стихи на полях
(Прошлое. Шесть лет назад. Новосибирск. Средняя школа №47. Седьмой класс.)
Тот день начался как обычно — с ненавистного звонка будильника, с маминого крика из кухни («Алиса, Костя, опоздаете!»), с серого неба за окном и ледяной крупы, барабанящей по стеклу. Сибирский март — это не весна, это просто зима, которая притворяется, что уходит. Сугробы всё ещё стояли в полный рост, и на них сверху ложилась новая порция снега, перемешанного с дождём, создавая на дорогах ту самую кашу, которую ненавидят все — от водителей до пешеходов.
Алисе было тринадцать. Почти четырнадцать — день рождения через месяц, и она уже мысленно составляла список того, что потребует у матери в подарок. Новый телефон (её старенький кнопочный позорил её перед одноклассницами). Мать, конечно, будет плакать, что денег нет, но Алиса знала способ: достаточно просто улыбнуться и сказать «мамочка, я тебя так люблю», и Инга Сергеевна растает, как снег под апрельским солнцем.
В то утро она стояла перед зеркалом в ванной и разглядывала своё отражение. За тринадцать лет она научилась видеть в нём оружие. Платиновые волосы — не просто волосы, а знамя, флаг, который видно издалека. Зелёные глаза — не просто глаза, а лазеры, способные прожигать черепа и читать мысли. Улыбка — не просто улыбка, а отмычка к любым дверям. Она потренировалась перед зеркалом: вот улыбка «я-хорошая-девочка», вот улыбка «мне-очень-жаль», вот улыбка «ты-мой-лучший-друг». Все они работали. Все они были фальшивыми. Но фальшивка, которая работает, — это не фальшивка. Это инструмент.
«Алиса, автобус через десять минут!» — голос Кости из коридора.
«Иду, иду», — отозвалась она, бросив последний взгляд в зеркало. Идеально. Она была идеальна. Жаль, что мир вокруг не заслуживал её совершенства.
---
Школа встрела их привычным шумом. Гул голосов, хлопанье дверей, скрип старых половиц, крики дежурных: «Сменка! Покажи сменку!» Алиса скользила по коридору, как рыба в воде — быстрая, ловкая, неуловимая. Она кивала знакомым, улыбалась учителям, трепала по голове мелких (это называлось «быть дружелюбной старшеклассницей», хотя на самом деле ей просто нравилось, когда они смотрели на неё снизу вверх — буквально и метафорически).
Их класс был на втором этаже, в конце коридора. Седьмой «Б». Тридцать человек, из которых Алиса по-настоящему замечала только двоих: Костю (потому что он был братом, и его нельзя было не замечать) и Мишу Медведева (потому что он был забавным).
Миша за семь лет почти не изменился — разве что вытянулся, раздался в плечах (совсем чуть-чуть, он всё ещё оставался довольно субтильным), и голос стал ниже. Но глаза — серо-голубые, вечно грустные, как у побитого щенка — остались прежними. И привычка смотреть на неё украдкой, думая, что она не замечает, тоже осталась. Алиса замечала. Она всегда замечала. Просто ей было всё равно.
Или она так думала.
В то утро Миша выглядел взволнованным. Он сидел за своей партой — третья в ряду у стены, «камчатка», где обычно сидят двоечники и хулиганы, но Миша сидел там не поэтому. Ему просто нужно было быть подальше от всех. Ближе к себе. Подальше от них. Алиса заметила, что он то и дело хватается за что-то в кармане пиджака, проверяя, на месте ли. Потом оглядывается по сторонам — не смотрит ли кто. Потом снова хватается за карман.
Там что-то было. Что-то, что он прятал. Что-то важное.
Любопытство — вот что двигало Алисой всегда. Не злоба, не жестокость, не желание причинить боль. Чистое, незамутнённое любопытство. Ей было интересно — что у него там? Почему он так нервничает? Что такого ценного может быть у этого странного, забитого мальчика, который даже на физкультуре стоит в сторонке и боится ударить по мячу?
Она решила узнать.
Перемена. Звонок прозвенел, и класс взорвался привычным хаосом — кто-то побежал в столовую, кто-то в туалет, кто-то к доске стирать домашнее задание, чтобы не проверяли. Миша остался на месте. Он снова полез в карман, и на этот раз Алиса увидела край какой-то тетради — необычной, не школьной. Обложка была тёмно-синей, почти чёрной, с золотым тиснением, изображающим то ли звезду, то ли цветок. Такие тетради продавались в книжном магазине, не в канцелярском, и стоили дорого.
«Мишка!» — окликнула она, подходя к его парте.
Он вздрогнул так, будто его ударило током. Рука с тетрадью дёрнулась обратно в карман, но было поздно — Алиса уже увидела.
«Что это у тебя?» — спросила она своим самым сладким голосом, тем самым, которым она просила у матери дорогие подарки.
«Ничего», — ответил Миша слишком быстро. Его щёки залились краской, уши стали пунцовыми, глаза забегали. — «Просто тетрадь. Для... для математики».
«Для математики? — Алиса приподняла бровь. — У тебя по математике тройка с натяжкой. Зачем тебе такая красивая тетрадь для математики?»
«Я... я хочу подтянуть. Заниматься дополнительно».
Врал. Врал отвратительно, неумело, как ребёнок, который говорит, что не ел варенье, хотя всё лицо перепачкано. Алиса улыбнулась — на этот раз той улыбкой, которую она никогда не показывала взрослым. Улыбкой хищника, почуявшего добычу.
«Покажи», — сказала она.
«Нет».
«Покажи, Мишка. Мы же друзья. Друзья не скрывают друг от друга секреты».
Это был запрещённый приём. Слово «друзья» для Миши было тем же, чем для Алисы была фраза «новая сумочка от Gucci» — соблазном, перед которым невозможно устоять. Он посмотрел на неё своими серо-голубыми глазами, в которых боролись страх и надежда, и медленно, очень медленно достал тетрадь из кармана.
Тёмно-синяя обложка с золотым тиснением. Звезда. Или цветок. Или и то, и другое сразу. На обложке — ни слова, ни намёка на содержимое. Алиса протянусла руку, но Миша прижал тетрадь к груди.
«Только... только пообещай, что не будешь смеяться», — прошептал он.
«Обещаю», — солгала она легко и непринуждённо.
Миша выдохнул и протянул ей тетрадь. Его руки дрожали. Весь он дрожал — как осенний лист на ветру. Алиса взяла тетрадь и открыла первую страницу. Её зелёные глаза забегали по строчкам, и по мере чтения её улыбка — та, фальшивая, «дружеская» — медленно сползала с лица, сменяясь выражением, которого Миша не мог прочитать.
Там были стихи. Десятки стихов. На каждой странице — новое стихотворение. Где-то короткие, в четыре строчки. Где-то длинные, на разворот. Почерк прыгал — иногда ровный и аккуратный, иногда торопливый и размашистый, как у человека, который пишет в лихорадке, боясь упустить мысль. И все они были о ней. Об Алисе.
«Твои волосы — лунный свет,
Разлитый по чёрной воде.
Ты приходишь ко мне во сне,
Я тебя не найду нигде».
«Зелёные глаза — как лес,
Где я блуждаю без дорог.
Ты — ангел, спустившийся с небес,
А я — у твоих ног песок».
«Алиса. Имя как пароль.
Как ключ от всех дверей.
Ты — моя радость, ты — моя боль,
Ты — тысяча смертей».
На одной из страниц был нарисован портрет. Неумелый, детский, с нарушенными пропорциями — один глаз больше другого, губы кривоваты, шея слишком длинная, — но в нём чувствовалось старание. Чувствовалась любовь. Такая сильная, такая всепоглощающая, что смотреть на этот рисунок было почти больно. Алиса смотрела. Она перелистывала страницу за страницей, и её лицо не выражало ничего — ни удивления, ни смущения, ни благодарности. Она читала, и её мозг работал, анализируя, раскладывая по полочкам, оценивая.
Любовь. Вот что это было. Миша Медведев был влюблён в неё. Безнадёжно, мучительно, по-щенячьи. Он писал ей стихи, рисовал её портреты, прятал её имя между строк, как прячут драгоценность в подкладке старого пальто. Как долго? Месяцы? Годы? Вся их школьная жизнь?
«Это всё... мне?» — спросила она, поднимая глаза от тетради.
Миша кивнул. Он не мог говорить. Его лицо было цвета спелого помидора, а глаза блестели — не от слёз, нет, от напряжения. Он ждал приговора. Как ждёт обвиняемый в зале суда, когда судья зачитывает вердикт.
Алиса закрыла тетрадь. Провела пальцами по золотому тиснению. Звезда. Или цветок. Или разбитое сердце, если присмотреться.
«Это... — начала она. Миша затаил дыхание. — Это так мило».
Он выдохнул. Улыбка робко тронула его губы. «Правда? Тебе нравится?»
«Конечно, — Алиса улыбнулась в ответ, и эта улыбка была как солнце, выглянувшее из-за туч. — Это самое милое, что кто-либо делал для меня. Знаешь что? Я хочу показать это всем».
Улыбка на лице Миши застыла. «Ч-что?»
«Ну, остальным. Ребятам из класса. Пусть посмотрят, какой ты талантливый. Ты же стесняешься показывать, а я помогу. Я прочитаю вслух. Это будет здорово. Ты станешь звездой».
Каждое её слово было гвоздём, вбиваемым в крышку его гроба. Миша побледнел. Краска схлынула с его лица так быстро, будто кто-то повернул кран.
«Нет, Алиса, пожалуйста, не надо... это личное... я... я не хочу...»
«Глупости! — она отмахнулась от его возражений, как от надоедливой мухи. — Такие стихи нельзя прятать. Искусство должно принадлежать народу. Ты разве не знал?»
И, не дожидаясь ответа, она повернулась к классу.
«Эй, народ! — её звонкий голос перекрыл гвалт перемены. — Слушайте сюда! У нашего Мишки талант! Он пишет стихи. Настоящие. Про любовь. Хотите послушать?»
Класс затих. Тридцать пар глаз уставились на неё — кто с любопытством, кто с недоумением, кто с предвкушением чего-то весёлого. мальчик, Рома, сидевший за первой партой, нахмурился. Он знал этот тон. Знал эту улыбку. он был знаком с Алисой с детского сада. Он уже видел это раньше — когда Алиса «дружила» с Лизой, а потом заперла её в туалете. Когда Алиса «играла» с Димой, а потом заморозила его на морозе.
«Алиса, не надо», — сказал он тихо, но она не услышала. Или сделала вид, что не услышала.
Она вскочила на стул, чтобы быть выше всех. Её платиновые волосы сияли под лампами дневного света. Зелёные глаза горели азартом. Она раскрыла тетрадь на первой попавшейся странице, откашлялась и начала читать. Громко. С выражением. Как настоящая актриса.
«Твои глаза — две бездны,
В которых я тону.
Ты смотришь так любезно,
Но я иду ко дну...»
По классу прокатился смешок. Кто-то хмыкнул. Кто-то присвистнул. Алиса продолжала:
«Твой голос — как ручей,
Что режет камень скал.
Я твой навек, ничей,
Я твой, я не сбежал...»
Смех усилился. Один мальчик — Витя, главный школьный задира, — захохотал в голос. «Медведев — поэт-любовник!» — крикнул он. Класс грохнул. Девочки переглядывались и хихикали, прикрывая рты ладошками. Даже учительский стол, за которым сидела дежурная старшеклассница, не остался равнодушным — девушка улыбалась и качала головой.
Миша стоял у своей парты, вцепившись в край столешницы так, что побелели костяшки. Он смотрел на Алису, и в его глазах было что-то такое, чему нет названия ни в одном языке мира. Это не было болью. Это не было унижением. Это было крушением вселенной. Мир, в котором он жил — мир, где его любовь была тайным сокровищем, которое он носил в кармане у сердца, — этот мир рушился. И та, кого он боготворил, стояла на стуле и читала его признания по бумажке, как зачитывают список продуктов.
«А вот ещё! — Алиса перевернула страницу. — Это самое лучшее! Слушайте все!»
«Я без тебя как птица без крыла,
Как океан без дна, как ночь без дня.
Ты — всё, чем жизнь моя была,
Ты — всё, что убивает меня...»
Класс взорвался хохотом. Даже те, кто до этого сдерживались, теперь смеялись в голос. Витя хлопал себя по коленям. Девчонки утирали слёзы — от смеха, не от сочувствия. Кто-то крикнул: «Давай ещё!» Кто-то свистнул. Кто-то начал скандировать: «Ми-ша! Ми-ша!»
И в этом хоре насмешек, в этом взрыве чужого веселья, построенного на его унижении, Миша стоял один. И на его лице застыло то самое выражение, которое Алиса видела много раз — у Лизы, у Димы, у хомяка, когда она перерезала ему горло. Выражение полного, абсолютного непонимания. «Почему? Что я сделал не так? За что?»
Алиса не понимала этого выражения. Оно было ей чуждо, как язык далёкого племени. Она видела его — и не расшифровывала. Ей казалось, что все эти люди просто притворяются. Играют в какую-то игру, правила которой ей не объяснили. Им должно быть весело. Почему они не смеются?
Она спрыгнула со стула и подошла к Мише. Протянула ему тетрадь.
«Ну? — её голос был лёгким и беззаботным. — Видишь? Ты — звезда. Тебя все слушали. Тебе аплодировали. Разве не здорово?»
Миша взял тетрадь. Его пальцы, всё ещё дрожащие, сжали обложку так, будто это была не тетрадь, а горло врага. Он поднял глаза на Алису, и в них на одно короткое, ослепительное мгновение вспыхнула ненависть. Чистая, концентрированная, раскалённая добела. Но только на мгновение. Через секунду она погасла, и на её месте снова была пустота. Вакуум. Бездна.
«Ты же обещала, — сказал он тихо. — Ты обещала не смеяться».
«А я и не смеялась, — Алиса искренне удивилась. — Это они смеялись. Я — нет. Я правда считаю, что это мило».
Миша ничего не ответил. Он просто повернулся и вышел из класса. Его спина была прямой, как натянутая струна, но Алиса видела, что он вот-вот сорвётся. Видела и не понимала — почему? Что случилось? Она же помогла ему. Она сделала его популярным.
К ней подошёл Костя. Его лицо было мрачным. он узнал об инциденте от Ромы.
«Зачем ты это сделала?» — спросил он.
«Что сделала?»
«Ты знаешь что. Ты унизила его перед всем классом».
Алиса нахмурилась. «Я не унижала. Я читала его стихи. Они правда хорошие. Ну, не Пушкин, но для нашего класса — сойдёт».
«Алиса, — Костя потер переносицу, — он написал это для тебя. Не для всех. Ты не имела права показывать это другим».
«Почему?»
Этот вопрос был задан так искренне, с таким неподдельным непониманием, что Костя на секунду потерял дар речи. Он смотрел на сестру и пытался найти в её зелёных глазах хоть что-то — раскаяние, стыд, осознание. Но не находил. Там было только любопытство. Чистое исследовательское любопытство ребёнка, который разобрал будильник, чтобы посмотреть, как он тикает, и не понимает, почему мама ругается.
«Потому что, — начал он медленно, подбирая слова, — когда человек доверяет тебе что-то личное, это как... как дать тебе ключ от своего дома. А ты взяла ключ, открыла дверь и запустила туда толпу чужих людей. Они всё перепачкали, всё сломали. И теперь тот человек никогда больше тебе не доверится. Понимаешь?»
Алиса задумалась. Её лоб наморщился. Она пыталась перевести метафору на язык логики.
«То есть, — сказала она наконец, — проблема в том, что он дал мне ключ, а я не оправдала его ожиданий? Но он сам виноват. Зачем он дал мне ключ, если не был уверен? Я же не просила».
Костя закрыл глаза. Ему захотелось плакать. Или кричать. Или ударить кулаком в стену. Но он не сделал ничего из этого. Он просто развернулся и пошёл за Мишей — искать его по коридорам, успокаивать, говорить, что не все в этом мире такие, как его сестра. Что есть люди, которые не смеются над чужими чувствами. Которые не используют доверие как оружие. Которые... нормальные.
Алиса осталась в классе одна. Ну, почти одна — несколько учеников ещё сидели по углам, перешёптываясь и поглядывая на неё с опаской. Она села за свою парту и открыла учебник. Геометрия. Треугольники. Доказательства теорем. Вот это было понятно. Вот это имело смысл. А люди — нет. Люди были странными, запутанными, нелогичными. Они говорили одно, думали другое, делали третье. Они смеялись, когда было грустно. Плакали, когда было весело. Доверяли тем, кому не стоило доверять. Любили тех, кто их не любил. Это был хаос. Хаос, который Алиса не могла понять и не хотела принимать.
Она достала из пенала карандаш и начала чертить треугольник в тетради. АВС. Угол А равен углу В. Сторона АВ равна стороне ВС. Чётко. Логично. Идеально.
Вот так должен быть устроен мир, думала она. Как геометрия. Без эмоций. Без «ключей» и «домов». Без стихов, которые нельзя читать вслух. Без любви, о которой нельзя говорить.
Но мир был устроен иначе.
---
Миша не вернулся в класс в тот день. Костя нашёл его в туалете на третьем этаже, в дальнем углу, где обычно курили старшеклассники. Он сидел на холодном кафельном полу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене. Тетрадь лежала рядом — раскрытая, страницами вниз, как подстреленная птица.
«Миша», — позвал Костя.
Молчание.
«Миш, я поговорил с ней. Она не понимает. Она правда не понимает, что сделала. У неё... у неё мозги по-другому устроены. Она не чувствует... ну, ты знаешь».
Миша медленно поднял голову. Его глаза были красными, но сухими. Он не плакал. Наверное, выплакал всё раньше, когда никто не видел.
«Она обещала, — повторил он. — Она сказала: "Обещаю". И я поверил».
«Я знаю».
«Я люблю её, Кость. — Миша говорил шёпотом, но в этом шёпоте было больше боли, чем в самом громком крике. — Я люблю её уже семь лет. С первого класса. С того дня, когда она взяла мои астры и разорвала одну. Я всё это время любил её. И она знает. Она всегда знала. И она... она всё равно...»
Он не закончил. Слова кончились. Осталась только тишина, тяжёлая и вязкая, как болото. Костя опустился на пол рядом с ним. Он не знал, что сказать. Он был психологом — будущим, пока ещё нет, но уже сейчас он чувствовал, что его призвание в том, чтобы помогать людям. Но сейчас он был просто старшим братом девочки, которая разрушает всё, к чему прикасается. И он не мог помочь. Не мог исправить. Не мог отмотать время назад и вырвать тетрадь из её рук.
«Я поговорю с ней ещё раз», — сказал он наконец.
«Не надо, — Миша покачал головой. — Не надо говорить. Это ничего не изменит. Она такая, какая есть. Я знал это. Я всегда знал. Я просто... надеялся».
Он поднял тетрадь с пола и осторожно, почти нежно разгладил смятые страницы. Потом закрыл её и спрятал в карман. Туда же, где она лежала раньше. Ближе к сердцу.
«Я всё равно буду её любить, — сказал он. — Даже если она никогда не полюбит меня в ответ. Даже если она будет смеяться надо мной всю оставшуюся жизнь. Это... это сильнее меня. Понимаешь?»
Костя не понимал. Как можно любить того, кто делает тебе больно? Как можно продолжать надеяться, когда надежды нет? Это было за пределами его логики. Но он кивнул. Потому что иногда нужно просто кивнуть, просто быть рядом, просто сказать «я с тобой», даже если ты не понимаешь.
И они сидели вдвоём на холодном кафельном полу, пока не прозвенел звонок на следующий урок. Двое мальчиков — один почти сломан, другой пытается чинить. Одна девочка в классе этажом ниже чертила треугольники в тетради и думала, что мир — это просто сложная геометрическая задача, которую нужно решить.
Она ошибалась.
---
Вечером того же дня Алиса сидела в своей комнате и переписывалась с кем-то в телефоне. Стареньком кнопочном. Новый она ещё не получила — мать сказала «на день рождения». Алиса ждала.
Костя вошёл без стука. Он всегда входил без стука, и это её раздражало.
«Нам надо поговорить».
«О чём? — она даже не подняла головы от телефона. — Если о Мише, то я уже поняла. Я плохая. Он хороший. Я обидела его. Ты это хотел сказать?»
Костя сел на край её кровати. Плакат с какой-то поп-звездой над изголовьем. Стопка журналов на тумбочке. Косметика, разбросанная по столу. Обычная комната обычной девочки. Кроме одной детали — клетки для хомяка, которая стояла в углу, пустая. После того случая мать запретила заводить животных. Но клетку Алиса попросила оставить. «На память», — сказала она тогда. И улыбнулась той самой улыбкой.
«Алиса, — начал он, — я хочу тебе кое-что объяснить. Представь, что у тебя есть что-то очень дорогое. Что-то, что ты ценишь больше всего на свете. Что бы это было?»
Она задумалась на секунду. «Мои волосы».
Костя ожидал чего угодно, но не этого. «Волосы?»
«Ну да. Они красивые. Они нравятся всем. Они — мой лучший актив. Если бы кто-то испортил мои волосы, я бы... я бы убила его, наверное».
«Хорошо, — Костя решил работать с тем, что есть. — Представь, что ты доверила кому-то расчёсывать свои волосы. И этот человек вместо того, чтобы аккуратно расчесать, взял ножницы и отрезал половину. А потом позвал всех посмотреть. Как бы ты себя чувствовала?»
Алиса нахмурилась. «Я бы чувствовала... злость? Ярость? Я бы хотела отомстить».
«Правильно. — Костя надеялся, что аналогия сработает. — То, что ты сделала с Мишей, — это как если бы кто-то отрезал тебе волосы на глазах у всех. Только Миша доверил тебе не волосы. Он доверил тебе свою душу. Свои чувства. Свои стихи. А ты взяла и "отрезала" их. И позвала всех посмотреть. Теперь ты понимаешь?»
Алиса молчала. Она думала. Её лицо, обычно такое оживлённое, стало серьёзным и сосредоточенным. Потом она кивнула — медленно, как будто пробуя новое знание на вкус.
«Я понимаю, — сказала она. — С точки зрения логики. Если принять метафору "волосы = чувства", то мои действия причинили ему боль, аналогичную той, которую я испытала бы при порче волос. Логично. Но... — она подняла глаза на Костю, и в них было что-то странное. Что-то похожее на... растерянность? — ...я не чувствую этого. Я понимаю головой, но не чувствую. Я смотрю на него и вижу, что ему больно. Но я не чувствую его боль. Это как... как смотреть кино про кого-то, кому отрезают волосы. Я знаю, что это грустно. Но мне не грустно. Понимаешь?»
Теперь настала очередь Кости молчать. Он сидел на кровати сестры и смотрел на неё, и впервые за много лет он увидел не монстра. Не чудовище. Не психопатку. Он увидел человека, который родился без чего-то важного. Как рождаются без руки или без ноги. Только у Алисы не было не конечности. У неё не было эмпатии. И она жила с этим каждый день, пытаясь понять мир, который был для неё чужой планетой, населённой странными существами, которые плачут, когда грустно, и смеются, когда весело. И она силилась понять — изо всех сил, как только могла, — но не могла. Потому что у неё просто не было нужного органа.
«Я понимаю», — сказал он наконец. И в этот раз он действительно понимал.
«Правда?» — в голосе Алисы прозвучала странная нотка. Может быть, надежда? Или её аналог?
«Правда. Я помогу тебе. Я научу тебя. Не знаю как, но научу. Ты не безнадёжна. Ты просто... другая».
Алиса помолчала. Потом улыбнулась — но не той фальшивой улыбкой для взрослых, и не той хищной улыбкой для жертв, а какой-то третьей, которую Костя ещё не видел. Неуверенной. Почти уязвимой.
«Ты странный, Костик. Ты знаешь, что я никогда не любила тебя. Ни тебя, ни маму, ни папу. Почему ты всё равно помогаешь мне?»
Костя встал с кровати. Подошёл к двери. Взялся за ручку.
«Потому что я психолог. Или буду им. А психологи помогают даже тем, кто их не любит».
Он вышел, закрыв за собой дверь. И уже в коридоре, прислонившись спиной к стене, прошептал в пустоту:
«И потому что ты моя сестра. А сестёр любят без причин».
На следующий день Миша пришёл в школу как обычно. Он сел за свою парту, достал учебники и тетради, и ни разу не посмотрел в сторону Алисы. Он больше не проверял карман пиджака, потому что тетради там больше не было. Он сжёг её вечером в ванной, наблюдая, как синяя обложка с золотым тиснением корчится в пламени. Стихи обращались в пепел. Признания превращались в дым. Рисунок кривоглазой Алисы горел последним — и Миша смотрел, как пламя пожирает её лицо.
Это не помогло. Любовь не сгорела вместе с бумагой. Она осталась в нём, как заноза, как осколок, который не вытащить. И он знал, что завтра напишет новые стихи. И послезавтра. И через год. Потому что это было сильнее его.
А Алиса в тот день впервые за долгое время получила двойку по геометрии. И не поняла — почему.