26 гоава
СЦЕНА: В МАШИНЕ ПОСЛЕ ШКОЛЫ
Тот же черный внедорожник. Доминика садится на пассажирское место, швыряя спортивную сумку на задний ряд. Она пахнет,пылью спортзала и своим легким, дерзким парфюмом. Она пристегивается, глядя прямо перед собой, её пальцы белые от того, как сильно она сжимает ремень. Она все ещё кипит от репетиции, от взглядов, и от собственного предательского тела, которое помнит и ночь, и утро.
Давид: (Заводит двигатель. Его разноцветные глаза медленно скользят по её профилю, по капельке пота на виске, по напряжённой линии челюсти. Он чувствует её состояние, как дикое животное чувствует напряжение в воздухе перед грозой.)
Ну что, куколка? Как прошла твоя... репетиция?
Он произносит это слово с лёгкой, насмешливой интонацией, как будто речь идёт о чём-то несерьёзном, детском. И от этого ей хочется его ударить.
Доминика: (Резко поворачивает к нему голову. Её зелёные глаза горят холодным огнём, но в глубине - тот самый опасный блеск, который он заметил утром.)
Прекрасно. Все смотрят на меня, как на прокажённую. Шепчутся за спиной. Отлично сработало, твоё публичное появление. Теперь я официально твоя... что? Трофей? Метка?
Давид: (Спокойно трогается с места, его руки на руле расслаблены. Он не отрицает, и это бесит её ещё больше.)
Все узнали, что ты со мной. Ты от этого закипела, как чайник. А зря. Мне плевать, что они говорят. И тебе должно быть плевать. Их мнение ничего не стоит. Оно не кормит, не защищает и не греет по ночам.
Он бросает на неё быстрый взгляд, полный тёмного намёка на последнюю часть фразы. Её щёки предательски розовеют.
Доминика: (Фыркает, отворачивается к окну. Она видит в отражении стекла его профиль, этот проклятый шрам. Мысль: «Он наслаждается этим. Ему нравится, что все меня боятся. Что я изолирована. Так проще контролировать».)
Легко говорить «плевать», когда ты на вершине пищевой цепочки. А я тут внизу, и на меня смотрят как на обед.
Давид: (Издаёт низкий, хриплый звук, похожий на смех.)
Ты никогда не была внизу, куколка.Ты всегда была хищником. Просто раньше твой вольер был меньше. Теперь ты в джунглях. Привыкай к новым правилам.
Машина плавно останавливается на светофоре. Тишина в салоне становится густой, насыщенной. Он поворачивается к ней, и его взгляд становится пристальным, пронзительным.
Давид: (Голос теряет насмешливый оттенок, становится деловым, но от этого не менее опасным.)
Кстати, о репетиции. Твой Барсов... он вёл себя почтительно? Не забывал, где его место?
Доминика: (Леденеет. Она медленно поворачивается к нему. Понимание, жуткое и ясное, ударяет её, как ток. Мысль: «Слежка. Конечно. Как я могла подумать, что это закончится у ворот школы?»)
Ты... за мной следил. В спортзале.
Это не вопрос. Это обвинение, выдохнутое с такой ненавистью, что воздух, кажется, затрещал.
Давид: (Пожимает плечами, как будто речь идёт о погоде. Светофор загорается зелёным, он снова ведёт машину.)
Следил? Я обеспечивал безопасность. Моя собственность требует присмотра. Особенно когда вокруг столько... молодых, горячих, глупых мальчиков, которые могут забыть о субординации.
Доминика: (Её голос дрожит от бессильной ярости. Она хочет вырвать руль и направить машину в столб. Всё её тело напряжено до предела.)
Я - не твоя собственность! И я не делаю ничего такого, что требовало бы за мной шпионить! Танцы - это спорт. Работа в команде.
Давид: (Внезапно резко даёт по тормозам и прижимает машину к обочине на тихой улице. Он поворачивается к ней всем корпусом, и его лицо теперь в сантиметрах от её. Его разноцветные глаза горят, в них нет и тени насмешки, только абсолютная, ледяная серьёзность.)
Всё, что ты делаешь, касается меня. Твоё дыхание, твои взгляды, твои мысли. Особенно когда они касаются других мужчин. Ты думаешь, я не видел, как он смотрел на тебя? Как ты ответила ему взглядом? В джунглях, Доминика, за территорию дерутся насмерть. И я не намерен делить.
Его близкость, его запах, ярость в его голосе - всё это обрушивается на неё волной. И предательски, помимо её воли, внизу живота сжимается тот самый знакомый, стыдный спазм. Она ненавидит себя за эту реакцию. Она ненавидит его за то, что он её вызывает.
Доминика: (Задыхается. Отводит взгляд, не в силах выдержать интенсивность его. Говорит в пространство между ними, сдавленно.)
Послезавтра... состоится то самое школьное мероприятие. Танцы. Я участвую. Как и договорились.
Она бросает это как факт, как последний козырь, который у неё остался. Напоминая ему об их «сделке».
Давид: (Отступает на несколько сантиметров, но его взгляд не отпускает её. На его лице появляется медленная, хищная улыбка. Он поймал смену темы, уловил её попытку уйти от темы слежки и его прав.)
Ах, да. Твоё большое выступление. Я не забыл. И я буду там.
Он говорит это так, как будто объявляет приговор.
Доминика: (Её глаза широко раскрываются. Ужас и ярость борются внутри.)
Что? Зачем? Ты же сказал...
Давид: (Перебивает её, его голос становится сладким, как яд.)
Я сказал, что разрешу тебе танцевать. Я не сказал, что позволю тебе делать это без моего присмотра. Я буду сидеть в первом ряду, куколка. И я буду смотреть только на тебя. На каждое твоё движение. На каждую твою улыбку, адресованную не тому, кому следует. Подумай об этом... как о дополнительной мотивации выступить безупречно.
Он снова включает передачу и выезжает на дорогу, как будто только что обсуждал погоду. Доминика откидывается на спинку кресла, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. Она выиграла право танцевать, но цена оказалась неизмеримо выше, чем она предполагала.
Её тело всё ещё горит от его близости и собственного предательского возбуждения.
Её разум кричит от ярости из-за слежки и нового условия.
А в глубине души, в самом тёмном уголке, который она боится признать, шевелится крошечное, опасное чувство: предвкушение. Потому что он будет смотреть. Только на неё.
Её итоговая мысль: «Он не просто опекун или владелец. Он тюремщик, зритель и главный приз в одной и той же игре. И я всё больше не понимаю, хочу ли я вырваться из этой игры... или выиграть её, какой бы страшной ни была цена».
Машина мчит по городу, увозя её в золотую клетку, стены которой с каждым днём становятся всё прозрачнее и
СЦЕНА: КАБИНЕТ.
Кабинет Давида. Пахнет дорогим виски, сигарным дымом и мужским дезодорантом. За массивным столом сидят трое: Давид в кресле хозяина, Ник и Майк - напротив. На столе - ноутбуки, разложенные бумаги, пустой бокал и пепельница. Обсуждение «европейских поставок» только что закончилось. Повисла уставшая, но довольная тишина. Майк потягивает виски, Ник вертит в пальцах дорогую ручку. Их взгляды почти синхронно задерживаются на губе Давида.
Майк: (Прищуривается, указывает бокалом в сторону Давида.) Эй, босс. У тебя на губе... это что, новый тренд? Или тебя поцеловала дверь на складе? Выглядит болезненно.
Ник молча наблюдает, его проницательный взгляд аналитика уже всё понял. На его губе играет едва уловимая улыбка.
Давид: (Инстинктивно касается подушечкой большого пальца нижней губы, где под запёкшейся корочкой скрывается аккуратный, но явный след зубов. Хмурится, отводя руку.)
Ничего серьёзного. Забейте.
Ник: (Наконец позволяет улыбке проявиться.) Забьём, конечно. Только обычно «ничего серьёзного» не оставляет на твоей физиономии следов, которые требуют антисептика. Что, поспорил с зеркалом и проиграл?
Давид бросает на него острый взгляд, но Ник лишь пожимает плечами, принимая безобидный вид
Майк: (Хихикает, ставит бокал.) Да ладно, Д., выкладывай. Кто осмелился? Хоть имя оставь для цветов на могилу.
Давид: (Закидывает ногу на ногу, откидывается в кресле. Смотрит не на них, а в стену, где висит абстрактная картина, купленная за безумные деньги только потому, что он так захотел. В его голосе звучит смесь недоумения, возмущения и... странной гордости.)
Эта... куколка...маленькая...ведьма.
В кабинете на секунду повисает тишина. Майк перестаёт улыбаться. Ник поднимает бровь.
Ник: клянись!, Доминика?!,Она что, с ножом на тебя кинулась?
Давид: (Фыркает, но в его глазах вспыхивает знакомый им обоим огонь - признак того, что его задели за живое.)
Хуже. С зубами. В библиотеке, блять.библиотеке.
Майк: (Не может сдержать громкий, раскатистый смех.) Что?! Ты шутишь! Тебя, Давида Демонова, главу... всего этого, - он делает широкий жест рукой, - цапнула за губу школьница?
Давид: (Сердито бросает в него пресс-папье. Майк ловко уворачивается, продолжая хохотать.)
Тихо, идиот! Я ничего такого не сделал! Ну, почти. Просто... подошёл...хотел...проверить её реакцию.
Ник: (Спокойно, аналитически.) «Проверить реакцию». Интересная формулировка. И каков был результат проверки? Кроме гематомы?
Давид: (Встаёт, начинает мерить кабинет шагами. Его движения резкие, взволнованные. Он не злится на друзей, он злится на ситуацию, на себя и, прежде всего, на неё.)
Результат? Результат - она вцепилась, как фокстерьер! Я просто наклонился, чтобы сказать ей что-то на ухо... а она... она развернулась и...Даже не закричала, не оттолкнула. Просто укусила. Чисто, молча, дерзко. И смотрела потом так, будто это я на её территорию залез.
Он останавливается, снова трогает губу. В его голосе прорывается настоящее, почти детское возмущение.
Давид: Кто она такая, чтобы так со мной?! Я её кормлю, одеваю, крышу над головой даю! Я её... опекун, чёрт возьми! А она меня кусает!
Майк: (Утирает слёзы от смеха.) О, боже... Прости, босс, я не могу... Это гениально! Она тебя, слона, мышь укусила! И ты теперь тут ходишь, как ободранный кот, и жалуешься! Она же твоя, сделай с ней что-нибудь!
Давид: (Поворачивается к нему, и в его разноцветных глазах вспыхивает не просто гнев, а что-то более сложное - одержимость, восхищение и та самая ярость, которая возникает, когда кто-то бросает вызов твоей власти самым неожиданным способом.)
И что я должен сделать, а? Привязать к стулу? Это не сломает её. Это только... разозлит ещё больше. Она не боится. Не так, как должна. Она... она злится. И эта злость... - он замолкает, подбирая слова.
Ник: (Заканчивает за него, тихо, понимающе.) Она тебя заводит. Эта злость. Эта дерзость. Ты не знаешь, что с ней делать, потому что обычные методы не работают. Запугать её - всё равно что пытаться потушить бензин водой. Взрыв будет только сильнее.
Давид молча смотрит на Ника, затем медленно кивает. Это и есть правда, которую он сам себе боится признать.
Майк: (Свистит, наконец понимая глубину ситуации.) Ох... Так вот как оно. Не пленница, а... дикая кошка. Поймал, а приручить не можешь. И кусается больно. Что ж, братан, поздравляю. Ты наконец-то встретил того, кто не смотрит на тебя как на бога или на дьявола. А как на... мужчину. Которого можно укусить, если он лезет без спросу.
Давид замирает. Слова Майка попадают в самую точку. Он снова садится в кресло, наливает себе виски, но не пьёт, просто крутит бокал в руках.
Давид: (Говорит уже не с возмущением, а с низким, задумчивым голосом, глядя на красноватый напиток.)
Она сказала... что «жирных Барби не бывает».Когда та толстая девица к ней приставала. И дала пощёчину. Решила вопрос сама. Не стала ждать, что я приеду и «разберусь».
Ник и Майк переглядываются. Они никогда не слышали, чтобы Давид говорил о ком-то с таким... уважением, смешанным с бешенством.
Ник: Опасная девочка. Для тебя. Для всех вокруг. Для себя самой.
Давид: (Поднимает взгляд. В его разноцветных глазах теперь горит тот самый тёмный, одержимый огонь, который они знают слишком хорошо - огонь цели, которую он не отпустит.)
Да. Опасная. Моя.
Он делает глоток виски, и разговор снова переходит на дела. Но напряжение в воздухе остаётся. След на его губе - это не просто рана. Это первая настоящая зарубка в их войне, первый кровный след, который оставила на нём Доминика. И все трое понимают: это только начало. И правила этой войны пишет не только он.