Мишка
(Прошлое. Десять лет назад. Новосибирск. Школа №1056. Первый класс.)
Первое сентября звенело в воздухе медью школьного оркестра, криками первоклашек и надрывным плачем какой-то девочки, которая намертво вцепилась в мамину юбку и отказывалась заходить в двери школы. Солнце, еще теплое, почти летнее, заливало школьный двор, играло бликами на асфальте, на бантах, на новеньких ранцах. В толпе родителей и детей, пахнущей гладиолусами, хризантемами и волнением, стоял маленький Миша Медведев — худенький, не по размеру высокий для своих семи лет, с копной темных, почти черных волос, которые вечно падали на глаза, и с огромным букетом белых астр, которые он держал обеими руками, как держат нечто невероятно ценное.
Миша боялся. Боялся так, как боится только ребенок, которого мама впервые отпустила в большой мир — мир, полный чужих детей, чужих взрослых, чужих правил. Его мама, Антонина Сергеевна, стояла позади, положив теплую ладонь на его плечо, и что-то говорила про то, какой он уже взрослый, какой молодец, как она им гордится, но Миша почти не слышал. Его серо-голубые глаза — те самые, что потом станут «океаном печали», как напишет в своем дневнике одна санитарка из психбольницы — скользили по толпе, выискивая опасность. Он не знал, какую именно. Просто чувствовал: опасность есть. Она где-то рядом. Она смотрит на него.
И оказался прав.
Девочка стояла чуть поодаль, у самых ступеней школьного крыльца. Она была похожа на солнечный зайчик, который каким-то чудом материализовался в человеческую форму — почти платиновые волосы сияли под сентябрьским солнцем так ярко, что, казалось, от них можно зажечь спичку. Два пышных банта, белоснежных, как крылья ангела, обрамляли ее лицо. Платье было новым, наглаженным, с кружевным воротничком, и туфельки блестели как зеркало. Но главное — глаза. Зеленые, живые, кошачьи, они смотрели на мир с каким-то недетским, оценивающим любопытством. Девочка не боялась. Она не плакала. Она не держалась за мамину юбку. Она стояла, гордо расправив плечи, и разглядывала толпу первоклашек так, как разглядывают витрину с игрушками — с интересом собственника.
Это была Алиса Соболева. И она уже тогда знала, что мир принадлежит ей.
Их взгляды встретились. Миша замер. Сердце в груди пропустило удар, потом другой, потом забилось быстро-быстро, как у пойманной птицы. Он не понимал, что это. Он был слишком мал, чтобы назвать это влюбленностью, слишком невинен, чтобы распознать предчувствие катастрофы. Он просто знал, что эта девочка — самая красивая на свете. И самая страшная. Как огонь, к которому тянет прикоснуться, даже зная, что обожжешься.
Алиса заметила его взгляд. Уголок ее рта дрогнул в улыбке — едва заметной, мимолетной, как тень облака. Она отвернулась и что-то сказала стоявшему рядом с ней мальчику — какой-то русый мальчик, их одноклассник, с которым она успела найти общий язык
Миша не знал, что она сказала. Но что-то в этом коротком жесте, в этом повороте головы заставило его покрепче прижать к груди букет астр и дать себе слово: он подарит эти цветы ей. Самой красивой девочке в школе. Даже если она страшная. Даже если обожжет.
---
Первый учебный день пролетел как в тумане. Миша сидел за третьей партой в среднем ряду, стараясь быть как можно незаметнее, но его глаза постоянно возвращались к ней. Алиса сидела впереди и чуть правее, у окна. Она не вертелась, не шепталась с соседями, не рисовала в тетрадке — она слушала учительницу с идеальным вниманием, и ее зелёные глаза смотрели на доску так, будто на ней были написаны тайны мироздания. Когда учительница задавала вопросы, Алиса поднимала руку первой. Она отвечала чётко, звонко, и учительница — Марья Ивановна, пожилая женщина в очках-половинках — смотрела на неё с явным одобрением.
Миша восхищался. Он не мог поднять руку, даже когда знал ответ — его горло сжимал страх, а язык прилипал к нёбу. Он всегда был застенчивым. Мама говорила, что это пройдёт, но пока что застенчивость была его второй кожей. А Алиса, казалось, вообще не знала, что такое стеснение. Она была как маленькая актриса на сцене — каждое движение выверено, каждая улыбка отрепетирована. И Миша, который ещё не знал, что такое «манипуляция» и «нарциссизм», просто видел идеал.
На перемене он решился. Букет астр был всё ещё с ним — он не бросил его в общую кучу цветов в ведре у входа в класс, как сделали другие дети. Нет, он держал его под партой, как сокровище. И вот, когда прозвенел звонок и дети гурьбой высыпали в коридор, Миша набрался храбрости и подошёл к Алисе.
Она стояла у подоконника и разглядывала что-то на школьном дворе. Рядом с ней крутились две девочки — одна с рыжими косичками, другая с карамелькой за щекой — и что-то ей говорили, но Алиса, казалось, их не слушала. Её внимание было направлено куда-то вдаль.
«П-привет», — выдавил Миша, протягивая букет. Его голос дрожал. Руки дрожали. Даже колени дрожали. — «Это... это тебе. Ты... ты очень красивая».
Алиса медленно повернулась. Её зелёные глаза скользнули по лицу Миши, по его дрожащим рукам, по букету астр — и задержались на цветах. Она молчала. Две девочки рядом с ней замолчали тоже, глядя на происходящее с жадным детским любопытством. В коридоре было шумно, но вокруг этой маленькой сцены вдруг образовалась тишина.
Алиса протянула руку и взяла букет. Поднесла его к лицу, понюхала. Потом улыбнулась — той самой солнечной улыбкой, от которой у взрослых таяли сердца.
«Спасибо, — сказала она звонко. — Ты очень милый. Как тебя зовут?»
«Миша», — прошептал он, краснея до корней волос. Его сердце колотилось уже где-то в горле. Она назвала его милым. Она улыбнулась ему. Она спросила, как его зовут. Это был лучший момент в его короткой семилетней жизни.
«Миша, — повторила Алиса, пробуя слово на вкус. — Как медведь. Ты и похож на медвежонка. Такой... неуклюжий».
Она засмеялась. Это был лёгкий, переливчатый смех, похожий на звон колокольчика. Девочки рядом с ней тоже засмеялись — сначала неуверенно, а потом громче, видя, что Алиса смеётся. Миша не понял, смеются ли они над ним или вместе с ним, но на всякий случай тоже улыбнулся. Ему было всё равно. Она назвала его медвежонком. Это было почти как прозвище. Почти как знак близости.
«Мне нравятся твои цветы, — продолжила Алиса, вертя букет в руках. — Они белые. Белый — это скучно. Белый — это цвет простыни. Но они пахнут приятно. Хочешь посмотреть фокус?»
Миша закивал, ещё не зная, что каждое движение его головы — это шаг в пропасть.
Алиса аккуратно вытащила одну астру из букета. Подержала её двумя пальцами, как держат сигарету — этим жестом она подсмотрела у старшеклассниц. Потом медленно, глядя Мише прямо в глаза, начала отрывать лепесток за лепестком. Белые лепестки падали на пол, как снег, устилая серый линолеум. Остатки цветка она бросила туда же и растёрла носком блестящей туфельки.
«Вуаля, — сказала Алиса. — Цветка больше нет. Красиво, правда?»
Девочки захихикали. Миша смотрел на растерзанные лепестки на полу и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Он не знал, что сказать. Он не знал, что чувствовать. Мама всегда говорила, что цветы — это красиво, что их нужно беречь, что они живые. А Алиса только что убила цветок. Просто так. Просто чтобы посмотреть, как он умирает.
«Тебе не понравился фокус?» — спросила Алиса, наклоняя голову. Её зелёные глаза смотрели на него с любопытством исследователя. — «Ты расстроился? Из-за цветка?»
«Я... нет... я...», — Миша не мог сформулировать мысль. Слёзы подступали к горлу, но он изо всех сил сдерживал их. Мальчики не плачут. Мама говорила, мальчики не плачут.
Алиса смотрела на него ещё несколько секунд. Потом её лицо озарилось новой улыбкой — на этот раз тёплой, сочувственной. Той самой, которую она репетировала перед зеркалом.
«Прости, Мишка, — сказала она. — Я не хотела тебя расстроить. Это была глупая шутка. Давай дружить?»
И она протянула ему руку — маленькую, с аккуратно подстриженными ноготками, с серебряным колечком на мизинце. Миша смотрел на эту руку, и его сердце снова забилось быстро-быстро. Она назвала его Мишкой. Она извинилась. Она хочет дружить. Он не понял, что «извинилась» было ложью. Он не понял, что «дружить» было приглашением в ад. Он просто взял её руку своей дрожащей ладошкой и пожал.
«Дружить», — прошептал он.
И с этого момента он принадлежал ей. Полностью. Без остатка. Навсегда.
---
Первые несколько недель в школе были для Миши раем. Нет, правда — он просыпался каждое утро с радостным предвкушением, быстро завтракал (даже кашу, которую ненавидел), хватал ранец и бежал в школу, чтобы увидеть её. Алиса действительно «дружила» с ним. Она позволяла ему сидеть рядом в столовой. Она иногда делилась с ним конфетами — теми, что ей давала мама. Она даже один раз дала списать домашнее задание по математике, хотя своё у неё было сделано идеально. Миша был на седьмом небе от счастья. Ему казалось, что он особенный. Что из всех мальчиков в классе она выбрала его.
Правда, иногда происходили странные вещи.
Однажды Алиса попросила у него новенький ластик — тот самый, в форме дельфина, который пах клубникой и который мама купила ему в «Детском мире» за неделю до школы. Миша, конечно, дал. Алиса повертела его в руках, сказала «какой милый», а потом — неожиданно, резко — швырнула его в открытое окно. Ластик-дельфин вылетел на школьный двор и исчез где-то в кустах.
«Ой», — сказала Алиса без тени сожаления в голосе. — «Рука соскользнула».
Миша побежал искать его на перемене, но не нашёл. Когда он вернулся в класс, Алиса сидела за своей партой и рисовала что-то в тетрадке. Она подняла на него глаза и улыбнулась: «Нашёл? Жалко. Хочешь, я подарю тебе свой ластик? У меня есть запасной». И она действительно дала ему ластик — простой, белый, ничем не пахнущий. Миша был тронут. Он не понял, что это была компенсация. Не понял, что она просто проверяла границы. Как далеко она может зайти. Что она может отнять, и как мало нужно дать взамен, чтобы он продолжал улыбаться.
Через неделю был другой случай. Они играли во дворе на продлёнке — человек десять детей, мальчики и девочки. Алиса предложила игру в «царя горы». Вершиной горы была деревянная горка на детской площадке. Правила были простые: тот, кто наверху, — царь, и все остальные должны попытаться его столкнуть. Миша, который был выше и сильнее многих одноклассников, быстро оказался на вершине. Он стоял там, раскинув руки, и смеялся — впервые за долгое время чувствуя себя победителем.
«Смотрите, какой царь!» — крикнула Алиса снизу. Её глаза горели азартом. — «Давайте столкнём его! Все вместе!»
И дети ринулись на штурм. Человек восемь — мальчики и девочки, некоторые из которых были Мишиными друзьями ещё до школы. Они карабкались по лесенкам, цеплялись за бортики, тянули руки. Миша отбивался как мог, но их было слишком много. Через минуту он уже лежал на земле, придавленный чьим-то коленом, а Алиса стояла на вершине горы и хохотала — тем самым звонким колокольчиковым смехом, который так нравился взрослым.
«Царь умер! Да здравствует царица!» — провозгласила она, поднимая руки к небу.
И все дети закричали «Ура!», потому что Алиса умела делать так, чтобы люди делали то, что она хочет. Это был талант. Тёмный талант, но всё же талант.
Миша поднялся с земли, отряхивая испачканные штаны. У него была ссадина на локте и синяк на колене, но он не плакал. Он смотрел на Алису, которая стояла на вершине горки как королева, и чувствовал странную смесь восхищения и боли. Она была так красива в этот момент — с развевающимися на ветру платиновыми волосами, с разрумянившимися щеками и горящими глазами. И она была жестока. Но одно не отменяло другого. Одно, казалось, даже усиливало другое.
Вечером, когда мама обрабатывала его ссадину зелёнкой, она спросила: «Мишенька, кто тебя так? Ты подрался?» И Миша, не задумываясь, ответил: «Я упал сам. С горки». Он не сказал про Алису. Он защищал её, даже не понимая, что защищает. Потому что она попросила дружить. А друзей не сдают.
---
Октябрь в тот год выдался холодным. Деревья облетели за одну ночь, как будто кто-то щёлкнул выключателем, и мир из золотого превратился в серый. В школе начались первые контрольные. Алиса получала пятёрки с лёгкостью, от которой учителя приходили в восторг, а одноклассники — в тихое отчаяние. Она читала быстрее всех, считала в уме трёхзначные числа, и её сочинения (да-да, в первом классе уже писали маленькие сочинения) были настолько живыми и образными, что Марья Ивановна зачитывала их вслух перед всем классом.
«У Алисы талант», — говорила она на родительском собрании. — «Редкий, выдающийся талант. И такая воспитанная девочка! Всегда вежливая, всегда аккуратная. Вам, Инга Сергеевна, повезло с дочерью».
Инга Сергеевна сияла. Она не знала, что её дочь по вечерам, вместо того чтобы делать уроки, сидит перед зеркалом и репетирует улыбки. Не знала, что её «вежливая и аккуратная» дочь на прошлой неделе заперла одноклассницу в туалете и не открывала дверь, пока та не начала рыдать и умолять. Не знала, что Алиса сделала это просто потому, что ей было скучно на продлёнке, а наблюдать за чужой истерикой было весело.
Миша знал про случай с туалетом. Та девочка, Лиза, рассказала ему потом — шёпотом, с круглыми от страха глазами. «Она стояла с другой стороны двери и смеялась, — говорила Лиза. — Я слышала. Я плакала, а она смеялась. Миша, она страшная. Зачем ты с ней дружишь?»
И Миша не знал, что ответить. Потому что он уже не мог не дружить. Это было как наркотик. Как сладкий яд, который пьёшь, зная, что он тебя убьёт, но вкус... вкус слишком хорош, чтобы остановиться. Когда Алиса улыбалась ему, он чувствовал себя королём. Когда она смеялась над ним, он чувствовал себя ничтожеством. И оба этих чувства были такими сильными, такими яркими, что они затягивали его, как водоворот.
Однажды, в конце октября, они сидели вдвоём в пустом классе после уроков. За окном шёл дождь — мелкий, противный, сибирский, который может идти неделями, превращая всё в серую кашу. Алиса ждала маму, которая задерживалась на работе. Миша ждал... он сам не знал, чего. Просто не мог уйти, пока она была здесь.
«Мишка, — сказала Алиса, рисуя что-то в своей тетрадке, — а ты когда-нибудь любил кого-нибудь?»
Вопрос застал его врасплох. Ему было семь. Он не очень понимал, что такое «любить». Он любил маму. Любил бабушку. Любил своего плюшевого медведя, старого и потёртого, с которым спал с трёх лет. Но он чувствовал, что Алиса спрашивает о чём-то другом.
«Я... я не знаю», — честно ответил он.
«Вот и я не знаю, — Алиса пожала плечами. — Мама говорит, что любит меня. Костя говорит, что любит. А я смотрю на них и не понимаю — что это значит? Что они чувствуют? Вот ты, — она повернулась к нему, и её зелёные глаза впились в его лицо, — ты говоришь, что я красивая. Это любовь?»
Миша покраснел. Его лицо стало такого насыщенного малинового цвета, что, казалось, от него можно прикурить.
«Я не знаю, — повторил он шёпотом. — Я просто... когда я тебя вижу, у меня здесь, — он прижал ладонь к груди, — становится тепло. И хочется быть рядом. И хочется, чтобы ты улыбалась. И если ты грустишь, мне тоже грустно».
Алиса смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Так энтомолог смотрит на редкое насекомое, приколотое булавкой к картону.
«Интересно, — произнесла она наконец. — Значит, когда мне грустно, тебе тоже грустно? А если мне весело?»
«Тоже весело», — ответил Миша.
«А если мне больно?»
Миша задумался. Он не понимал, куда она клонит. «Наверное... наверное, мне тоже будет больно».
Алиса улыбнулась — той самой мягкой, тёплой улыбкой, от которой у взрослых таяли сердца и открывались кошельки. «Ты забавный, Мишка. Ты как... зеркало. Только не простое, а кривое. Отражаешь всё, что я чувствую, но неправильно. Добавляешь что-то своё».
Она встала, подошла к нему и — неожиданно — поцеловала в щёку. Лёгким, почти невесомым поцелуем, который, тем не менее, обжёг его кожу, как клеймо.
«Спасибо, что ты есть», — сказала Алиса. И в её голосе, впервые за всё время, Мише почудилось что-то похожее на искренность. На крошечную, почти невидимую трещину в броне.
Он не знал, что она просто проверяла новую тактику. Не знал, что через час, уже дома, она скажет Косте: «Представляешь, этот дурачок сказал, что ему больно, когда мне больно. Как это работает? Как можно чувствовать чужую боль? Может, он врёт?» Не знал, что Костя ответит: «Это называется эмпатия, Алиса. Большинство людей так чувствуют». И что Алиса, выслушав, лишь пожмёт плечами и скажет: «Странные вы. Как будто инопланетяне. А я, наверное, единственный нормальный человек на Земле».
Миша ничего этого не знал. Он сидел в пустом классе, прижимая ладонь к щеке в том месте, где только что были её губы, и чувствовал, как тепло разливается по всему телу. От макушки до пят. Она поцеловала его. Она сказала «спасибо, что ты есть». Ради этого стоило жить.
Ради этого стоило умирать.
---
Зима пришла внезапно, как всегда в Сибири. Ещё вчера был серый ноябрь с голыми деревьями и чавкающей под ногами грязью, а сегодня — минус двадцать, белое безмолвие и сугробы выше детского роста. Школа утонула в снегу, и на переменах дети играли во дворе — лепили снеговиков, кидались снежками, строили крепости.
В один из таких дней Алиса придумала новую игру. Она назвала её «полярная экспедиция». Правила были такие: выбирался «капитан экспедиции» (естественно, Алиса), и все остальные должны были выполнять её приказы. Кто не выполнял — «замерзал насмерть» и должен был стоять неподвижно, пока капитан не «спасёт» его. На деле это означало, что неугодные дети просто стояли столбами на морозе, пока Алиса не соизволит их «разморозить».
Миша, конечно, был в экспедиции. Он был назначен «штурманом» — вторым по значимости после капитана. Это было почётно. Это значило, что он — особенный. Он стоял рядом с Алисой на вершине снежной крепости и смотрел, как другие дети карабкаются по сугробам, тащат воображаемые припасы и «сражаются с белыми медведями» (роль медведей исполняли трое хулиганистых мальчишек из параллельного класса).
«Штурман, — сказала Алиса командным голосом, — видишь вон того? — она указала на мальчика по имени Дима, который только что отказался лезть в сугроб, потому что испачкает новую куртку. — Он бунтовщик. Приказываю арестовать и заморозить».
Миша колебался лишь секунду. Дима был неплохим парнем. Они иногда играли вместе в «Лего» на продлёнке. Но Алиса приказала. А приказы капитана не обсуждаются.
«Арестовать и заморозить!» — крикнул Миша и, спрыгнув с крепости, побежал к Диме.
Через пять минут Дима уже стоял у стены школы — один, неподвижный, сжимая кулаки в карманах новой куртки. Его губы дрожали — то ли от холода, то ли от обиды. Алиса не смотрела в его сторону. Она командовала экспедицией дальше, и её щёки горели румянцем, а глаза сияли. Она была счастлива.
«Заморозка» Димы продлилась всю перемену. Когда прозвенел звонок и дети побежали в школу, Алиса даже не обернулась. Дима вошёл в класс последним, красный от холода и со следами слёз на щеках. Учительница спросила, что случилось, но он только покачал головой. Не сдал. То ли боялся Алису, то ли не хотел выглядеть ябедой.
А Миша сидел за своей партой и чувствовал странную смесь гордости и стыда. Гордости — потому что он был штурманом, правой рукой капитана, самым доверенным лицом. И стыда — потому что где-то глубоко внутри он понимал: то, что они сделали с Димой, было неправильно. Но Алиса сказала, что это игра. А в игре всё можно. Правда?
Вечером он спросил у мамы: «Мам, а если человек делает что-то плохое, но ему говорят, что это игра, — он всё равно виноват?»
Мама, Антонина Сергеевна — женщина с мягкими чертами лица и усталыми глазами, которая работала медсестрой в городской больнице и редко бывала дома, — задумалась.
«Смотря что за игра, Мишенька. Если в игре кто-то страдает по-настоящему — это уже не игра. Это... жестокость».
«А что такое жестокость?»
«Это когда тебе нравится делать другим больно. Или когда тебе всё равно, что другим больно. Это плохое качество, сынок. Самые хорошие люди — те, кто чувствуют чужую боль как свою. Кто не могут пройти мимо, если кто-то плачет».
Миша кивнул и пошёл в свою комнату. Он сел на кровать, прижал к груди плюшевого медведя и задумался. Алиса не чувствовала чужую боль. Он знал это интуитивно, хотя и не мог сформулировать словами. Когда Лиза плакала в запертом туалете, Алиса смеялась. Когда Дима стоял на морозе, Алиса забыла о нём через минуту. Но значило ли это, что она плохая? Нет. Для Миши это значило только одно: она просто другая. Не такая, как все. И поэтому ей нужен кто-то, кто будет её понимать. Защищать. Быть рядом.
Он будет этим кем-то. Он уже решил.
---
Конец первого класса близился, и Миша уже не представлял своей жизни без Алисы. Она стала его центром притяжения, его солнцем, вокруг которого вращалась его маленькая вселенная. Он просыпался с мыслью о ней. Засыпал с мыслью о ней. Даже во сне она приходила к нему — сияющая, улыбающаяся, с распущенными платиновыми волосами и зелёными глазами, в которых отражались звёзды.
Он начал писать стихи.
Это случилось случайно. На уроке чтения Марья Ивановна задала выучить стихотворение Пушкина — что-то про зиму, про мороз и солнце. Миша выучил его быстрее всех, но когда вышел к доске рассказывать, запнулся на третьей строчке. Слова классика показались ему слишком сложными, слишком чужими. Ему хотелось сказать что-то своё. О ней. О том, как блестят её волосы на солнце, как звенят её банты, как дрожит воздух вокруг неё.
В тот же вечер он взял тетрадку в клеточку (для математики, но он использовал её не по назначению), сел за письменный стол и написал:
«У Алисы волосы как снег,
Белый-белый, чистый-чистый.
Я её люблю сильнее всех,
Даже больше, чем плюшевого мишку».
Он перечитал написанное и покраснел. Это были глупые стихи. Детские. Нескладные. Но они были его. Первые стихи в его жизни. И они были о ней. Он аккуратно вырвал листок, сложил его вчетверо и спрятал в карман куртки. Завтра он подарит его Алисе. Она, наверное, посмеётся. Но может быть — может быть, ей понравится. Может быть, она поймёт, что он чувствует.
На следующий день он подстерёг её на перемене. Она стояла у подоконника — на том же самом месте, что и в первый день, — и смотрела в окно. На школьном дворе таял последний снег, и в лужах отражалось бледное апрельское небо.
«Алиса, — позвал он тихо.
Она обернулась. «Что, Мишка?»
«Я... я написал тебе кое-что», — он протянул ей сложенный листок. Его рука дрожала. Его голос дрожал. Весь мир дрожал.
Алиса развернула листок и прочитала. Миша смотрел на её лицо, пытаясь угадать реакцию. Её губы шевелились, проговаривая слова. Вот она дошла до последней строчки. Подняла на него глаза.
«Ты любишь меня сильнее, чем плюшевого мишку?» — спросила она.
Миша кивнул, не в силах говорить.
Алиса улыбнулась. На этот раз не той насмешливой улыбкой, которую он видел так часто, и не той отрепетированной солнечной улыбкой для взрослых. Эта улыбка была... странной. Задумчивой. Почти грустной.
«Ты глупый, Мишка, — сказала она. — Очень глупый. Но милый. Знаешь что? Давай я буду хранить это у себя».
И она спрятала листок в карман своего сарафана.
Миша был на седьмом небе от счастья. Она не посмеялась. Она не порвала листок. Она сохранила его. Она сказала «ты милый». Ради этих слов стоило жить.
Он не знал, что вечером Алиса покажет листок Косте, и они будут смеяться над «дурацкими стишками» вдвоём. Не знал, что через два года она найдёт этот листок в старом сарафане, перечитает — и выбросит в мусорное ведро, потому что «этот бред только место занимает». Не знал, что ещё через много лет, уже в больнице, он будет сидеть на полу своей палаты и пытаться вспомнить слова своих первых, самых чистых, самых детских стихов — и не сможет.
Но это всё будет потом. А пока — апрель, школа, тающий снег за окном, и она стоит у подоконника, и её платиновые волосы сияют в лучах весеннего солнца, и она улыбается ему. Он — самый счастливый мальчик на Земле.
Впереди было лето. Впереди был второй класс. Впереди были долгие, мучительные, прекрасные девять лет, которые закончатся запертой дверью в подвале и воем сирен. Но пока — пока он просто стоял рядом с ней, и тепло разливалось в его груди.
И этого было достаточно.