Костя
(Настоящее время. Психиатрическая больница №1504. Кабинет главного врача.)
Константин Андреевич Соболев стоял перед массивной дубовой дверью с табличкой «Холод В.Г. — главный врач», и чувствовал, как по спине, несмотря на теплое шерстяное поло, стекает капля ледяного пота. Он знал эту дверь. Знал этот кабинет. Он проработал здесь психологом уже восемь месяцев — с тех самых пор, как окончил с красным дипломом ускоренный курс медицинского и решил, что его призвание не в чистой науке, а в том, чтобы вытаскивать людей из бездны словом. Ему было восемнадцать, и он был самым молодым специалистом в штате. Идеалистом с голубыми глазами, которые еще не научились врать.
Но сейчас он чувствовал себя не психологом, а мальчишкой, которого вызвали к директору школы. Мальчишкой, чья сестра только что разбила лицо однокласснице в школьном коридоре, и теперь ему придется краснеть и оправдываться. Только школа на этот раз была тюрьмой для безумных, а одноклассница лежала в реанимации с разрывом внутренних органов.
Костя глубоко вздохнул, провел ладонью по коротко стриженым платиновым волосам (таким же светлым, как у сестры, только без ее демонического блеска) и постучал.
«Войдите», — раздался сухой, скрипучий голос.
Кабинет Виктора Геннадьевича Холода напоминал музей патологической анатомии. Вдоль стен стояли застекленные шкафы с пожелтевшими черепами, банками с заспиртованными органами и старинными инструментами, назначение которых Костя предпочитал не знать. Сам Холод — грузный мужчина лет шестидесяти, с лицом, будто вырезанным из старого дуба, и маленькими, цепкими глазками — восседал за гигантским столом, заваленным картами пациентов. На нем был идеально отутюженный белый халат, под которым угадывались военные китель и выправка. Поговаривали, что раньше Холод служил в закрытых военных НИИ, где ставили опыты на людях, и что только после скандала его сослали заведовать этой дырой в Сибири.
«Соболев, — произнес Холод, не поднимая глаз от бумаг. Его голос был похож на скрип несмазанных дверных петель. — Садись. Разговор есть».
Костя сел на жесткий стул для посетителей, стараясь не смотреть на банку с чем-то розовым и пульсирующим, стоящую на углу стола. В кабинете пахло формалином, старой бумагой и одеколоном «Тройной» — дешевым, резким, который Холод, видимо, выливал на себя литрами.
«К нам поступила новая пациентка, — Холод наконец поднял глаза, и в них блеснул недобрый огонек. — Алиса Андреевна Соболева. Шестнадцать лет. Психопатия в ядерной форме. СДВГ тяжелой степени. Нервная анорексия. Нарциссическое расстройство личности, легкая форма, хотя я бы сказал, что она себя недооценивает. Особо опасна».
Он бросил через стол пухлую папку. Костя поймал ее, но открывать не спешил. Он знал, что там. Каждая строка этой карты была написана кровью — не ее, так тех, кто имел несчастье оказаться рядом с Алисой. Кровью отца, который не выдержал и сбежал. Кровью одноклассников, которых она травила годами. Кровью животных, которых она... нет, об этом лучше не думать. И кровью Миши Медведева — мальчика, чью душу она растоптала в школьной подсобке.
«Вы знаете, кто она мне, — тихо сказал Костя. Это был не вопрос».
«Знаю, — Холод откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — И меня это чертовски радует, Соболев. Знаешь, почему?»
Костя молчал.
«Потому что теперь ты будешь ее лечащим психологом, — Холод растянул губы в улыбке, напоминающей трещину в высохшей земле. — Это приказ. Не просьба. При-каз».
Кровь отхлынула от лица Кости. На мгновение ему показалось, что банка с розовым содержимым на столе качнулась сама собой. «Виктор Геннадьевич, это невозможно. Я ее брат. Это нарушение этического кодекса, это...»
«Этический кодекс?» — Холод расхохотался. Его смех был похож на карканье вороны. — «Ты где, мальчик, по-твоему, находишься? В частной швейцарской клинике? Это Сибирь. Это больница №1504. Здесь нет этики. Здесь есть выживание. И если ты откажешься, — он подался вперед, и его маленькие глазки впились в Костю, как два буравчика, — твоя сестра отправится в отделение "С". В "нулевую" палату. Без окон, без дверей, если ты понимаешь, о чем я. Химический ад. Смирительные рубашки 24/7. Экспериментальные препараты, от которых мозг превращается в кисель. Через месяц она забудет собственное имя. Через два — перестанет узнавать себя в зеркале. Через три — станет овощем».
Костя сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он знал, что Холод не блефует. Отделение «С» существовало. Оно находилось в подвале, куда не проникал ни один луч солнца, и оттуда не возвращались. Или возвращались, но такие, что лучше бы не возвращались вовсе.
«Почему вы это делаете?» — выдавил Костя.
«Потому что это интересно, — Холод откинулся обратно, наслаждаясь эффектом. — Уникальный случай. Сестра — психопатка без эмпатии, брат — психолог-эмпат до мозга костей. Вы — две стороны одной медали. Два полюса. Я хочу посмотреть, кто кого сломает. Ты ее вылечишь? Или она тебя сведет с ума? Это будет захватывающий эксперимент, Соболев. И если ты откажешься — эксперимент все равно состоится, но в отделении "С". Только там подопытным кроликом будет уже она».
В кабинете повисла тишина. Где-то вдалеке, за стенами, слышался приглушенный крик — кто-то из пациентов переживал очередной приступ. Костя смотрел на свои руки, на побелевшие костяшки пальцев, и думал. Думал о том дне, когда отец ушел. О том, как мать плакала на полу в коридоре, а Алиса стояла и улыбалась. О хомяке, которого она препарировала с видом ученого, делающего великое открытие. О ночи, когда она шептала ему в ухо: «Если ты умрешь, я заберу твою комнату». И о том, что несмотря на все это — или, может быть, именно из-за этого — он все равно любил ее. Любил так, как любят неизлечимо больных. Как любят тех, кого нельзя спасти, но нельзя и бросить.
«Я согласен», — сказал он наконец. Его голос звучал глухо, как из-под воды.
«Отлично, — Холод хлопнул ладонью по столу. — Первый сеанс завтра. А пока можешь с ней повидаться. Она в изоляторе. Буянила при поступлении. Разбила стакан, пыталась напасть на санитара. Очаровательная девочка».
Он произнес это с таким смаком, что Костю передернуло.
---
Коридоры больницы №1504 были длинными, бесконечными. Стены, выкрашенные в унылый жёлтый цвет — цвет безумия, как называли его студенты-психиатры, — тянулись в бесконечность, и в них, казалось, можно было заблудиться, как в лабиринте Минотавра. Под потолком гудели лампы дневного света, и от их мертвенного сияния кожа приобретала зеленоватый оттенок. За запертыми дверями палат слышались звуки — смех, плач, бормотание, крики. Иногда доносился глухой стук, будто кто-то бился головой о стену. Костя знал, что так оно и есть.
Он шел быстро, кивая знакомым санитарам. Некоторые смотрели на него с сочувствием — весть о том, что его сестру привезли, уже разлетелась по больнице. Другие — с плохо скрываемым злорадством. Рыжий, здоровенный санитар с руками, похожими на окорока, даже подмигнул ему, проходя мимо: «Слышь, Соболев, сеструха твоя — огонь! Чуть Михалычу пальцы не откусила. Красотка. Вся в тебя».
Костя ничего не ответил. Он свернул в крыло, где располагались изоляторы — маленькие комнаты без мебели, только бетонный пол и мягкие стены, обитые чем-то похожим на поролон. Это делалось для того, чтобы буйные пациенты не могли разбить голову. Или убить себя. На самом деле — чтобы не портили казенное имущество, с горечью подумал Костя.
У нужной двери стоял охранник. Молодой парень с прыщавым лицом и испуганными глазами. Он явно был новеньким и еще не привык к контингенту.
«Откройте. Я психолог Соболев. Имею допуск», — Костя показал удостоверение.
Охранник замешкался. «Там... она... она буйная. Ее связали. Рубашка. Вы уверены?»
«Откройте».
Дверь отворилась с тяжелым, металлическим скрежетом.
Алиса лежала на полу в углу. Ее почти платиновые волосы разметались по грязно-синему поролону, как растекшийся свет. На ней была смирительная рубашка — грязно-белая, с длинными рукавами, туго стянутыми за спиной и закрепленными на груди. Она лежала на боку, поджав колени к животу, и смотрела в стену. Когда дверь открылась, она не пошевелилась.
Костя переступил порог. Дверь за ним захлопнулась с тем же скрежетом. Лязгнул замок.
«Привет, Алиса», — сказал он тихо.
Она медленно повернула голову. Ее зеленые глаза — те самые, живые, кошачьи, которые мама называла «изумрудиками» — встретились с его голубыми. Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. Потом уголок ее рта дернулся в улыбке. Той самой улыбке Чеширского кота, от которой у нормальных людей мороз шел по коже.
«Костик, — ее голос звучал хрипло. Видимо, она много кричала. — Какой приятный сюрприз. Ты работаешь в этом чудесном месте? Я так и знала, что ты станешь мозгоправом. Ты всегда любил возиться с чужим дерьмом».
Костя опустился на корточки рядом с ней. Теперь их лица были на одном уровне. Он мог разглядеть каждую деталь: темные круги под глазами (следствие бессонницы и транквилизаторов), потрескавшиеся губы, маленькую царапину на щеке. И этот взгляд. Абсолютно спокойный, насмешливый, лишенный даже тени страха или сожаления.
«Как ты себя чувствуешь?» — спросил он.
«Как связанная свинья на бойне, — Алиса фыркнула. — Ты не представляешь, как это унизительно. Я не могу почесать нос уже два часа. Если бы я могла дотянуться до того санитара зубами, я бы ему ухо отгрызла. Просто из принципа».
«Зачем ты напала на врача в приемном покое?»
«Потому что он смотрел на меня, как на дерьмо. Снизу вверх. Буквально. Он был мелкий, лысый и противный. И говорил со мной так, будто я уже не человек. Я не люблю, когда со мной так разговаривают».
«Алиса, ты разбила стакан и пыталась его им порезать. Ты понимаешь, что это ненормально?»
Она закатила глаза. Это движение было таким знакомым, таким домашним, что у Кости на мгновение сжалось сердце. Сколько раз она закатывала глаза за обеденным столом, когда мама просила ее помочь с посудой? Сколько раз — в школе, когда учителя делали ей замечания?
«О Боже, Костик, ты тоже начинаешь? "Ненормально", "неправильно", "так не делают..." Ты говоришь, как мама. Или как та жирная корова Изольда, которая орала, что я "психопатка". Я не психопатка. Я просто не хочу притворяться, как все вы. Я не хочу делать вид, что мне жалко, когда мне не жалко. Не хочу плакать, когда не грустно. Не хочу улыбаться, когда не смешно. Я — честная. Я — единственный честный человек в этом мире, полном лицемеров. А меня за это сажают в клетку. Где справедливость?»
Она говорила с такой искренней убежденностью, что Костя на секунду почти поверил ей. В этом была вся Алиса: она могла убедить кого угодно в чем угодно, потому что сама верила в то, что говорила. Ее картина мира была такой же цельной и безупречной, как ее платиновые волосы и живые зеленые глаза. В этой картине не было места чувству вины, состраданию или любви — и поэтому она видела их отсутствие не как дефект, а как преимущество.
«Алиса, — Костя вздохнул. — Ты знаешь, что тебе поставили диагноз. Психопатия. Это значит, что твой мозг работает не так, как у других людей. Ты не чувствуешь эмпатии. Ты не понимаешь, что другим может быть больно. Это не твоя вина, это...»
«Это дар», — перебила она. Ее глаза сверкнули в полумраке изолятора. — «Дар, Костик. Ты, со своей дурацкой эмпатией, страдаешь из-за каждого бомжа на улице, из-за каждой дохлой кошки, из-за каждой плачущей тетки в метро. Ты же не спишь ночами, я знаю. Ты лежишь в своей кровати и думаешь обо всех несчастных мира, и тебе плохо. А мне — хорошо. Мне всегда хорошо. Я свободна от всего этого хлама. Так кто из нас болен? Я или ты?»
Костя молчал. Он вспомнил свои бессонные ночи. Вспомнил лица пациентов, которые приходили к нему во сне — изломанные, искаженные болью, умоляющие о помощи. Вспомнил мать, плачущую на полу. Вспомнил Мишу Медведева, который сидел в его кабинете в этой самой больнице и рисовал стихи на стенах, потому что бумаги не давали. Вспомнил все это — и на мгновение позавидовал сестре. Ее пустоте. Ее свободе.
Но только на мгновение.
«Я вытащу тебя отсюда, — сказал он наконец. — Я буду твоим психологом. Мы будем работать каждый день. Я научу тебя... понимать. Чувствовать. Я не знаю, возможно ли это. Но я попробую. Потому что если я не попробую, тебя отправят в отделение "С". Ты знаешь, что это?»
Алиса посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Она была умна. Дьявольски умна. И по его тону, по его напряженным плечам и опущенным глазам она поняла — он говорит правду, и правда эта страшна.
«Я слышала крики, — сказала она тихо, почти задумчиво. — Когда меня везли сюда. Из подвала. Там кто-то кричал. Так, как будто его режут на куски. Медленно. Мне понравился этот звук».
Костя вздрогнул.
«Но я бы не хотела, чтобы так кричала я, — продолжила Алиса. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на тень эмоции — но Костя не мог понять, что это. Страх? Или просто расчет? — Ладно, братец. Будь моим доктором. Попробуй меня вылечить. Это будет забавно. Мне все равно здесь скучно».
Она улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой. Той самой, от которой мама забывала о разбитой вазе. И в этот момент Костя понял, что никто никого не вылечит. Что эта игра уже проиграна. Что он стоит на краю пропасти, и его сестра держит его за руку — но не для того, чтобы спасти, а для того, чтобы утащить за собой в темноту.
И все равно он остался.
---
Тем же вечером Костя сидел в своем маленьком кабинете на третьем этаже. За окном сгущалась сибирская ночь — чернильная, беззвездная, холодная. Он перелистывал карту Алисы. Страницу за страницей. Слова, написанные разными врачами, разными экспертами, разными свидетелями, сливались в один обвинительный акт.
«...отсутствие эмпатии...»
«...садистические наклонности...»
«...неспособность к формированию эмоциональных привязанностей...»
«...манипулятивное поведение...»
«...импульсивная агрессия...»
«...отсутствие раскаяния...»
Он закрыл папку и потер глаза. Они горели от усталости. Где-то этажом ниже выл пациент. Кто-то еще смеялся — высоким, пронзительным смехом, от которого кровь стыла в жилах. Больница жила своей обычной ночной жизнью, полной криков и теней.
Раздался стук в дверь.
«Войдите», — сказал Костя.
Дверь открылась. На пороге стояла санитарка Галина — пожилая женщина с усталыми, все понимающими глазами. Она проработала здесь тридцать лет и видела такое, от чего нормальные люди седели за одну ночь.
«Константин Андреич, там... пациент из третьей палаты. Медведев. Опять кричит. Зовет какую-то Алису. Мы ему транквилизатор вкололи, а он все равно. Может, вы поговорите? Вы с ним умеете».
Костя замер. Миша Медведев. Тот самый мальчик, которого Алиса закрыла в подсобке. Тот самый, что писал ей стихи. Тот самый, чей разум рассыпался на осколки, и теперь собирался заново — снова и снова, каждый день в разной конфигурации.
«Я сейчас приду», — сказал Костя.
Галина кивнула и исчезла в темноте коридора. Костя встал из-за стола, бросил последний взгляд на папку с картой Алисы — и вышел в ночь, полную вой и смеха, чтобы говорить с мальчиком, который любил его сестру и потерял из-за нее рассудок.
Колесо Сансары сделало еще один оборот.
---
В третьей палате было полутемно — только ночник у изголовья кровати отбрасывал дрожащий желтый круг света. Миша Медведев сидел на полу, скрестив ноги, и раскачивался из стороны в сторону, как маятник. Его серо-голубые глаза — невероятно красивые, глубокие, как море перед штормом — смотрели в пустоту. Губы шевелились беззвучно.
Костя опустился на корточки рядом с ним. Он знал, что с Мишей нельзя говорить громко. Нельзя делать резких движений. Нужно быть как вода — мягким, спокойным, терпеливым.
«Миша, — позвал он тихо. — Миша, это я. Константин Андреевич. Твой доктор».
Медведев медленно повернул голову. Его взгляд на мгновение сфокусировался на лице Кости — и тут же ускользнул в сторону, как будто не мог удержаться на одном объекте дольше секунды.
«Вы не знаете, где Алиса?» — спросил он. Его голос был тихим, почти детским. — «Я написал для нее новые стихи. Они очень красивые. Я хочу ей прочитать. Она, наверное, задерживается в школе? У них сегодня контрольная по алгебре. Алиса не любит алгебру. Она говорит, что цифры скучные. Она любит слова. И цветы. Я хотел подарить ей цветы, но у меня нет денег. Поэтому я нарисовал их в тетрадке. Вы думаете, ей понравится?»
Костя закрыл глаза. Диссоциативная амнезия. Сейчас Миша не помнил ни больницы, ни диагноза, ни последних двух лет. Его сознание вернулось в прошлое — в тот день, когда он еще верил, что его любовь может быть взаимной. Когда он еще не знал, что его запрут в подсобке.
«Ей понравится, Миша, — сказал Костя, с трудом удерживая голос от дрожи. — Ей очень понравятся твои стихи. Алиса... она сейчас не может прийти. Она занята. Но я передам ей. Обещаю».
Миша просиял. Его лицо, изможденное, бледное, с темными кругами под глазами, осветилось такой чистой, такой наивной радостью, что у Кости сжалось сердце.
«Правда? Вы передадите? Скажите ей, что я ее люблю. Очень-очень. Больше жизни. Больше солнца. Больше всего на свете».
«Я скажу», — прошептал Костя.
Миша удовлетворенно кивнул и снова начал раскачиваться, бормоча себе под нос обрывки фраз — рифмы, метафоры, признания в любви к девочке, которая растоптала его душу. Костя посидел с ним еще немного, держа его за руку — холодную, вялую, с обломанными ногтями. Потом встал и вышел в коридор.
За дверью он прислонился к стене и закрыл лицо ладонями. Из его груди вырвался звук, похожий не то на вздох, не то на стон.
Завтра он пойдет в изолятор и будет говорить с сестрой. Будет пытаться объяснить ей, что такое боль, что такое любовь, что такое сострадание. А послезавтра. И послепослезавтра. И так год за годом, двадцать лет, тридцать, вечность.
А где-то в подвале ждало отделение «С», и Виктор Геннадьевич Холод потирал руки в предвкушении эксперимента.
И Алиса, прекрасная, как падший ангел, улыбалась в своей смирительной рубашке, потому что она знала то, чего еще не понял Костя: эта игра только началась, и все козыри на руках у нее.