Кукла Демона

НОЧНОЙ ВЗРЫВ

Ужин прошёл в гробовом молчании. Доминика не проронила ни слова, не подняла на Давида глаз, будто его место за столом было пустым. Её игнорирование было таким тотальным и демонстративным, что звенело громче любых криков.

Теперь, глубокой ночью, её мучила жажда. Она тихо спустилась вниз, в темноте нашла кухню, включила слабый свет под шкафчиками и подошла к холодильнику за водой. Она была в лёгком шелковом халате, босиком, и казалась в этом полумраке призраком - красивым, хрупким и невероятно далёким.

Она уже протягивала руку к бутылке, когда из темноты у кухонного острова раздался его голос. Он сидел там, в тенях, с бокалом виски.

Давид: (Спокойно, без предупреждения.) Подойди сюда. Воды дай тоже

Доминика вздрогнула, но не обернулась. Она медленно налила себе стакан воды, сделала глоток и, наконец, повернулась к нему. Её лицо в тусклом свете было каменным.

Доминика: (Голос ледяной, безразличный.) А тебе что, рук нет?

Она сделала шаг, чтобы пройти мимо него и уйти. Но он был быстрее. Он встал и мягко, но неумолимо преградил ей путь к выходу, не касаясь её.

Давид: (Его голос стал жёстче.) Стой. Что с тобой не так? Что происходит? Ты на что-то обижен?

Вопрос прозвучал как искреннее, почти недоуменное требование. Как будто он и правда не понимал причину её поведения. Это стало последней каплей.

Доминика: (Поставила стакан на столешницу с таким звоном, что он мог разбиться. Её тишина лопнула, и из неё хлынула ярость, сдержанная весь вечер.) Обижен? Нет, что ты, какой вздор! Я просто обожаю, когда меня используют, как одноразовый платок, а потом выбрасывают, даже не потрудившись посмотреть, жива ли тварь после этого! Это же так мило! - её голос срывался, в нём звенели слёзы ярости. - Ты взял то, что хотел. Грубо, холодно, без единой эмоции. Хорошо. Твоё право. Я твоя собственность. Но даже с вещью, даже с собакой после наказания хозяин хоть взглянет, цела ли она! А ты? Ты просто ушёл.

Она говорила быстро, задыхаясь, её слова были острыми и неотёсанными, но невероятно честными.

Доминика: Ты хочешь знать, что «не так»? Со мной всё так! Я жива, здорова, функционирую! А вот с тобой... с твоим понятием о том, как обращаться с живым человеком, даже если он тебе и принадлежит, - вот с этим что-то не так! Ты можешь бить, можешь брать силой, можешь запирать - это в твоих правилах! Но хотя бы заинтересуйся результатом! Хоть на секунду перестань быть ледяной статуей и покажи, что там, внутри, есть хоть что-то, кроме расчёта и злости! Или это слишком высокая планка для Давида Демонова? Ему доступны только владение и равнодушие? Ну так поздравляю! Владей дальше своей холодной, пустой куклой, которая ненавидит тебя чуть больше с каждой секундой твоего молчаливого презрения!

Она выпалила всё это, почти не дыша, и теперь стояла, дрожа, её глаза блестели от невыплаканных слёз и чистой, незамутнённой ненависти. Она не требовала извинений. Она требовала признания её существования как личности даже в этом уродливом контексте их отношений. И это было самое страшное и самое смелое, что она могла от него потребовать.

Давид слушал её, не шелохнувшись. Его лицо в полумраке было нечитаемым. Но он не перебивал. Не злился в ответ. Он просто слушал. И в его молчании после её взрыва было что-то более значимое, чем любая ответная тирада.

Он остался стоять на кухне, в тишине, нарушаемой лишь отголосками её яростных слов, будто врезавшихся в стены. Потом медленно поднялся в свою комнату. Он не лёг. Он сел в кресло у окна, в темноте, и позволил мыслям, наконец, обрушиться на него.

Её слова крутились в голове, как острые осколки.
«...хоть взглянет, цела ли она...»
«...перестань быть ледяной статуей...»
«...владей дальше своей холодной, пустой куклой, которая ненавидит тебя...»

Его мысли, медленные, тяжёлые, как будто он впервые думал об этом всерьёз:

«Она... не боится говорить. Даже когда должна бояться больше всего. Она не боится показывать свою ненависть. Она требует... внимания. Не ласки. Не любви. Внимания. Даже к своей боли. Даже к своему унижению. Чтобы её видели. Чтобы её существование признавали, даже в момент, когда её стирают в порошок.»

Он вспомнил её историю про Тим. Пятнадцать лет. Шантаж. Холодный, жестокий расчёт: найти слабость врага и уничтожить его, подставив. Ни капли сожаления. Только воля к победе.

«Она не жертва. Ни тогда, ни сейчас. Она - боец. Даже когда проигрывает, она не сгибается. Она злится. Она требует объяснений. Она... не вписывается ни в одну схему.»

В его мире все делились на сильных и слабых. На тех, кто командует, и тех, кто подчиняется. На хозяев и собственность. Доминика ломала эту дихотомию. Она была собственностью, которая отказывалась быть просто вещью. Она была слабой по положению, но обладала силой духа, которая порой пугала его больше, чем любая физическая угроза.

«Она... другая. Совсем другая.»

И тут, из глубины этого осознания, поднялась мысль, которая сначала показалась ему абсурдной, чужеродной, как вспышка боли в онемевшей конечности. Но она росла, набирала силу, подпитываясь всеми её дерзкими взглядами, её укусом, её холодным «ясно», её сегодняшней яростью на кухне.

«Что, если... это не просто одержимость? Не просто желание владеть красивой, дерзкой игрушкой? Что, если эта её ярость, эта её неубиваемая воля, эта её странная, искажённая честность... что, если они не бесят, а...»

Он не позволил себе закончить мысль тем словом, которое первым пришло на ум. Оно было слишком опасным. Слишком человечным. Оно не имело права на существование в его вселенной.

Но факт оставался фактом: её присутствие меняло что-то внутри. Его холодные, отработанные методы давали сбой. Его равнодушие, его «легендарное» самообладание - они разбивались о её зелёные, полные ненависти глаза и не работали так, как должны были. Он не хотел просто сломать её и выбросить. Мысль о том, что она может превратиться в того самого «нуля», в пустую куклу, которую она ненавидела, теперь вызывала в нём не удовлетворение, а... неприятие.

Он встал и подошёл к окну. Город внизу спал. А он не спал, разбирая по косточкам своё странное состояние.

«Она сказала: «...куклой, которая ненавидит тебя». Ненависть... это связь. Сильная. Гораздо более прочная, чем страх. Страх можно преодолеть. А ненависть... она питает. Она держит. И её ненависть... она честная. Яркая. В ней есть жизнь. Та самая жизнь, которой не было в том ледяном равнодушии, за которое она меня сегодня ненавидит.»

Он покачал головой, пытаясь отогнать эти странные, мягкие мысли. Но они не уходили. Они висели в воздухе его комнаты, как признание, которое он боялся себе сделать.

Возможно, он и не смог бы назвать это чувство. Но он понял самое главное: игра изменилась. Теперь ставкой было не просто её тело или покорность. Ставкой было что-то ещё. Что-то, что заставляло его думать о ней не как о проблеме, которую нужно решить, а как о... явлении, с которым нужно как-то существовать. Дальше. Иначе.

И это «иначе» пугало его куда больше, чем любая угроза со стороны какого-то Тима. Потому что оно требовало от него того, чего у него, возможно, не было: способности видеть в ней человека. Даже того, кого он купил.

НА СЛЕДУЮЩИЙ УТРО

Утро. Комната Доминики. Солнце заливает светом всё пространство.

Доминика проснулась сама, без будильника. Телефон показывал 7:30 - успевает в школу. Она потянулась в кровати, чувствуя, как тело налито странной лёгкостью. Вчера был тяжёлый день. Сначала этот Тим со своими фотографиями, потом разговор на кухне с Давидом. Она сказала ему всё. Всё, что копилось внутри. Про изнасилование. Про то, что обидно было не то, что он сделал, а то, что он просто ушёл. Про то, что она чувствует.

Он слушал. Молча. Не перебивал. Впервые. А потом я ушла спать. И спала хорошо. Впервые за долгое время.

Она встала, подошла к шкафу. Перебирая вешалки, остановилась на короткой чёрной юбке и белой футболке с воротником. Строго и сексуально одновременно. Для школы нормально. Для него - бесить.

Пусть смотрит. Пусть видит, что я не сломалась.

Оделась, подошла к зеркалу. Волосы расчесала, оставила распущенными - чёрной волной до пояса. Глаза сегодня горели по-особенному. Зелёные, яркие, живые. Кинула в рюкзак тетради, телефон, пенал.

Стук в дверь заставил её обернуться.

- Мелкая, босс зовёт, - голос Майка из-за двери. - В кабинет. Перед школой.

Сердце ёкнуло.

Кабинет. Опять. В прошлый раз он сажал меня на стол и говорил про сделки. Что теперь?

- Иду, - ответила она, бросив последний взгляд в зеркало. Поправила воротник. Юбка действительно короткая.

Ну и пусть.

Давид сидел в своём кабинете, крутя в пальцах маленькую бархатную коробочку. Он не спал всю ночь. Ворочался, думал, злился на себя. Вчера она сказала ему всё. Про то, что обидно не то, что он сделал, а то, что он ушёл.

Она права. Я всегда ухожу. От всего. А от неё не смог. И не уйду.

Он открыл коробочку, посмотрел на тонкую серебряную цепочку с буквой «დ».

Первая буква её имени. По-грузински. Когда Майк принёс её досье, я увидел, что мать у неё оттуда. Елена Владимировна. Грузинка. Поэтому на рёбрах у неё грузинские буквы.

Он вспомнил ту ночь. Когда сорвался. Когда взял её силой. И увидел на боку, чуть ниже рёбер, татуировку. Грузинские буквы. Он не знал, что там написано - язык не учил, просто узнал алфавит. В казино часто бывают грузины, пару раз видел такие буквы на документах, на вывесках. Запомнил.

Она носит на теле то, что связано с её матерью. С корнями, которых у неё почти нет. Странно. Почему-то важно.

Дверь открылась.

Она вошла, и у него перехватило дыхание. Чёрная юбка - короткая, открывающая длинные стройные ноги. Белая футболка с воротником - строгая, но под ней угадывалось всё. Волосы распущены, чёрные, до пояса. Глаза зелёные, наглые, живые. Выспалась.

Хорошо выглядит. Очень хорошо.

- Проходи, Куколка, - сказал он, пряча коробочку

- слушаю. Доминика подошла ближе, остановилась у стола, глядя на него сверху вниз.

- Зачем звал? Я в школу опаздываю.

- Садись, - кивнул он на стул.

- Опять на стол?

- Можешь и на стол.Выбирай.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом демонстративно села на стул, закинув ногу на ногу. Юбка задралась ещё выше, открывая почти всё бедро.

Играет. Дразнит. Зная, что я ничего не сделаю. Потому что вчера она сказала: «Если ты снова просто возьмёшь - я уйду. Не физически - внутри».

- Я не трону, - сказал он тихо. - Просто поговорить.

- О чём?

Давид разжал кулак, положил на стол бархатную коробочку.

Доминика уставилась на неё. Сердце забилось быстрее.

- Что это?

- Открой.

- Я не беру подарки.

- А это не подарок.

Не подарок? Тогда что?

Она взяла коробочку, открыла. На серебряной цепочке лежала буква - красивая, витиеватая, грузинская.

- Что это? - спросила она, поднимая глаза на Давида.

- «დ», - ответил он. - Первая буква твоего имени. По-грузински.

Моё имя. По-грузински. Откуда он знает?

Давид смотрел, как она держит цепочку. Пальцы тонкие, чуть дрожат.

- Та ночь... - он запнулся, подбирая слова. - Когда всё случилось. Я увидел у тебя на рёбрах татуировку. Грузинские буквы. Не знаю, что там написано - языка не знаю. Но буквы узнал.

Доминика подняла глаза. В них было удивление.

- Откуда ты знаешь грузинские буквы?

- В казино бывают разные люди. Грузины часто играют. Пару раз видел документы, вывески. Запомнил.

Просто запомнил. Увидел один раз на моём теле - и запомнил.

- Что там написано? - спросил Давид. - У тебя на рёбрах?

Доминика посмотрела на него.
- не важно.

- ладно, не хочешь не говори

Она сделала это в 15. Когда брат начал пить, когда родители перестали её замечать. Напомнила себе, что выживет.

Давид молчал, переваривая.

Она перевела взгляд на букву «დ» на своей ладони.

Первая буква моего имени. Он узнал моё имя по-грузински. Специально для меня.

- Я не знала, что ты знаешь про маму, - тихо сказала она. - Про то, что она грузинка.

- Я много про тебя знаю, Доминика. Всю подноготную. Мать - Елена Владимировна, из Грузии, с родителями не общается. Отец - русский. Бабушка по папиной линии в деревне. Единственная, кто тебя любил.

Он правда всё знает. И всё равно не отпускает.

- Надень, - сказал Давид.

- Сейчас?

- Сейчас.

Она встала, подошла к зеркалу на стене кабинета. Подняла волосы, обнажая шею. Застегнула цепочку. Буква легла чуть выше ключиц - холодная, серебряная.

Повернулась к нему.

- Ну как?

Давид встал из-за стола, подошёл. Остановился в шаге. Смотрел на её шею, на букву, которая теперь лежала на её коже.

- Хорошо, - сказал он тихо. - Очень хорошо.

- Это просто буква.

- Нет. Это... - он запнулся, подбирая слово. - Это напоминание.

- О чём?

- О том, что ты не одна. Что есть кто-то, кто увидел твою татуировку и запомнил. Кому не всё равно.

Не всё равно. Он сказал «не всё равно».

Она смотрела в его разноцветные глаза. Левый - зелёный, правый - карий. Сегодня в них не было ни злости, ни похоти. Что-то другое.

- Я вчера думал, - продолжил Давид. - Всю ночь. О том, что ты сказала. Про то, что ушёл.

- И?

- И понял: ты права. Я всегда ухожу. С детства. Мать ушла - я ушёл в себя. Отец умер - я ушёл на улицу. В детдоме били - я ушёл в драку. А от тебя... не могу.

- Не можешь или не хочешь?

- Не хочу.

Не хочет уходить. Он сказал это. Вслух.

Она молчала долго. Потом коснулась пальцами буквы на шее.

- Я не простила, - сказала тихо.

- Знаю.

- И не прощу. Наверное.

- Знаю.

- Но это... - она провела по цепочке, - я оставлю. Пока.

- Спасибо.

Она усмехнулась, но в глазах не было злости.

- Ты? Спасибо? Давид Демонов говорит спасибо? Мир перевернулся?

- Только для тебя.

Только для меня.

Отвела взгляд. В горле встал ком. Чтобы не расплакаться, спросила:

- Мне в школу пора, - сказала она. - Майк ждёт.

- Иди.

Она сделала шаг к двери. Остановилась. Не оборачиваясь, тихо сказала:

- Давид?

- М?

- Спасибо. За букву.

И вышла.

Давид смотрел на дверь, которая закрылась за ней. Долго. Потом сел в кресло, провёл рукой по лицу.

Она сказала спасибо. Первый раз. Не за то, что спас, не за то, что защитил. За букву. За то, что увидел её прошлое.

Он усмехнулся своим мыслям.

Что она со мной делает?

Доминика шла по коридору к выходу. Майк уже ждал в машине. Она остановилась у зеркала в холле, посмотрела на себя. На букву «დ» на шее.

Первая буква моего имени. По-грузински. Как у мамы, с которой я не общаюсь.

Провела пальцем по букве.