стеклянный домик
Брат, а не психолог.
«Нормально, — ответила она. — Соседки — клоунесса, кататоник и параноик. Прямо начало анекдота. "Заходят как-то в бар шизофреник, биполярник и психопат..."»
«Алиса».
«Что? Смешно же».
Костя вздохнул и потёр переносицу. Этот жест был ему свойственен с детства — когда он не знал, что сказать, когда ситуация выходила из-под контроля, когда сестра в очередной раз ставила его в тупик.
«Я не за этим пришёл. Завтра у нас первый сеанс. Официальный. В моём кабинете. Я хочу, чтобы ты была готова».
«Я всегда готова, — Алиса пожала плечами. — К чему мне готовиться? Ты будешь задавать вопросы, я буду отвечать. Или не буду. Посмотрим».
«Алиса, — Костя понизил голос. — Это серьёзно. Холод следит. Он ждёт, что я провалюсь. Если я не покажу прогресс — тебя переведут в "С". Ты понимаешь, что это значит?»
Она посмотрела на него. В его голубых глазах — тех самых, что мама называла «ангельскими» — стоял настоящий, неподдельный страх. За неё. За свою младшую сестру, которая никогда не любила его, никогда не ценила, никогда не говорила спасибо. За ту, которая в детстве шептала ему в ухо пожелания смерти. Он всё равно боялся за неё. Всё равно пытался спасти.
И в этот момент Алиса почувствовала то, что чувствовала крайне редко. Что-то вроде... уважения? Да, наверное. Уважения к его упрямству. К его идиотской, нелогичной, самоубийственной преданности.
«Я понимаю, — сказала она тише, чем собиралась. — Я постараюсь быть... хорошей пациенткой. Для тебя. Не для Холода. Не для больницы. Для тебя».
Костя выдохнул с облегчением. Он не знал, верить ли ей. Алиса была мастером лжи. Она могла сказать «я люблю тебя» так, что у собеседника слёзы наворачивались на глаза — и при этом не чувствовать ровным счётом ничего. Но сейчас, в этом тусклом коридоре, под жужжащей лампой, ему почему-то показалось, что она говорит правду. Или, по крайней мере, полуправду. Или, по крайней мере, то, что она сама считала правдой в данный момент.
«Спасибо, — сказал он. — Тогда завтра. В десять утра. Кабинет триста двенадцать. Приходи без опозданий».
«Приду, — она улыбнулась. — Костик...»
«Что?»
«Ты не брейся. Тебе идёт щетина. Выглядишь как плохой парень. Маме бы понравилось».
И, не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла обратно в палату. Костя остался стоять у окна, прижимая пальцы к щеке, покрытой щетиной, и чувствуя, как уголки его губ против воли ползут вверх. Она сделала это снова. Сказала именно то, что он хотел услышать. Нажала на нужную кнопку. Сыграла на его чувствах — легко, элегантно, не прилагая усилий.
И он знал это. Знал, что им манипулируют. Но всё равно улыбался. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями профессиональной брони и психологических знаний, он всё ещё оставался тем двенадцатилетним мальчиком, который обнимал маму в коридоре, пока его сестра смотрела на них с холодным любопытством. И он всё ещё любил её.
Несмотря ни на что.
---
Вечером в палате №7 было тихо. Раиса, утомлённая дневным бодрствованием, забылась тревожным сном — она вздрагивала во сне и что-то шептала, но хотя бы не раскачивалась. Зинаида так и лежала неподвижно — её даже не перевернули на бок, хотя по инструкции полагалось менять положение кататонических больных каждые четыре часа, чтобы не было пролежней. Санитарам было плевать. Маша сидела на своей кровати, скрестив ноги по-турецки, и что-то рисовала в блокноте огрызком карандаша.
Алиса лежала на своей койке и смотрела в потолок. Там, в центре, действительно была лампочка. Обычная лампа дневного света, прикрытая металлической решёткой (чтобы пациенты не могли разбить её и порезаться осколками). Была ли в ней камера? Возможно. В этой больнице всё было возможно.
Она думала о завтрашнем дне. О первом сеансе с братом. О том, что она будет говорить, а о чём молчать. Какую маску надеть. Какую стратегию выбрать. Это было похоже на шахматы — её любимую игру. В шахматах она всегда побеждала Костю. Даже когда ей было шесть, а ему восемь, она укладывала его на лопатки за десять ходов. Он слишком много думал о защите. Слишком заботился о каждой фигуре. А она — нет. Она жертвовала пешки без колебаний и била в центр. В этом была разница между ними. Костя пытался сохранить. Алиса пыталась победить.
«Эй, — раздался шёпот Маши. — Не спишь?»
«Не сплю».
«Хочешь покажу что-то?»
Алиса повернула голову. Маша махала ей своим блокнотом. В полумраке палаты было трудно разглядеть детали, но, кажется, там были какие-то рисунки.
«Иди сюда», — позвала Маша.
Алиса, поколебавшись секунду, встала с койки и пересела к ней. Их разделяло всего полметра. Маша пахла больничным мылом и чем-то сладким — может, конфетой, которую ей принесли на свидании.
«Смотри, — Маша раскрыла блокнот. На страницах были рисунки — грубые, набросанные неловкой рукой, но в них чувствовалась какая-то дикая, хаотичная энергия. — Это карта больницы. Я её рисую уже полгода. По кусочкам. Что видела сама, что слышала от других пациентов, что подглядела у санитаров, когда они отворачивались. Вот здесь, — она ткнула пальцем в схематичный план, напоминающий муравейник, — наше отделение. Здесь — мужское. Здесь — пищеблок. Здесь — прогулочный двор. А вот здесь... — она понизила голос до еле слышного шёпота, — здесь подвал. Отделение "С". Я никогда там не была, но я знаю троих, кто был. Один умер через неделю. Сердечный приступ. Второй — сошёл с ума окончательно, теперь в палате для хроников, пускает слюни и мычит. Третья... третья вернулась и через три дня повесилась. Как та блондинка, про которую говорила Раиса».
Алиса внимательно разглядывала карту. Она была неточной, неполной, но в ней было главное — направления. Коридоры. Выходы. Расположение постов охраны.
«Зачем ты это рисуешь?» — спросила она.
«Потому что однажды я сбегу, — Маша посмотрела на неё горящими глазами. — Я не хочу здесь сгнить. Я хочу на волю. Там, — она мотнула головой в сторону окна, — снег, и небо, и деревья, и можно идти куда хочешь. Я не помню, когда последний раз ходила куда хочу. Мне кажется, это было в другой жизни».
Алиса смотрела на Машу, и впервые за долгое время она видела перед собой не просто диагноз, не просто «биполярку с пироманией», а человека. Живого человека, который хотел свободы. Который рисовал карты и мечтал о побеге. Который, возможно, был единственным адекватным человеком во всей этой проклятой больнице — включая врачей, санитаров и даже Костю.
«Ты сумасшедшая», — сказала Алиса.
«Знаю, — Маша улыбнулась. — Но это не значит, что я неправа».
Алиса промолчала. Она смотрела на карту, и в её голове уже крутились шестерёнки. План побега. Она думала об этом с первого дня здесь. Её попытка в изоляторе была глупой, импульсивной — чистая импровизация, которая провалилась. Но если у неё будет план... настоящий план... с картой... с союзниками...
«Ты хочешь сбежать со мной?» — спросила она тихо.
Глаза Маши вспыхнули. В них заплясали безумные огоньки — отблески будущих пожаров, будущих разрушений, будущего хаоса.
«Да, — выдохнула она. — Да, да, да. Мы сбежим вместе. Ты и я. Две безумные девчонки против всей этой вонючей больницы. Это будет эпично. Это будет как в кино. Только лучше, потому что по-настоящему».
«Тише, — Алиса приложила палец к губам. — Не здесь. Завтра, на прогулке. Поговорим подробнее».
Маша закивала, прижимая блокнот к груди, как сокровище. Её лицо сияло. Она выглядела так, будто ей только что подарили билет в новую жизнь.
Алиса вернулась на свою койку и снова уставилась в потолок. В лампочку, в которой, возможно, была камера. Она улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Если камера действительно там была, пусть Холод смотрит. Пусть видит, как две сумасшедшие девчонки шепчутся в темноте. Он всё равно не узнает, о чём именно. А когда узнает — будет слишком поздно.
Где-то вдалеке, в мужском отделении, раздался крик. Долгий, надрывный, полный боли. Кто-то звал маму. Кто-то другой смеялся — тем самым смехом, от которого кровь стыла в жилах. Больница №1504 жила своей обычной ночной жизнью, полной призраков и теней.
Алиса закрыла глаза. Завтра будет долгий день. Сеанс с Костей. Прогулка. Разговор с Машей. Нужно быть в форме. Нужно быть готовой.
Она не знала, что в этот самый момент в мужском отделении Миша Медведев сидел на своей кровати и смотрел в стену. Что его губы беззвучно шевелились, складываясь в слова давно забытого стихотворения. Что в его груди разливалось знакомое, сладкое, мучительное тепло — потому что где-то в этой же больнице, на расстоянии трёхсот шагов и двух запертых дверей, была она. И хотя его разум не помнил её имени, его сердце помнило всё.
И этого было достаточно, чтобы продолжать жить.