Кукла Демона

ПЕРЕД ЦЕРЕМОНИЕЙ НАГРАЖДЕНИЕ

Возбуждённый гул зала доносился из-за тяжёлого занавеса. Доминика стояла в первой линии ожидающих выхода, выпрямив спину и вцепившись взглядом в спину ведущего на сцене. Её лицо было идеальной маской — лёгкая, вымученная улыбка, приличествующая моменту. Но под этой маской всё кипело. Щека, где провёл пальцем Давид, горела. Кожа на бёдрах под юбкой, где впивались его пальцы, будто ещё сохраняла отпечаток. А губы... губы судорожно хотели того поцелуя, который не состоялся.

Малена встала сбоку, тесно прижавшись к ней плечом. Она дышала часто, её глаза были круглыми от шока.

Малена: (Шепотом, на грани истерики.) Дом... Дом, что это было? Ты только посмотри на меня! Что он там с тобой делал? Я... я думала, он тебя... Я испугалась!

Её шёпот был назойливым, как писк комара в ухе. Доминика не поворачивала головы.

Доминика: (Сквозь зубы, сохраняя застывшую улыбку для зрительного зала.) Ничего. Ничего не было. Забудь.

Малена: (Хватает её за локоть.) Как «ничего»?! Я всё видела! Его рука была у тебя под юбкой! Он прижимал тебя к стене! Это же... это же сексуальное насилие! Надо кому-то сказать! Директору! Или... или...

Доминика: (Резко выдёргивает руку, наконец поворачивая к подруге лицо. В её зелёных глазах, ещё недавно полных вызова, теперь бушевала настоящая, беспощадная ярость. Но её голос оставался низким и шипящим, чтобы не привлекать внимание остальных ребят.) Заткнись. Сейчас. Ты ничего не видела. Ты ничего не понимаешь.

Малена: (Отшатывается, но не сдаётся. Её страх за подругу перевешивал инстинкт самосохранения.) Но, Дом... он же опасно! Он может тебя избить! Или ещё хуже! Почему ты защищаешь его?!

Доминика: (Наклоняется к ней так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Её шёпот стал ледяным и режущим.) Я защищаю не его. Я пытаюсь защитить последние крохи своего чертового,спокойствия, которые ты только что втоптала в грязь своим идиотским вбеганием! Ты думала, ты меня спасала? Ты всё испортила!

Последние слова вырвались с такой горечью и искренним возмущением, что Малена онемела. Она смотрела на Доминику, не понимая. В её глазах читалось: «Испортила? Что? От чего я тебя спасла?».

Доминика видела этот немой вопрос и ненавидела её ещё больше за эту наивность. Как объяснить, что в тот момент, зажатая между холодной стеной и его горячим телом, между унижением и невероятным влечением, она была на грани чего-то важного? Какого-то выяснения, взрыва, точки невозврата. А Малена своим визгом вернула всё на круги своя: она — жертва, он — насильник. И эта роль была Доминике сейчас отвратительнее всего на свете.

Малена: (Слёзы навернулись ей на глаза.) Я... я просто испугалась за тебя...

Доминика: (Отворачивается, снова надевая маску ожидающей триумфатора. Говорит уже более ровно, но безжалостно.) Не надо. Не надо за меня бояться. И не лезь туда, куда тебя не просят. Твоя забота сейчас мне нужна меньше всего.

В этот момент со сцены громко объявили их школу и их команду. Раздались оглушительные аплодисменты. Остальные ребята засуетились, готовясь к выходу.

Доминика сделала глубокий вдох, отбросила чёрные волосы с лица и первой шагнула из-за кулис на яркий свет софитов, навстречу овациям. Её улыбка заиграла, став вдруг ослепительной и естественной — маска приросла к лицу.

Малена потянулась за ней, смахивая предательскую слезу. Она вышла следом, но её улыбка была дрожащей и ненастоящей. Она смотрела на спину своей лучшей подруги, такую прямую и гордую, и не понимала ничего. А Доминика, поднимаясь на подиум, ловила в толпе зрителей знакомый взгляд. Давид стоял в проходе, прислонившись к стене, сложив руки на груди. Он смотрел только на неё. И в его взгляде не было ни угрозы, ни злости. Было ожидание. И понимание. Он видел её ярость, её замешательство. И, кажется, ему это доставляло удовольствие.

Она взяла кубок, подняла его над головой, и зал взревел. Но внутри у неё был вакуум. Триумф казался пустым и далёким. Единственное, что было реальным в этот момент — это жгучее воспоминание о его прикосновениях и леденящая душу ненависть к подруге, которая помешала этому кошмару (или этому освобождению?) дойти до логического конца.

Отлично, вот сцена в машине, где напряжение из раздевалки перетекает в салон и выливается в острый, полный подтекстов диалог.

ДОРОГА ДОМОЙ

Машина плавно отъехала от школы, оставив позади гул толпы и яркий свет софитов. В салоне стояла тяжёлая, густая тишина, наэлектризованная тем, что произошло в раздевалке. Доминика сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в окно, но видела не отражение города, а его руку на своей шее и его глаза в сантиметре от своих. Её пальцы судорожно сжимали подол короткой юбки, которую она так и не сменила.

Давид: (Спокойно, не отрывая взгляда от дороги, его руки лежали на руле расслабленно. В его голосе звучала лёгкая, знающая насмешка.) Ну что, куколка, ты свою подружку хотя бы не придушила там за кулисами? По глазам было видно — очень хотелось.

Он бросает на неё быстрый взгляд. Он не просто дразнит. Он констатирует. Он видел ту самую вспышку чистой, беспощадной ненависти в её глазах, когда Малена ворвалась в раздевалку.

Доминика: (Вздрагивает, как от пощечины. Резко поворачивается к нему. Её голос звучит слишком громко в тишине салона, выдавая её нервозность.) О чём ты? Не говори ерунды. Я её не ненавижу. Она просто... вечно всё портит своей истерикой.

Она пытается выдать это за раздражение, но звучит это слабо и неубедительно. Она не умеет лгать ему в лицо, когда он касается таких сырых, только что обнажённых нервов.

Давид: (Издаёт короткий, хриплый звук, похожий на смешок. Он качает головой.) «Портит». Интересное слово. А что именно она, по-твоему, испортила, а? Твой выход на сцену за кубком? Или... что-то другое?

Он снова смотрит на неё, и его разноцветные глаза в полумраке салона кажутся светящимися, как у хищника. Он ведёт её туда, куда она сама боится смотреть.

Доминика: (Сжимает губы, отворачивается. Её щёки горят.) Она вломилась без стука. Создала сцену. Она всегда такая — паникует на ровном месте.

Она продолжает отрицать, но каждое её слово лишь сильнее подтверждает его правоту. Она защищается, но защищает не Малену, а свою собственную запутанность.

Давид: (Его голос становится тише, интимнее, опаснее. Он замедляет машину, съезжая на более тихую улицу.) Паникует. Да. Потому что увидела то, что не должна была видеть. Увидела, как ты... куколка не вырывалась, не кричала..а смотрит мне в глаза и ждала. Ждала, чем закончится этот... момент.

Он произносит слово «момент» с таким тёмным, обволакивающим смыслом, что по её спине пробегает дрожь. Он всё видел. Всё понял. Игра в отрицание бессмысленна.

Доминика: (Выдавливает из себя, её голос срывается на шёпот.) Я ничего не ждала. Я просто... не знала, что делать.

Это уже ближе к правде, но всё равно ложь. Правда была в том, что она знала, что будет дальше. И её тело, её предательское тело, уже готовилось к этому.

Давид: (Внезапно резко прижимает машину к обочине в тёмном, безлюдном переулке. Глушит двигатель. Поворачивается к ней всем корпусом, и его лицо теперь в тени, но глаза горят.) Не знала? А я знал. И ты знала. Она это почувствовала — вот почему ворвалась. Она почувствовала, что её лучшая подруга вот-вот перейдёт черту, за которую уже нельзя будет вернуться. И она, глупая, попыталась тебя дёрнуть назад. За что ты её и возненавидела.

Он говорит это без злорадства. С холодной, почти клинической точностью, как хирург, вскрывающий рану. Он добрался до самой сути. Доминика замирает, не в силах возразить. Давиду не нужны её слова. Её молчание — лучший ответ.

Давид: (Медленно протягивает руку и касается кончиками пальцев её щеки, там, где раньше лежала его ладонь. Его прикосновение сейчас не грубое, а почти нежное, исследующее.) Не переживай. Мне она тоже не понравилась в тот момент. Испортила самый интересный момент вечера.

Он убирает руку, заводит машину и снова выезжает на дорогу, как будто только что обсудил погоду.

Доминика сидит, оглушённая. Он не стал её утешать или оправдывать. Он просто признал её ненависть, разделил её и тем самым сделал её ещё более реальной и от этого ещё более чудовищной. Она ненавидела Малену за то, что та спасла её от него. А он... он ненавидел Малену за то, что та спасла её для него, лишив его законной добычи в самый пиковый момент.

Теперь в тишине салона висело не просто напряжение. Висело их общее, молчаливое признание в том, что между ними произошло что-то необратимое. И что в следующий раз, когда такой «момент» наступит, ни одна Малена на свете не сможет его прервать.наверное

НОЧЬ НА КУХНЕ ТОТ ЖЕ ДЕНЬ.

Тишина в особняке была абсолютной, гулкой, давящей. Часы показывали без двадцати три, когда Доминика, не в силах заснуть от круговорота мыслей и внутреннего жара, тихо спустилась вниз. На ней были только короткие, облегающие велосипедки и тонкий топ на узких бретельках — её обычная домашняя одежда для сна, которая сейчас казалась уязвимо-откровенной в полумраке.

Она прокралась на кухню, к холодильнику за водой, и едва не вскрикнула, когда в свете голубоватой подсветки открытой дверцы увидела на другом конце острова силуэт. Давид стоял, прислонившись к столешнице, с банкой какого-то дорогого импортного энергетика в руке. Он был без футболки, только в низко сидящих тренировочных штанах. Его тело, испещрённое татуировками и шрамами, в этом призрачном свете выглядело ещё более массивным и... доступным.

Давид: (Не шевелясь, его голос прозвучал низко и хрипло от ночной тишины.) Не спится, куколка? Или вода после побед течёт уже не в ту горловину?

Она вздрогнула, но не показала виду, наливая себе стакан воды. Её спина была к нему.

Доминика: (Пытаясь звучать равнодушно, но голос срывался.) Я просто пить хотела.

Давид: (Сделал глоток энергетика отставил банку. Звук металла о гранитную столешницу прозвучал невероятно громко.) Я тоже чего-то захотел. После сегодняшнего... недоразумения в раздевалке. Что-то осталось незавершённым.

Он медленно пошёл вокруг кухонного острова, не спеша, как хищник, отсекающий добыче путь к отступлению. Доминика замерла с полным стаканом в руке, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

Давид: (Оказавшись перед ней, он был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и запах энергетика мыла и сна.) Твоя подруга сегодня сыграла роль ангела-хранителя. Неудачно. Потому что ангелам здесь не место.

Он протянул руку и взял стакан из её оцепеневших пальцев, поставил его рядом. Его взгляд скользнул по её фигуре, по тонким бретелькам топа, по открытым плечам.

Давид: Эта форма на тебе была... эффектной. Но эта... — он сделал шаг вперёд, заставляя её отступить спиной к краю массивной кухонной столешницы, — эта мне нравится больше. Она честнее.

Он не стал прижимать её к стене. Вместо этого его руки обхватили её бёдра и легко, но решительно подняли, усадив на холодную гранитную поверхность столешницы. Он встал между её расставленных ног, зажав её там. Его руки легли на столешницу по обе стороны от её бёдер, склонившись над ней.

Доминика: (Задыхаясь, пытаясь сохранить остатки дерзости.) Ты что, решил повторить сцену? Только декорации сменил?

Давид: (Его губы растянулись в улыбке без веселья.) Нет. Я решил её закончить. Довести до логического завершения. Чтобы больше никакие... внешние факторы не вмешивались.

Его лицо приблизилось. Его дыхание смешалось с её. Он смотрел на её губы, а она, предательски, смотрела на его. Всё её тело кричало о противоречии: отпрянуть и сбежать или закрыть глаза и наконец узнать, каковы на вкус его губы, которые преследовали её во сне и наяву.

Расстояние сокращалось. Она уже чувствовала лёгкое касание его дыхания на своих губах. Сердце билось так, что, казалось, вырвется из груди. Она зажмурилась...

И в этот миг из холла донёсся сдержанный кашель, а потом тихие, но чёткие шаги. Ник. Он, видимо, решил остаться на ночь в гостевой комнате и спустился, возможно, за тем же, за чем и они.

Шаги приблизились к дверям кухни.

Давид: (Прошептал ей в губы с дикой, бешеной досадой.) Чёрт...

Но он не отстранился. Он замолчал, замер, будто бросая вызов судьбе. Доминика же, услышав шаги, испытала не облегчение, а новую, ослепляющую волну ярости. Снова?!

Когда тень Ника уже мелькнула в дверном проёме, её инстинкт самосохранения (или саботажа?) сработал быстрее мысли. Она резко оттолкнула Давида от себя, соскользнула со столешницы и, не глядя ни на него, ни на входящего Ника, почти выбежала из кухни.

Давид: (Остался стоять у столешницы, его кулаки были сжаты. Он обернулся к Нику, который застыл в дверях, с невозмутимым лицом, но понимающим взглядом.)
Давид: (Сдавленно.) Ник. Какой черёд ночных дежурств?

Ник: (Спокойно.) Кажется, я не вовремя. Пойду, пожую стены в своей комнате. — Он развернулся и ушёл, оставив Давида одного посреди огромной, тёмной кухни.

Давид ударил кулаком по граниту. Звук был глухим и яростным. Он снова был обманут в самый последний момент. Но на этот раз её бегство было иным — в нём была не просто паника. В нём была та же ярость, что горела и в его груди. Ярость на вмешательство, на нарушение правил их опасной игры.

А Доминика, влетев в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. Она ненавидела Ника. Ненавидела Давида. Но больше всего она ненавидела себя за то, что в последний миг, перед тем как отпрыгнуть, её губы сами потянулись навстречу его. И если бы не эти шаги... всё было бы кончено. Или всё только началось бы.