданом на колёсиках — стилист. Но Доминика уже не видела её. Она видела только своё отражение в зеркале и думала о том, что сегодня её будут собирать, как ценную вещь перед важной сделкой. И бабушкины слова «ты никогда не пропадёшь» звучали в её голове не как обещание, а как вызов.

Субботнее утро. Спальня Давида.

Давид стоял перед высоким зеркалом в гарнитурной, застёгивая манжеты на дорогой, но не кричащей рубашке. Он не смотрел на ткань — его взгляд был прикован к собственному отражению.

Высокий — 193сантиметров. Широкие плечи, собранные силой, которая была не для показухи, а для выживания. Его тело, скрытое под безупречной рубашкой, было накачанным, рельефным — результат ежедневных изматывающих тренировок в домашнем спортзале, где он вымещал ярость, страх и всё, что копилось внутри, на боксёрской груше. Его силуэт был воплощением сдержанной, смертоносной мощи.

Но лицо... Лицо останавливало взгляд. Разноцветные глаза: левый — ядовито-зелёный, холодный и пронзительный; правый — тёмно-карий, глубокий, как пропасть. Эта аномалия, которую в детстве дразнили, теперь была его визитной карточкой, вселяющей невольный трепет. Прямой, мужской нос чётко очерченные скулы и твёрдый подбородок. Над левым глазом — шрам, тонкая белая полоска. Не уродовал, а, наоборот, добавлял лицу характер, историю, которую не нужно было рассказывать. Он был красив, но красотой хищника, отточенной опасностью, а не мягкостью.

Он проводил пальцем по линии шрама, не чувствуя ничего. Потом его взгляд упал на его руки, лежащие на мраморной тумбе. Руки в татуировках — не кричащих картинках, а символах, датах, зашифрованных посланиях, закрывающих старые шрамы и метки детдомовского детства. Каждая — глава из той жизни, где слабых били, а сильные выживали, отбирая последнее.

Мысли текли сами собой, пока он механически приводил себя в порядок.
«Разноглазка», — усмехнулся он про себя, услышав в голове её дерзкий голос. Она одна посмела дать ему кличку. И вписалась в самую точку. В детстве его дразнили «Глазастиком» или «Цыганёнком». Но «Разноглазка»... в этом было не просто констатация, а вызов, принятие его странности и возвращение её ему, как оружия. Она видела суть и не боялась её назвать.

Он вспомнил себя в восемь лет, грязного и голодного, стоящего над телом отца-алкоголика в вонючей комнатушке. Вспомнил детдом, где старшие отбирали еду, а воспитателям было наплевать. Вспомнил, как в 14 он впервые взял в руки не просто палку, а настоящее оружие — ради защиты, которая быстро превратилась в нападение. В 16 он уже был в банде, потому что там была хоть какая-то ясность: сила — право, предательство — смерть. В 25 он построил свою империю на костях тех, кто был слабее, и на страхе тех, кто сильнее. Он не доверял никому, кроме Ника и Майка, прошедших с ним тот же ад.

Он вырос, не зная, что такое нежность, забота, безусловная любовь. Его учили только силе, хитрости и жестокости. И теперь он, тот самый мальчишка из подворотни, стоял перед зеркалом в пентхаусе, собираясь вести на важнейшую сделку девушку, которую... купил. Как вещь.

Он поймал свой собственный взгляд в зеркале — зелёный и карий, холодный и пустой. В нём не было сожаления. Было лишь осознание факта: он — продукт своей ямы. И он затащил в эту яму кого-то ещё, кто, как ему казалось, светился в том школьном дворе тем самым светом, которого у него никогда не было. Но теперь этот свет горел ненавистью, страхом и той самой дерзкой силой, которую он в ней и разглядел.

Он поправил воротник, его лицо снова стало непроницаемой маской хозяина положения. Бабушка Доминики говорила, что она «никогда не пропадёт». Его собственный детский опыт кричал обратное: пропадают все. Слабые — сразу. Сильные — позже. Он сделал всё, чтобы не пропасть. А теперь ему предстояло проверить, спасёт ли от пропасти сила той, кого он сам обрёк на падение.

Комната Доминики. Через час.

Комната превратилась в салон. На кровати в несколько рядов были разложены вечерние платья — все дорогие, все безупречные, и все до одного казались Доминике скучными. Шелк, атлас, кружево в пастельных тонах: пудрово-розовое, холодное голубое, сливочно-бежевое, изумрудное. Платья принцесс или добропорядочных светских львиц. Ни одного намёка на огонь, на вызов, на её характер.

Стилист, женщина по имени Алиса, мягко комментировала каждое: «Этот цвет подчеркнёт ваши глаза», «Этот фасон очень элегантен», «В этом вы будете выглядеть невинно и свежо».

Доминика молчала, сидя на табурете. «Невинно и свежо» — это был последний образ, который она хотела проецировать сегодня вечером. Она должна была быть оружием. Приманкой. Ей нужна была броня, а не кружевной чехол.

Её взгляд, скользящий по ткани без интереса, вдруг зацепился за край, выглядывающий из-под стопки бежевых фасонов. Там, в самом низу, мелькнул всполох густого, тёмно-бордового цвета, как запекшаяся кровь или дорогое вино.

Доминика (её взгляд скользит по скучным платьям, голос безразличный): Все одинаковые.

Стилист Алиса (пододвигает голубое шелковое): Это очень элегантный фасон. Подчеркнёт вашу молодость.

Доминика (не глядя на неё, замечает край темно-бордовой ткани внизу стопки. Указывает пальцем): Что это?

Алиса (вытягивает платье, немного неуверенно): А, это... весьма смелая модель. Думаю, для вашего возраста и мероприятия...

Доминика (перебивает, её голос становится четким и твёрдым): Я хочу это.

Алиса (переглядывается с ассистенткой): Мисс, уверены? Возможно, стоит выбрать что-то более... сдержанное.

Доминика (встает, подходит ближе, смотрит Алисе прямо в глаза): Он сказал, что вы должны помочь мне собраться. И что я должна слушаться вас. Но платье выбираю я. Я буду в этом. Или я пойду и скажу ему, что вы отказываетесь выполнять его указания.

Алиса (бледнеет, понимая, что спорить бесполезно): Хорошо. Давайте примерим. Посмотрим, как сидит.

Доминика снимает халат, позволяя себе легкую, холодную улыбку. Платье в её руках кажется тяжелым и прохладным, как оружие перед боем.

Вечер. 17:26. Комната Доминики.

Дверь распахивается без стука. Входит Давид. Он в идеально сидящем чёрном костюме, без галстука, рубашка белоснежная. Его взгляд сразу метнулся по комнате, ища её.

В этот же момент из двери гардеробной появляется Доминика.

Она замирает на пороге, и он замирает, увидев её.

Она стоит в том самом тёмно-бордовом платье. Бархат облегает её, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб. Короткая длина открывает длинные, стройные ноги, а высокий разрез на бедре добавляет дерзкой опасности каждому потенциальному движению. Глубокое декольте обрамляет её ключицы и гладкую кожу, но не опускается в пошлость. Тонкие блестящие лямки и стразы ловят свет. Её чёрные волосы убраны в сложную, но слегка небрежную укладку, с которой выбиваются несколько прядей, обрамляя лицо. Макияж — не яркий, но подчёркивающий: стрелки, делающие зелёные глаза ещё больше и пронзительнее, и тёмно-вишнёвая помада на её пухлых губах. Она выглядит не на семнадцать. Она выглядит на все двадцать пять — смертельно опасной, невероятно красивой и абсолютно чужой.

Она видит, как его разноцветные глаза (зелёный и карий) медленно, с ног до головы, скользят по ней. В них нет восхищения. Нет гнева. Есть шок. Глубокий, мгновенный шок, смешанный с чем-то тёмным и животным. Его челюсть на секунду напряглась.

Они молчат несколько томительных секунд. Тишину нарушает только тиканье часов.

Давид (его голос звучит ниже обычного, немного хрипло): Это... что на тебе надето?

Доминика (не опускает глаз. Её поза прямая, вызов в каждом мускуле): Платье. Из той коллекции, что предоставили. Разве не в нём я должна быть?

Давид (делает шаг вперёд. Его взгляд прикован к разрезу на её бедре, затем снова поднимается к её лицу): Я предоставил коллекцию. Не это... это представление.

Доминика (лёгкая улыбка трогает её накрашенные губы): Я — твое оружие сегодня вечером, правильно? Оружие должно устрашать. Или отвлекать. Это платье... отвлекает. Разве не в этом была цель?

Он смотрит на неё, и в его глазах идёт внутренняя борьба. Он видит её логику. Видит, как она обернула его же требования против него. Видит, насколько она эффективна в этом образе. И видит, как его собственная, животная реакция на неё в этом платье подтверждает её правоту.

Давид (наконец выдыхает, его лицо снова становится каменной маской хозяина положения, но в глазах остаётся тлеющий огонь): Не смей отходить от меня ни на шаг. Никогда. Ты будешь рядом. Понимаешь?

Это не вопрос. Это приказ, вырванный тем, что он увидел, и тем, как эта картина зажгла в нём первобытный инстинкт собственника и охранника.

Доминика (кивает, один раз, резко): Понимаю.

Он ещё секунду смотрит на неё, потом резко поворачивается к двери.
— Через пять минут у машины. Не опаздывай.

Он выходит, хлопая дверью.

Доминика остаётся стоять одна посреди комнаты. Она видела его реакцию. Видела шок, одобрение, ярость и желание в его глазах. Она взяла маленькую победу. Она заставила его увидеть её не как девочку, а как женщину. Опасную. Его.

Она подходит к зеркалу, в последний раз проверяя себя. В её зелёных глазах нет страха. Есть холодная, ясная решимость. Поездка начинается.