Кукла Демона

После библиотеке. Комната Доминики. Поздняя ночь.

Тишина в комнате была звонкой, оглушающей. Доминика лежала на спине, но сон не шёл. Перед глазами, как навязчивая петля, крутился кадр: его лицо, искажённое шоком и болью, капля крови на полных, строгих губах. И его глаза - зелёный и карий - широко открытые от непонимания. Эта картина сначала веселила, вызывая дрожь в груди, а потом... потом начинала жечь изнутри. Стыдное, тёплое пятно разливалось внизу живота.

Она перевернулась на бок, прижавшись лбом к прохладной стене, пытаясь вытеснить образ. Но он возвращался другим. Его руки. Большие, с тонкими шрамами и тёмными татуировками, сжимающие её талию, когда он поднял и усадил её на стол. Грубая, неоспоримая сила. Его тело, прижимающее её к стене в библиотеке, заполнявшее всё пространство вокруг. Его голос, низкий и хриплый, произносящий «куколка» - то с угрозой, то так странно тихо, в машине.

От этих мыслей мурашки побежали по коже, сосок под тонкой майкой набух и затвердел. Она стиснула зубы, пытаясь подавить это физическое предательство собственного тела. Но тепло между ног становилось настойчивым, пульсирующим. Оно требовало внимания.

Её рука, лежавшая на одеяле, медленно, будто сама по себе, заскользила вниз. Пальцы прошли сквозь мягкую ткань спортивных шорт, сквозь тонкий хлопок трусиков и коснулись влажного, горячего тепла собственного тела. Она резко вдохнула, закусив нижнюю губу до боли, чтобы не издать ни звука. Другая рука вцепилась в подушку над её головой, сжимая перья так, что суставы побелели.

Она не думала. Она просто отпустила ощущения. Кончики её пальцев, движимые тёмным, стыдным знанием, нашли чувствительный узелок. Лёгкое прикосновение, и её всё тело вздрогнуло, а живот втянулся судорогой. Она закрыла глаза, и перед ней снова встал он. Не тот, кто кричал на неё. А тот, кто молча, с той же хищной сосредоточенностью, что и она сейчас, смотрел на неё. Его взгляд, полный одержимости и обещания.

Её палец задвигался чуть увереннее, по кругу, следуя ритму, который диктовали не мысли, а плоть и кровь. Каждый нерв в её теле был натянут, как струна. Спазмы удовольствия начали сжимать низ живота, короткие, резкие. Она прижала ладонь ко рту, заглушая предательский стон, который рвался наружу. В ушах гудело. Она представляла его руки на себе вместо своих. Его грубость. Его контроль. От этой мысли волна накатилась с новой силой. Её спина выгнулась, пятки впились в матрас.

Она сжалась, позволив волне прокатиться по всему телу, оставив после себя дрожь в коленях и горькую, пустую ярость - на себя, на него, на эту порочную связь, которая даже здесь, в самом интимном моменте, делала её его пленницей. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как влажное пятно расползается на ткани её трусиков. Не было облегчения. Было только острое, унизительное понимание: он победил. Даже не зная об этом.

Комната Давида. Та же ночь.

Тишина здесь была другой - тяжёлой, мужской, нарушаемой только тиканьем дорогих часов. Давид стоял, прислонившись к холодному стеклу панорамного окна, но видел не лес, а её. Её глаза в момент укуса: не испуг, а торжествующее, дикое веселье. Это безумие било в него, как ток.

Боль на губе была тлеющим углём. Но под ней разгоралось другое - глухое, тёмное возбуждение, знакомое и всепоглощающее. Не просто желание. Потребность обладать. Сломить. Присвоить эту дикую, ядовитую энергию, что исходила от неё.

Он с силой провёл рукой по лицу, как бы стирая образ, но он лишь становился чётче. Её тело, упирающееся в стол в библиотеке, податливое и одновременно напряжённое. Её резкий, дерзкий смех. Её губы, такие мягкие в миг до укуса.

С низким, хриплым выдохом он оттолкнулся от окна. Его руки, привыкшие к грубой силе, медленно потянулись к застёжке джинсов. Металлическая молния расстегнулась с тихим, властным шипением. Он закинул голову назад, упираясь затылком в стекло, и его рука скользнула внутрь, обхватив уже напряжённую, горячую плоть.

Первое прикосновение заставило его резко вдохнуть, скулы напряглись. Он не представлял нежность. Его мозг, отточенный на владении и контроле, выдавал другие картинки. Её, прижатую к стене его телом. Её бёдра в его руках. Её взгляд, полный ненависти и вызова, который он заставит смениться на нечто иное - на такую же животную, безоговорочную отдачу. Он начал двигать рукой - не для удовольствия, а словно вымещая на себе ту ярость и одержимость, которые она в нём вызывала. Каждое движение было утверждением права. Его права на неё.

Дыхание участилось, стало грубым, рвущимся сквозь стиснутые зубы. Мышцы спины и живота напряглись, как тетива. Он представлял не её покорность, а её сопротивление. Ту самую силу, с которой она кусалась, направленную теперь в другое русло. От этой мысли волна жара накатила с новой силой, сжав низ живота. Его рука ускорилась, движения стали резче, почти болезненными.

Внезапная, сокрушительная волна заставила его всем телом прижаться к холодному стеклу, чтобы не согнуться. Глухой, подавленный стон вырвался из горла. Он сжал веки, и за ними вспыхнул последний образ: её зелёные глаза, смотрящие на него не со смехом, а с тем же самым мрачным, всепоглощающим пониманием этой порочной связи.

Спазм отступил, оставив после себя тяжёлую, липкую пустоту и учащённое сердцебиение. Он стоял, опираясь лбом о стекло, чувствуя, как пар от его дыхания затуманивает холодную поверхность. Не было облегчения. Было острое, гнетущее осознание. Она победила. Даже в этом. Потому что он, Давид Демонов, который ничего не боялся потерять, теперь боялся одной мысли - что эта дикая, сумасшедшая девочка может когда-нибудь перестать вызывать в нём этот всепоглощающий огонь. И это делало его уязвимым. Сильнее, чем любой враг или любая угроза.

Особняк. Утро следующего дня.

Доминика проснулась с непривычно лёгкой головой и странным, почти воздушным чувством внутри. Сегодня не было нудных уроков - только репетиция по черлидингу, её стихия, где она правила безраздельно. Причина этого странного подъёма где-то глубоко была связана с ночными тёмными образами и последующим физическим освобождением, но она отказывалась копаться в этом. Она просто наслаждалась состоянием.

Она стояла перед зеркалом в своей комнате, поправляя форму. На ней была короткая плиссированная юбка чуть выше колена, полупрозрачный белый лонгслив, сквозь который угадывались очертания спортивного топа, и поверх - яркий синий жилет с символикой команды. В руках она держала не рюкзак, а небольшую спортивную сумку. Она улыбнулась своему отражению, подмигнула и, напевая что-то под нос, вышла из комнаты.

Спускаясь по лестнице, она уже строила планы на тренировку, как вдруг в холле её взгляд упал на Давида. Он был уже одет, но не в свой привычный деловой или строгий casual-образ. На нём были светлые, почти бежевые свободные джинсы и простая тёмно-синяя футболка, обтягивающая торс. Он пил кофе, разговаривая с кем-то по телефону, но, заметив её, быстро завершил разговор.

Давид: (поставив чашку) Я отвезу тебя сегодня.

Доминика: (её улыбка на мгновение замерла, глаза округлились от неподдельного удивления) Ты?

И тут ночные картины нахлынули на неё с такой силой, что она физически почувствовала жар в щеках. Его руки. Его профиль за рулём. Его тело, прижатое к стеклу в её воображении. Она резко отвела взгляд, уставившись в узор на паркете, чувствуя, как предательская краска заливает её шею и уши.

Давид: (его бровь поползла вверх, он уловил её панику) Да я, каки-то проблемы?

Доминика: (заторопилась, пытаясь вернуть контроль над голосом и собой) Да нет... нет. Конечно, нет. (Она сделала глоток воздуха, заставив себя поднять на него взгляд, но не выше подбородка). Просто... неожиданно. Какая разница, кто везёт в школу. Ник тоже справится.

Она произнесла это слишком быстро, слишком высоким голосом. Внутри всё сжималось от мысли сесть рядом с ним в замкнутое пространство машины, пахнущее его кожей и парфюмом, после тех образов, что владели ею ночью. Это была бы пытка.

Он смотрел на её опущенную голову, на нервное подрагивание ресниц, и что-то понимающее, почти угадывающее, мелькнуло в его разноцветных глазах. Уголок его рта, того самого, что она искусала, дрогнул.

Давид: (его голос стал чуть тише, но в нём появилась та самая, опасная интимная нота) Ник занят. Так что разницы нет. Собирайся, поедем. (Он развернулся и направился к двери, не оставляя ей выбора).

Доминика осталась стоять на месте, сжимая ручку своей спортивной сумки так, что пальцы побелели. Её утренняя лёгкость испарилась, сменившись знакомым, острым напряжением. Она проиграла этот раунд, даже не успев начать борьбу. И теперь ей предстояла поездка наедине с человеком, который даже не подозревал, насколько глубоко он уже проник в её самые потаённые и стыдные мысли.

Машина Давида (Гелик). Утро.

Салон был наполнен тишиной, но это была другая тишина - густая, нервная, электрическая. Доминика сидела, прижавшись к своей двери, будто пытаясь стать меньше. Её взгляд был прикован к мелькающим за окном деревьям, но каждые несколько секунд он предательски срывался и скользил в сторону водительского сиденья.

Она ловила его профиль: прямой нос, линия скулы, шрам над бровью, спокойные, сосредоточенные на дороге глаза. И тут же, будто обожжённая, отводила взгляд, чувствуя, как сердце делает неправильный, громкий удар. Чтобы занять руки, она беспрестанно поправляла несуществующие пряди волос, то проводила пальцем по брови, то сжимала и разжимала край своей короткой юбки на коленях. Она старалась дышать ровно, но дыхание сбивалось.

Давид управлял машиной одной рукой, локоть другой опирался на подлокотник. Он чувствовал её взгляды. Короткие, украдкой, как вспышки света. Он бросал на неё быстрые, оценивающие взгляды в зеркало заднего вида. Видел её неестественную скованность, нервные движения рук, то, как она избегала встречаться с ним глазами.

Внутри у него что-то щёлкнуло. Это было не похоже на её обычную дерзость или холодную ярость. Это была нервная, почти подростковая неуверенность. И она началась с утра, с того момента, когда он сказал, что отвезёт её сам.

Неужели... после вчерашнего? - промелькнула у него мысль. Укус... и что-то ещё?

Он не был уверен. Но его инстинкт хищника, умевшего читать слабости, подсказывал: она боится не его. Она боится той странной, новой динамики между ними. И это его... забавляло. И будило в нём то самое тёмное, одержимое любопытство.

Он решил проверить.

Давид (не поворачивая головы, его голос прозвучал спокойно, ровно): Ты сегодня какая-то тихая. Репетиция не радует? Или Ника не хватает в качестве шофёра?

Она вздрогнула от звука его голоса, как от щелчка.

Доминика (торопливо, глядя в своё окно): Нет... нет, всё нормально. Просто... думаю о программе. (Она сглотнула, её пальцы снова вцепились в край юбки).

Он увидел это движение в зеркале. Уголок его губ, того самого, что она искусала, неповиновением дёрнулся вверх. Он точно не знал, что происходит в её голове. Но он знал, что держит ниточку. И ему очень хотелось потянуть за неё.