Часть 7. Сквозь стены молчания
С каждым днём я всё больше запутывался в собственной одержимости. Ощущение, что за этим пожаром скрыто что-то большее, не отпускало, а мысли о Валерии, отстранённой и в повязках, не давали мне покоя. Решимость выяснить правду о её прошлом усиливалась, но теперь меня мучил ещё один вопрос: неужели в больнице её состояние действительно ухудшалось?
Я решил поговорить с её врачами, придумав предлог — якобы я родственник, дальний знакомый. Но, как только я появился в больнице, персонал смотрел на меня так, будто я был врагом. Никто не горел желанием помогать мне, а некоторые сотрудники откровенно пренебрегали моими вопросами.
Однако, уловив момент, я подслушал разговор медсестёр в коридоре. Они не заметили меня, поглощённые своей беседой, и я услышал странное:
– Ты видела результаты последних анализов Валерии? — тихо спросила одна из них. — Они хуже, чем были в прошлом месяце. Я не понимаю, как такое возможно — ведь мы усилили лечение.
– Возможно, ей нельзя так много препаратов? – задумчиво ответила вторая. — Она слишком истощена для такого курса.
Мои подозрения вспыхнули с новой силой. Что они делали с ней за закрытыми дверями? Почему никто не замечал, что ей становится хуже? Я чувствовал, что ответы на мои вопросы где-то здесь, но не знал, как прорваться сквозь эти стены равнодушия и чужих правил.
В тот же вечер я снова вернулся к статьям и документам, но теперь меня интересовали не только архивы. Я нашёл медицинские форумы, где обсуждали случаи неправильного лечения и передозировки препаратов в психиатрических учреждениях. Каждая прочитанная история, каждая фраза о "терапии" только сильнее накаляло моё беспокойство.
В ту ночь я не мог уснуть. Мысли о Валерии и о том, что, возможно, её медленно убивают, не давали мне покоя. Не физически, а психологически — так, чтобы никто не заметил очевидного. Я уже понимал, что она едва держится, и если её действительно сломают, то никто не заметит, что именно стало причиной.
На следующий день, под видом добровольца, я попытался снова попасть в больницу, чтобы посмотреть её график лечения, поговорить с теми, кто занимался её случаями. Мне повезло, и, проскользнув в нужный кабинет, я отыскал её карту. В ней говорилось, что пациентке постоянно прописывают тяжёлые успокоительные и антипсихотики, причём дозировки менялись практически каждую неделю.
Это было странно, а главное — недопустимо. Такой нестабильный подход к лечению обычно показывает либо неспособность врача, либо скрытый умысел.
Но настоящим ударом стал блокнот с записями, найденный в её вещах. Потрёпанные страницы исписаны дрожащей рукой, покрыты странными фразами и рисунками, где реальные сцены мешались с фантасмагорией: образы врачей с мрачными лицами, сцены бесконечных допросов, ощущение запертого лабиринта. Среди записей попадались строки, написанные в настоящем времени: "Меня ведут в пустую комнату", "Они говорят, что это для моего блага", "Снова спрашивают о пожаре".
Я чувствовал, что она будто оказалась в психологической ловушке. Врачи будто не лечили её, а, наоборот , разрушали, каждый раз навязывая ей мысли, что она виновата, что её страхи оправданы. Возможно, они намекали ей, что гибель её семьи была её виной, используя это как способ контроля. Валерия становилась для них чем-то вроде эксперимента, на котором они ставили свои темные опыты.
Решимость не давала мне остановиться. Я чувствовал, что теперь обязан найти способ вытащить её оттуда.