Кукла Демона

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ

В спортзале пахло резиной, потом и мужскими духами. Давид и Ник только что закончили спарринг на боксёрских мешках. Оба были мокрые от напряжения, дыхание ровное, но частое.

Давид подошёл к скамейке, где лежали полотенца, бутылки с водой и... два телефона. Его и Доминики. Её телефон он не отдал утром, оставив у себя - часть новых правил после вчерашнего. Он вытер лицо полотенцем, сделал глоток воды и машинально взял её телефон. Он хотел проверить, не пытался ли кто-то звонить на заблокированный номер.

Разблокировал своим отпечатком. И тут же на экране, поверх пустого списка звонков, всплыло уведомление о новом сообщении. Неизвестный номер. И предпросмотр... изображение.

Он нахмурился и открыл сообщение.

И мир в стерильном, упорядоченном спортзале перевернулся.

На экране во всей красе была Доминика. Ей на вид лет пятнадцать. В полумраке комнаты. В откровенном кружевном белье. Её поза, её взгляд - смесь дерзости и детской неуверенности - били по голове с невероятной силой.

Давид замер. Пальцы так сильно сжали телефон, что хрустнуло стекло. В его разноцветных глазах промелькнула калейдоскоп эмоций:

1. Шок от неожиданности и откровенности изображения.
2. Ревность, дикая, первобытная, к тому, кто это видел раньше него. Кто, чёрт возьми, это хранил?
3. Ярость, холодная и убийственная, направленная на отправителя.

Он пролистал вниз. Было ещё несколько фото. Разных ракурсов. И под последним - короткий, похабный текст:

«Скучала?»

В воздухе повисло напряжение, густое и тяжёлое. Ник, вытирая шею полотенцем, почувствовал перемену. Он подошёл, чтобы взять воду, и его взгляд скользнул по экрану телефона в руке Давида. Ник застыл на месте. Его обычно невозмутимое лицо исказилось сначала недоумением, а затем - пониманием и холодной тревогой. Он узнал Доминику. И понял масштаб кошмара.

Ник: (Тихо, но чётко.) Босс...

Давид не отрывал взгляда от экрана. Его лицо было каменным, но по тонкой линии скулы пульсировала жила.

Давид: (Голос прозвучал хрипло, но абсолютно ровно, без повышения тона.) Это её номер. Её телефон. Это прислали ей.

Он поднял глаза на Ника. В его взгляде не было вопроса. Там была приказа, высеченная из льда.

Давид: Найди этот номер. Найди его. Сейчас. И подготовь всё, чтобы стереть эти файлы из любого места, где они могли когда-либо существовать. Я не хочу, чтобы эта... грязь дышала.

Он швырнул телефон на маты так, что тот отскочил. Но изображение уже врезалось ему в мозг. Юная, уязвимая Доминика. И кто-то, кто считал, что имеет право это хранить. Присылать. Напоминать.

Ник: (Кивнул, уже доставая свой телефон, чтобы отдать первые распоряжения.) Уже в работе. А отправитель?

Давид: (Повернулся к нему спиной, глядя на разбитый снарядный мешок, будто представляя на его месте чьё-то лицо.) Отправитель жив. Пока. Я хочу с ним поговорить. Лично. Прежде, чем он перестанет быть кем-либо.

Он взял полотенце и вытер руки, будто стирая с них невидимую грязь с тех фотографий. Спокойствие, с которым он двигался, было страшнее любой истерики. Это была тишина перед смерчем. И целью этого смерча только что стал человек, посмевший прикоснуться к прошлому того, что Давид считал своим. Даже если это прошлое случилось до него. Особенно - если до него.

ВСТРЕЧА У ВОРОТ

Уроки кончились. Школьный двор опустел. Родители, няньки и водители уже разобрали своих чад. Доминика стояла в одиночестве у чёрных кованых ворот, нервно поглядывая на дорогу. Ник должен был подъехать с минуты на минуту.

И тут она увидела его. Он вышел из-за угла соседнего дома и медленно направился к ней. Тим. Выглядел он не как призрак, а как живое, осязаемое воплощение угрозы. Три года тюрьмы заострили его черты, сделали взгляд колючим и пустым.

Он остановился в метре от неё, ухмыляясь.

Тим: Ну что, красотка,долго ждать заставил? Получила мои... открыточки?

Доминика внутренне сжалась, но лицо осталось ледяным. Фотографии. Значит, он уже отправил их на её номер. А номер у Давида. Значит, Давид уже всё видел. Эта мысль пронзила её холодным ужасом, но показывать его Тиму она не собиралась.

Доминика: (Холодно, с презрением.) Получила. И что с того? Детские глупости. Ты думаешь, меня это напугает?

Тим: (Ухмылка сползла с его лица, глаза сузились.) Детские? Может, они и детские, но твой новый хозяин, думаю, оценит. Особенно с такой подписью. «Скучала?» - он вытянул слово, наслаждаясь. - Интересно, что он подумал?

Он ждал её страха, паники. Но Доминика лишь подняла одну бровь, её поза выражала предельную скуку.

Доминика: (С притворным зевком.) Он подумал то же, что и я. Что какой-то жалкий неудачник пытается дотянуться до того, что ему никогда не принадлежало, даже когда сидел на шее у папочки. Ты серьёзно, Тим? Ты вышел из тюрьмы и первым делом решил снова проиграть? Только в этот раз - с тем, кто тебя, как гнилушку, раздавит, даже не заметив.

Её слова были отточенным оружием. Она била по его уязвимому месту - по его неудаче, по его ничтожности в новой иерархии, где правил Давид.

Тим: (Взбешённый, сделал шаг вперёд, его лицо исказила злоба.) Заткнись! Ты не понимаешь, в каком положении! Я могу рассказать ему всё! Как ты подставила меня! Какую маленькую, грязную психопатку он пригрел у себя в постели!

Доминика: (Не отступая ни на шаг, её голос стал тише, но острее.) Расскажи. Иди и расскажи. Только приготовься отвечать на один вопрос: «А где доказательства, ублюдок?» У тебя есть свидетели, что я тебе что-то подсунула? Или только твоё слово - слово судимого шантажиста, против... кого? Против девушки, которую ты преследуешь из-за неразделённой любви? - Она язвительно усмехнулась. - Думаешь, он поверит тебе? Или решит, что ты просто пытаешься навредить его собственности, и сотрёшь тебя в порошок? Выбери, Тим. Быстро. Потому что вот уже едет машина, и человек в ней, поверь, задаст тебе этот вопрос куда менее вежливо.

Она кивнула в сторону улицы, где действительно показался чёрный внедорожник Ника. Лицо Тима исказилось яростью и страхом. Он понял, что она не блефует. И что его козырь оказался не таким уж сильным.

Тим: (Шипя, отступая.) Это не конец, сучка.Ты заплатишь. Обоими способами.

Он развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в переулках.

Доминика осталась стоять, дрожа от выброса адреналина. Она отбила атаку. Но цена была высока: Давид уже всё знает. И теперь ей предстояло идти к нему и смотреть в глаза человеку, который видел её самое уязвимое, стыдное прошлое. И который теперь знал ещё и о её жестокости. Игра входила в новую, смертельно опасную фазу.

Объясни !

Доминика вошла в кабинет, её поза была напряжённой, а взгляд - уставшим и полным скрытой обиды. Она даже не поздоровалась, просто остановилась перед столом. На нём лежал её телефон и та самая распечатанная фотография.

Давид: (Спокойно, указывая на фото, но его взгляд был острым, как бритва.) Объясни. Что это такое?

Она бросила взгляд на изображение своей юной, глупой версии и скривила губы в презрительной гримасе. Её ответ прозвучал не со страхом, а с язвительным раздражением, как будто это была ещё одна неприятность, которую он добавил к её и без того переполненной чаше.

Доминика: (Саркастически.) О, извини, не узнала. Фотографии. Мои. Может нужно,автографы на память?

Давид: (Его бровь дёрнулась. Голос стал холоднее.) Я вижу, что это фотографии. Рассказывай. Кто, что, зачем. И почему сейчас.

Она тяжело вздохнула, отводя взгляд, будто всё это было чудовищно скучно и унизительно. Она говорила, глядя куда-то в сторону, в пространство, полное её собственной горькой обиды на него.

Доминика: (Голос ровный, но в нём сквозила усталость и глухое раздражение.) Мне было пятнадцать. Я была маленькая и дура. Влюбилась, если это так можно назвать, в одного придурка. Чтобы впечатлить его, отправила эти... фото. Потом он мне надоел, я его бросила. Он решил шантажировать меня ими.

Она сделала паузу, её пальцы непроизвольно сжались. Рассказывать это ему, после того как он сам только что унизил её до состояния «нуля», было особой пыткой.

Доминика: (Продолжала, уже тише, но с той же ядовитой интонацией.) Потом... на одной вечеринке я... ммм... подкинула ему наркотики. И его посадили на три года. Проблема решилась. - Она наконец повернула к нему голову, и в её зелёных глазах горел холодный, обиженный огонь. - Сейчас, как можешь понять, он вышел. И решил возобновить наше... общение. Видимо, твой тотальный контроль не включает в себя проверку истории у новых... подопечных.

Последнюю фразу она высказала с такой горечью, что было ясно: она говорит не только про Тим. Она говорит про него. Про то, что он взял её, ничего о ней не зная, и теперь пожинает плоды её прошлого, а она должна отдуваться и чувствовать себя виноватой.

Она не просила защиты. Не оправдывалась. Она констатировала факт, насыщая каждый факт своей личной, жгучей обидой на него за вчерашнюю ночь, за его холодность, за то, что она теперь должна раскрывать перед ним свои самые постыдные тайны, когда он даже не счёл её достойной взгляда после того, как использовал.

Давид слушал, не перебивая,после того как Доминика выпалила свою историю, в кабинете повисло тяжёлое молчание. Давид смотрел на неё, его разноцветные глаза были непроницаемы, но в них плескалось что-то тёмное - оценка, анализ, и, возможно, тень чего-то, что могло бы быть удивлением.

Давид: (Его голос прозвучал низко, без особой интонации, но каждое слово било по больному.) Пятнадцать лет. Подкинуть наркотики, чтобы отправить человека в тюрьму. Где же была твоя порядочность, Доминика?

Это был не вопрос. Это был приговор. Приговор её морали, её сущности. И он произнёс это с тем самым холодным, осуждающим превосходством, которое свело её с ума вчера.

Вся её сдерживаемая ярость, обида, унижение - всё, что копилось с момента его ухода из её комнаты, - взорвалось наружу.

Доминика: (Её голос сорвался на высокой, пронзительной ноте, полной ледяной ярости и горькой иронии.) Моя порядочность? О, извини, пожалуйста! Я, видимо, должна была предвидеть, что в семнадцать меня купит по контракту какой-то Давид Демонов! - Она выкрикнула его имя, как проклятие. - Знала бы - прожила бы, конечно, более порядочную жизнь! Может, в монастырь ушла! Чтобы ко мне не было вопросов у моего благородного опекуна!

Она стояла, дрожа от негодования, её зелёные глаза горели такими чистым, ничем не разбавленным презрением, что, казалось, могли прожечь его насквозь. Она не просто злилась из-за фотографий или Тима. Она выплёскивала всю свою боль от его вчерашнего обращения, от его владения, от этого разговора, где она должна была оправдываться за свои детские грехи перед тем, кто сам был воплощением греха.

Не дожидаясь его ответа, не дав ему возможности что-либо сказать, она резко развернулась и почти побежала к двери. Её каблуки яростно стучали по паркету. Она схватилась за ручку, с силой дёрнула на себя и, вылетая в коридор, изо всех сил захлопнула дверь.

Грохот был оглушительным. Дверь задрожала в раме, стеклянная полка в кабинете тонко зазвенела. Эхо от хлопка долго раскатывалось по тихому особняку.

Давид остался сидеть в своём кресле. На его лице не было ни ярости, ни даже раздражения. Было задумчивое, холодное спокойствие. Он смотрел на захлопнутую дверь, за которой только что сбежала его разъярённая, оскорблённая «куколка».

Её слова - «купит по контракту» - висели в воздухе, точные и безжалостные. Она не просто нагрубила. Она напомнила ему об основе их отношений. О сделке. О деньгах. О долге. О том, что всё это - не романтика, а бизнес. И что в этом бизнесе у неё было своё, жестокое прошлое, с которым ему теперь пришлось иметь дело.

Он медленно откинулся на спинку кресла. Её взрыв только что изменил расстановку сил. Она не сломалась от его холодности. Она ответила на неё своей яростью. И в этой ярости было больше силы и личности, чем в любой покорности. Война продолжалась. Но теперь у неё появилось новое, личное оружие - её собственное, тёмное прошлое, и его нежелание быть судимым за него тем, кто сам купил её, как вещь.

Он понимал, что просто так эта дверь уже не откроется. Чтобы её снова увидеть перед собой (на своих условиях), ему придётся не просто приказывать. Придётся... иметь дело. И с Тимом. И с её обидой. Игра усложнилась.