Кукла Демона

Ещё 2 дней прошло «как обычно» но эти...эти мысли о нем...

ВЫСТУПЛЕНИЕ

Доминика стоит перед высоким зеркалом в полный рост, в яркой чирлидерской форме. Она замирает, глядя на своё отражение. На лице — не улыбка, а скорее проверка, вызов. Она наклоняется чуть ближе к стеклу, и её шёпот разрывает тишину комнаты:

Доминика: Зеркальце, зеркальце... всю правду скажи, не ври. Кто на свете всех красивее, всех умнее?..

Она делает драматическую паузу, её зелёные глаза сверкают в отражении. Затем поднимает руку, указывает изящным пальцем прямо на своё изображение в зеркале, и на её губах расцветает та самая дерзкая, победная улыбка, которую знает вся школа.

Доминика: (Громко, с лёгким вызовом.) Так и знала!

Она делает драматическую паузу, её зелёные глаза сверкают в отражении. Затем поднимает руку, указывает изящным пальцем прямо на своё изображение в зеркале, и на её губах расцветает та самая дерзкая, победная улыбка.

Внизу, прислонившись к косяку двери, ждёт Ник. В чёрной водолазке и простых джинсах, он выглядит как тень — неброский, но неотъемлемая часть пейзажа этого дома.

Ник: (Кивнул на неё, взгляд скользнул по форме без особой эмоции.) Готова

Доминика: (Останавливается на последней ступеньке. Её зелёные глаза холодны.) У меня есть выбор? Кажется, Давид решил, что сегодня мой личный водитель — ты.

Она не скрывает раздражения. С Давидом в машине было невыносимо, но предсказуемо. С Ником — тихо, непонятно и от этого ещё более унизительно. Она — груз, который нужно доставить.

Ник: (Пожимает плечами, открывает перед ней дверь.) Босс занят. У него свои дела перед... зрительством.

Он произносит последнее слово безо всякой иронии, но Доминика ловит подтекст. «Перед тем как приехать смотреть на тебя». Её челюсти сжимаются. Она молча проходит мимо него, чувствуя, как её юбка колышется от резкого движения.

В машине (чёрный спорт car)

Тишина. Ник ведёт машину сосредоточенно, глядя на дорогу. Доминика сидит, уставившись в окно, её пальцы теребят край короткой юбки. Ей хочется закурить. Ей хочется кричать. Она делает ни с того ни с сего:

Отлично, вот сцена с диалогом в машине, раскрывающая прошлое Давида через рассказ Ника.

В машине. Тишина первое время неловкая. Ник сосредоточен на дороге. Доминика смотрит в окно, ёрзая на сиденье. Короткая юбка задирается выше, чем ей хотелось бы. Она ловит на себе его взгляд

Ник: (Спокойно, без осуждения.) Форма. Не слишком ли... свободная для выступлений? Босс, думаю, не оценит такую длину.

Доминика: (Вздергивает подбородок, её голос становится колючим.) А кто его вообще будет спрашивать? Это стандартная форма команды. Я не на свидание иду, а на выступление. И он мне не отец, чтобы диктовать, как одеваться.

Ник не спорит, лишь слегка качает головой, как бы говоря: «Как знаешь». Но его молчание тяготит её больше, чем возражения.

Через несколько минут, чтобы разрядить обстановку или удовлетворить давнее любопытство, Доминика поворачивается к нему.

Доминика: (Более тихо, без прежнего вызова.) Эй, Ник... а расскажи вообще про него. Про его... ну, родителей. Я их никогда не видела. Да и не слышала, чтобы он о них упоминал.

Ник бросает на неё быстрый взгляд. Его лицо, обычно непроницаемое, на секунду становится задумчивым. Он понимает, что это не праздный интерес. Это попытка понять хищника, в клетке которого она оказалась.

Ник: (Делает глубокий вдох, снова смотрит на дорогу. Говорит ровно, без эмоций, как читает сводку.) Родителей у него, по сути, не было. Мать сбежала, когда ему было лет пять. Бросила с отцом. Отец... был не от мира сего. Алкоголь, долги, злость на весь мир. Не справился с тем, что его бросили. Воспитывал Давида... как умел. Чаще всего — кулаками и пустой бутылкой.

Доминика замирает, перестав даже дышать. Она сжимает руки на коленях, её ногти впиваются в кожу.

Ник: Отец умер, когда Давиду было восемь. Не то чтобы помер тихо — загнал себя в могилу в очередной запой. Мальчишку нашли в квартире рядом с телом. Через пару дней — детский дом.

Он говорит это так просто, что от этого становится ещё страшнее. Никакой драмы, просто факты: сбежала, пил, умер, детдом.

Доминика: (Выдавливает из себя, голос дрожит.) И... и что было там? В детдоме?

Ник: (Его руки чуть крепче сжимают руль.) Там была война. Выживает сильнейший. Он и выжил. Стал сильнейшим. Любой ценой. С четырнадцати — уже сам зарабатывал, чем мог, часто не самым чистым способом. Чтобы не быть жертвой. Чтобы никогда больше не зависеть ни от кого.

Он замолкает, давая ей переварить. Машина подъезжает к школе. Ник притормаживает, но не глушит мотор сразу.

Ник: (Поворачивается к ней, его взгляд теперь прямой, серьёзный.) Он не стал монстром потому, что хотел. Он стал им, потому что другого пути к выживанию в том аду, в который его загнала жизнь, не было. Он не знает, как по-другому. Для него весь мир — та детдомовская палата: или ты бьёшь первым, или тебя бьют. Или ты владеешь чем-то, или этим владеют другие.

Он открывает ей дверь. Доминика выходит, но её ноги подкашиваются. Она стоит на асфальте, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Её злость и бунт против его контроля вдруг наталкиваются на жуткое понимание. Это не просто власть. Это инстинкт. Инстинкт того восьмилетнего мальчика, который решил, что единственный способ не быть сломленным — это сломать мир первым.

Ник: (Через открытое окно, перед тем как уехать.) И да, форма короткая. Он точно это заметит. Но теперь ты хотя бы знаешь, почему для него это так важно. Не потому что он хочет тебя унизить. А потому что он панически боится, что то, что он «приобрёл», у него отнимут. Как отнимали всё в детстве.

Машина отъезжает, оставляя Доминику одну перед школой с сумкой в руках и с новой, тяжёлой правдой в сердце. Её выступление, взгляды одноклассников, даже возможный гнев Давида — всё это померкло перед образом маленького мальчика с разноцветными глазами, оставшегося одного в пустой квартире с телом отца. И она вдруг с ужасом поняла, что её ненависть к нему теперь смешалась с чем-то другим, гораздо более опасным: с пониманием. А понимание — первый шаг к чему-то, чего она боялась больше всего.

ГРИМЁРКА И ВЫСТУПЛЕНИЕ

Воздух в маленькой комнатке был густым от лака для волос, нервного пота и сладковатого запаха геля для укладки. Четыре девушки в яркой форме чирлидеров и четверо футболистов в чёрных брюках и белых футболках с красными акцентами.

У девушек: Длинные волосы были распущены по плечам и спине, но две пряди по бокам, от висков, аккуратно зачёсаны назад и закреплены бантиками. У Малены, Алины и Адель бантики были маленькие, белые, сливающиеся с цветом волос. У Доминики — крупный, ярко-алый бант, пылавший, как сигнальный огонь, на фоне её чёрных волос.

Доминика стояла перед ними, поправляя в зеркале свой алый бант. На ней была та самая форма: короткая белая теннисная юбка с красными полосками, топ с длинными рукавами (один красный, один белый), белые гольфы с красными деталями и белоснежные кроссовки. Она обернулась к команде, и её зелёные глаза, подведённые тонкой стрелкой, горели холодным, сосредоточенным огнём.

Доминика: (Голос тихий, но настолько чёткий, что перекрывал гул из зала.) Всем замолчать и слушать.
Она обвела взглядом каждого, останавливаясь дольше на Владе, который смотрел на неё с непривычной серьёзностью.
Доминика: Сейчас мы выходим туда не как школьники на утреннике. Мы выходим как оружие. Зрители ждут милых улыбок и болтающихся ножек. Мы дадим им ураган. Каждый прыжок, каждый удар, каждый бросок — должен быть с такой силой, чтобы у них в горле перехватывало. Они должны забыть, как дышать.
Она сделала шаг вперёти, её взгляд стал ещё острее.
Доминика: Мы не просто должны выиграть. Мы должны их раздавить. Потому что если мы проиграем... — её голос дрогнул на секунду, выдав личную ярость, — то проиграем всё. Наше лицо. Моё лицо. И я не позволю никому смотреть на меня свысока. Никогда. Вы со мной?

Влад первым кивнул, его взгляд стал твёрдым. За ним — остальные. Её слова, грубые и заряженные сталью, сплотили их в единый кулак.

Грохочущий бит электронной музыки с оркестровыми вставками обрушился на зал. Восьмёрка вылетела на паркет не как танцоры, а как десант.

В первом ряду, откинувшись на стуле в светлых джинсах, белой футболке и сером худи с накинутым на голову капюшоном, сидел Давид. Его разноцветные глаза из-под тени капюшона мгновенно нашли Доминику. Он видел алый бант в её чёрных волосах. Видел, как распущенные пряди летали при каждом движении, а закреплённые алой лентой — подчёркивали резкость линий её лица. Видел короткую юбку. Видел, как её взгляд, полный дикой концентрации, скользнул по залу.

Танец был хореографической битвой. Девушки — резкость и точность. Парни — сила и мощь базовых поддержек. Центральная пара — Доминика и Влад. Когда он подхватывал её в высоком броске, его сильные руки плотно обхватывали её талию и бедро. Она доверяла ему как партнёру, её тело было расслаблено в движении, но её лицо оставалось холодно-собранным.

Давид не шевелился. Но напряжение в его теле было физически ощутимо. Его челюсти были сжаты, когда он видел, как руки другого мужчины касались её. Он анализировал: Влад работал строго по хореографии, без намёка на лишнюю фамильярность. В его движениях читалась осторожность, даже страх. Это знание слегка охлаждало ярость Давида, но не гасило её. Жгучее обладание вспыхивало в нём каждый раз, когда Доминика отрывалась от Влада и взрывала зал сольным каскадом прыжков. Её волосы летали, алый бант резал воздух. Она была ослепительна. И она была его.

В кульминации они выстроили живую пирамиду. Доминика на вершине, стоя на плечах Влада, руки — в победном жесте к потолку. В этот миг она намеренно опустила взгляд в зал. Нашла во тьме под капюшоном два горящих уголька его глаз. И не отвела взгляда. Она держала его, пока длился финальный аккорд. Это был немой вызов: «Смотри. Я могу быть богиней, даже будучи в твоей клетке».

Музыка смолкла. Рёв аплодисментов. Влад аккуратно спустил её, мгновенно убрав руки. Доминика, коснувшись пола, сделала шаг в сторону от него, её грудь тяжело вздымалась. Она снова бросила взгляд на Давида.

Он уже сбросил капюшон. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Он хлопал в ладоши медленно, почти лениво, не отрывая от неё взгляда. Это были не аплодисменты. Это был отсчёт времени до их личной встречи.

Команда поклонилась и скрылась за кулисами. Сценическая битва была выиграна. Но настоящая война между ними только что перешла на новый, ещё более опасный уровень.

РАЗДЕВАЛКА

За кулисами царила суматоха. Доминика, всё ещё на взводе от адреналина, зашла в пустую раздевалку, чтобы перевести дух. Она присела на низкую скамейку, спиной к двери, и наклонилась, чтобы перешнуровать кроссовок. На щеках горел румянец, в ушах ещё стоял грохот музыки и аплодисментов. Она услышала шаги за спиной.

Доминика: (Не оборачиваясь, с лёгким раздражением.) Ма, отстань, дай пять минут прийти в себя. И скажи тем идиотам из жюри, что если второе место — я их лично закопаю в этом спортзале.

Шаги приблизились. Тишина стала густой, неестественной. По спине пробежали мурашки. Она медленно выпрямилась и обернулась.

В дверном проёме, заполняя его собой, стоял Давид. Он уже снял худи, остался в белой футболке, которая подчёркивала рельеф мышц и татуировки на руках. Его разноцветные глаза смотрели на неё с такой смесью восхищения, одержимости и холодной ярости, что у неё перехватило дыхание.

Давид: (Сделав шаг вперёти, дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Говорил он негромко, с опасной, сладковатой интонацией.) Второе место? куколка явно недооцениваешь эффект, который ты произвела. Особенно на одного конкретного... зрителя.

Он был перед ней в два счёта. Его руки, сильные и быстрые, прижали её к прохладной кафельной стене. Он не давил со всей силой, но и вырваться было невозможно. Он наклонился так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах.

Давид: (Его голос стал тише, но каждое слово било точно в цель.) Ты вообще осознаёшь, что твой партнёр по танцу, этот... Барсов, сегодня смотрел на тебя так, будто ты ему принадлежишь? Будто он имеет право дышать одним воздухом с тобой? Прикасаться к тому, что принадлежит мне?

Он говорил не с рёвом, а с ледяной, язвительной усмешкой, но в его глазах плясали демоны ревности. Правая его рука скользнула с её талии вниз, по бедру, грубо заехав под короткую юбку, его пальцы впились в её кожу сквозь тонкую ткань гольфа — жест одновременно интимный, унизительный и полный притязания. Левая ладонь обхватила её шею, большой палец провёл по линии челюсти, не сдавливая, но напоминая, кто здесь держит контроль.

Доминика: (Она не закричала. Не стала вырываться. В её зелёных глазах, широко раскрытых, вспыхнул не страх, а тот самый дерзкий, безумный вызов. Её губы приоткрылись. Голос прозвучал хрипло, но уверенно.) А может, я просто хорошо танцую? Или это тоже против твоих правил — быть лучше всех?

Её ответ, полный наглой правды, словно подлил масла в огонь. В его глазах что-то ёкнуло — ярость смешалась с невероятным влечением. Он наклонился ещё ближе. Расстояние между их губами сократилось до миллиметров. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи — дорогого мыла, сигарет и чего-то сугубо мужского, опасного. Она замерла. Её тело напряглось, но не отпрянуло. В глубине, под слоем ненависти и страха, что-то предательски потянулось к нему. Она видела, как его взгляд прикован к её губам, как его дыхание сбилось. Она сама перестала дышать. Мир сузился до точки соприкосновения его руки под её юбкой, его ладони на шее и этого несостоявшегося поцелуя, который повис в воздухе, густой и неизбежный, как грозовая туча.

И в этот момент дверь с треском распахнулась.

Малена: (Влетая, задыхаясь от волнения.) Дом! Ты здесь! Нас всех вызывают на сцену! Кажется, результаты! Быстро!

Малена замолкла, увидев картину: Доминику, прижатую к стене могучим телом Давида, его руку под её юбкой, его лицо в сантиметрах от её лица. На лице Малены смешались ужас, смущение и растерянность.

Давид не отпрянул мгновенно. Он медленно, с убийственным спокойствием, отвёл от Доминики лицо, но руку из-под юбки не убрал. Он посмотрел на Малену взглядом, от которого у той кровь стыла в жилах.

Давид: (Голос низкий, ровный, но несущий такую угрозу, что стены, казалось, поползли.) Выходи.

Малена, побледнев, выскочила, захлопнув дверь.

Доминика выдохнула. В её глазах, только что полных противоречивого ожидания, теперь бушевала чистая, беспощадная ненависть. Но ненавидела она в этот миг не его. Она ненавидела Малену. Ненавидела её за этот неуместный, идиотский, предательский вход. Ненавидела за то, что она отняла у неё тот поцелуй, который мог всё изменить — сжечь мосты или построить новые, неважно. Она ненавидела её за то, что та вернула её в реальность, где она — пленница, а он — надзиратель.

Давид: (Наконец отпустил её, отступив на шаг. На его лице играла странная, недовольная усмешка.) Кажется, твоя подружка имеет ужасное чувство чувство времени . Иди, куколка. Забирай свою победу. — Он провёл пальцем по её раскалённой щеке. — Но учти, наша... беседа ещё не закончена.

Доминика, не сказав ни слова, с силой оттолкнулась от стены, поправила скомканную юбку и вышла из раздевалки, оставляя его одного. Её сердце бешено колотилось, тело горело от его прикосновений и нереализованного напряжения, а в душе клокотала ярость на весь мир. Особенно — на лучшую подругу, которая только что спасла её от самой себя самым дурацким способом.