Невеста дьявола

Бесит. Раздражает. Сердит. Выводит из себя. Злит. Доводит до белого каления. Одно синонимичное слово ко всему этому — Ансо. Она уже одним своим присутствием действует на нервы, а если и рот открывать начнет, а если еще и парня себе заведет!.. Северус не мог спокойно смотреть на то, как девушка мило так, приторно улыбается этому кудрявому остолопу, который вечно таскается с цветами к его, Снейпову, дому. А он еще так скромно-скромно, прямо по-девчачьи, смотрит на Адель, смущается и что-то невразумительно мямлит. А потом они скрываются за поворотом.

Поначалу зельевар довольствовался циничными и язвительными фразочками, когда Адель возвращалась с прогулок, которые, в общем, ей нравились. Потом одних слов стало недостаточно. Тогда Снейп придумал другой, весьма эффективный способ удерживать Ансо подле себя и удовлетворять потребность в сарказме. Однажды он недвусмысленно напомнил гриффиндорке, что по приезде она пообещала, что вместо дел по дому будет помогать зельевару в лаборатории. С этих пор Адель снова превратилась в его ассистента и секретаря в одном флаконе. Снейп, стоило на горизонте замаячить Деви, загружал девушку какой-нибудь работой, и она проводила часа два в лучшем случае в его лаборатории, в которую она сначала так желала попасть и которую теперь ненавидела. Лаборатория в доме Снейпа была просторным помещением и почти точь-в-точь копировала личную лабораторию зельевара в Хогвартсе. Та же прохлада, тот же полумрак, такие же темные влажные стены, вдоль которых стоят те же массивные шкафы с ингредиентами, тот же длинный стол. Отличие было только в том, что в углу были навалены котлы разных размеров — в Хогвартсе для котлов была отдельная комната.

Во время совместного времяпрепровождения в подвале волшебники почти не переставая шипели друг на друга. Однако это нисколько не мешало их новопоявившейся традиции: каждый вечер сидеть в гостиной и обсуждать что-нибудь нейтральное или спорить просто ради удовольствия, а не для выявления истины. Такая традиция у них возникла случайно после того вечера, когда Адель чуть было не убежала из дома Снейпов. Несмотря на все препоны, волшебники уже немного привыкли друг к другу, и в отношениях их наблюдалось заметное улучшение. Они сумели подстроиться под привычки другого.

Снейпу с гриффиндоркой было ужасно тяжело. Настроение она меняла как перчатки. Причем меняла резко и неожиданно. Это порой приводило к недопониманию, мягко говоря. Было легче узнать, что на уме у Волан-де-Морта, чем то, о чем может думать Ансо. Вернее не так — в каком ключе она об этом думает и с какой позиции рассматривает ту или иную ситуацию. Например, если Снейп случайно облил ее кофе (она сама его задела, разумеется, и мужчина тут вообще являлся пострадавшей стороной), то Адель могла или отреагировать совершенно спокойно и ничего не сказать, а только поморщиться, а могла и зашипеть на Снейпа, что непременно вылилось бы в словесную драку (в тот раз зельевару повезло, и Адель сдержала себя).

Северус еще немногим раньше для своего удобства составил своеобразную шкалу настроений Ансо. Теперь он ее увеличил и систематизировал. Система, придуманная Снейпом, была довольно странная, но очень точная и удобная. Он определил несколько состояний Адель и назвал их в соответствии с национальностями. В разное время Адель могла быть мстительной и непреклонной, коварной и хитрой, любезной и немного легкомысленной, надменной и сдержанной, до жути упрямой и принципиальной или же добродушной и спокойной или иначе — «испанка», «итальянка», «француженка», «англичанка», «немка» и «русская». Самым благоприятным для мужчины было последнее настроение: тогда девушка была склонна к меланхолии, грусти и самокопанию — от нее можно было добиться ответов почти на любые вопросы. Если гриффиндорка не высыпалась, то почти со стопроцентной точностью можно было сказать, что она «испанка» — и тогда к ней лучше близко не подходить, как говорят: «Не влезай — убьет». Если «итальянка», то в споры вступать опасно — велика вероятность, что она выиграет за счет открывшегося неуемного фонтана сарказма. С «немкой» и «англичанкой» сладить совершенно нереально. Отличие в том, что если «немку» довести, то она вмиг превратиться в «испанку». А «англичанка» даже не посмотрит в сторону Снейпа и удалится, гордо подняв голову.

Читатель, быть может, и посмеется, а вот Снейпу было совсем не до смеху. Надо же ему было как-то лавировать, чтобы случаем не наткнуться на подводные мины и не вызвать «бум». Стоит заметить, что он впервые подстраивался под кого-то, хотя в случае с Ансо это было в его интересах. Снейп регулировал свое поведение сообразно с выдуманной им классификацией.

Адель сладить с зельеваром было проще. У него было три настроения: злой, относительно злой и меланхоличный, — на этом диапазон его эмоций заканчивался. В первом случае Адель лучше сразу было уходить подальше от него, в последнем — опасности не было абсолютно. Когда же Снейп находился в  пограничном состоянии, тут все зависело от девушки: решит она «потыкать полусонного дракона веткой в глаз» и потом получить за это или предпочтет его не трогать.

Замечательно, но ужиться и как-то принять друг друга они все же сумели. Это оказалось трудно, но вполне возможно. По крайней мере, теперь они если и ссорились, то после быстро отходили и забывали о том, что буквально пятнадцать минут назад разругались в пух и прах. А вечером вновь собирались в гостиной.

Адель большую часть своего свободного от работы в подвале Снейпа и прогулок с Деви, к которому она все больше привязывалась, времени уделяла подготовке к грядущему слушанию. Она продумывала все, вплоть до самых малейших деталей: каждое возможное обвинение, которое могут ей выдвинуть, каждое слово своей защитной речи, каждый свой жест, взгляд, улыбку. Она выбирала себе образ: стоит ли строить из себя невинную девочку или, наоборот, вести себя дерзко и отчасти нахально. Гриффиндорка также  придумывала, что ей надеть и какую прическу сделать — ведь от внешнего вида и произведенного впечатления тоже зависит, будет ли удачным исход дела или нет. Однако, подверженная сменам настроения, она чуть ли не ежедневно меняла свою тактику, и никак не могла решить, как же ей все-таки себя вести.

Но ведь поведение — это только дополнение к тем фактам, что она представит в свою защиту. Адель понимала, что без доказательств того, что творил в приюте Стоунсер, дело выиграть у нее вряд ли получится. Понимала она это еще, когда убегала из приюта, поэтому весьма благоразумно волшебница тогда же вытащила все бумаги Стоунсера. Несколько вечеров подряд она разбирала и рассматривала их, выбирая те, что могли помочь ей в защите. И нашла много интересного. В особенности, она наткнулась на очень, очень увлекательный и важный для нее документ. Впрочем, сам документ был обыкновеннейшим, но вся прелесть для гриффиндорки заключалась в подписях, что были аккуратно выведены в самом низу бумажки. Одна из них принадлежала без всякого сомнения Стоунсеру. А другая... Другая подпись один в один копировала ту, что утверждала свод правил Хогвартса, который Адель ради интереса прочла еще давным-давно. А смысл бумаги заключался в том, что за жизнь и здоровье Адель Ансо несет ответственность приют «Восход». Девушка так и не поняла, как предусмотрительный и умнейший Дамблдор мог так оплошать, что, улаживая все дела юной волшебницы и отправляя ее в приют, он поставил свою подпись рядом с подписью Пожирателя Смерти. Бывает, самые мудрые люди ошибаются в каких-то пустяках. Зато теперь вполне ясно, отчего директор так стремился забрать эти самые бумаги и чего он так боялся.

Кроме того, Адель не поленилась изучить магические законы. Как-никак, а это может очень пригодиться. Роясь во всей этой многочисленной паутине законов, она тоже обнаружила один маленький нюанс. Оказывается, магию запрещено применять вне Хогвартса в неучебное время. То есть на каникулах магию применять строго запрещено, а вот если во время учебного года выбраться из Хогвартса и маленько поколдовать, за это ничего не будет. Для Адель это было весьма неожиданное, но приятное открытие. Это знание развязало ей руки.

Две недели пролетели для девушки, как один день. Она немного волновалась перед слушанием, но постоянно напоминала себе, что правда на ее стороне и что она подготовилась со всей тщательностью. Бояться ей точно нечего.

***

Утро двадцать пятого июля выдалось на редкость приятным. Солнце наконец выглянуло из-за туч, чтобы высушить глубокие грязные лужи, собравшиеся за долгие дни проливных дождей. Лазурное небо радостно голубело, по нему медленно ползли пушистые облака.

Адель прихорашивалась в своей комнате. На ней было легкое персиковое платье, подвязанное черным поясом. Девушка неторопливо плела косу, выглядывая в окошко. В витрине магазина, обняв ногу манекена, оглушительно храпел Маркус. Всю ночь он не давал Адель спать спокойно, горланя во все горло «Марсельезу», после каждого куплета при этом крича: «Французов на гильотину! Смерть французам!». Но, выпив еще пару глотков крепкой водки, он уже стоял на коленях перед неживой куклой, горделиво уперевшей руку в бок и приподнявшей голову, и слезно молил помиловать несчастных Жаков.* Сейчас Адель не без интереса размышляя о том, откуда английский ефрейтор знает слова французского гимна и какое ему дело до французов. А ночью она проклинала окаянного пьяницу, который решил устроить концерт песен и орал на всю Ивановскую, так и не дав гриффиндорке выспаться. А она сегодня обязательно должна выглядеть хорошо, потому что у нее была запланирована очередная встреча с Деви. Он обещал зайти за ней в одиннадцать. Адель во что бы то ни стало решила отбиться от Снейпа и погулять с Деви. Они и так уже около четырех дней не виделись — и все благодаря зельевару. Нет, конечно, девушку забавляло, что он не подпускает к ней «этого оборванца», но иногда это раздражало. Чтобы встретиться с Деви, Адель даже встала в рань несусветную и позавтракала раньше Снейпа, чтобы не пересекаться с ним. Ей это удалось. Однако ее смущал тот факт, что мужчина и после не вышел завтракать. Обычно он спускался на кухню часов в девять. Но сегодня гриффиндорка не слышала, чтобы он выходил из своей комнаты.

Адель, решив оставить Снейпа в стороне, повязала на конец косы тугую резинку. Она еще раз проверила маленькую черную сумочку, убедилась, что ничего не забыла, глянула в зеркало и, будучи удовлетворенной своим внешним видом, вышла из комнаты, прикрыв дверь.

На первом этаже зельевара не оказалось. Адель на всякий случай проверила столовую и кухню, даже в ванную и туалет заглянула, однако нигде Снейпа не обнаружила. Девушка решила, что он заработался и заночевал в лаборатории — такое порой с ним случалось — и уже направилась к выходу из дома, как вдруг на лестнице послышались скорые шаги Снейпа. Адель колебалась между тем, чтобы улизнуть, пока он не заставил ее помогать в лаборатории, и тем, чтобы остаться. Выбрав первый вариант, она почти побежала к двери, но около подножия лестницы столкнулась с профессором. Он был мрачнее тучи и очень напряжен. На лице застыло серьезное и несколько взволнованное выражение. Адель даже удивилась.

— Доброе утро, сэр, — машинально сказала она. Снейп окинул ее быстрым хмурым взглядом и торопливо прошел мимо, в ванную. При этом гриффиндорка заметила, что он был бос и рубаха у него была ночная. Он не переодевался. Хотя никогда перед девушкой Снейп не объявлялся в подобном виде. Да и такое поведение было нехарактерно для него. Он ни замечания по поводу одежды волшебницы не сделал, ни даже не поздоровался.

Адель еще какое-то время постояла в коридоре, пока в дверь не постучали. Она стряхнула с себя изумление и ненужные думы и открыла дверь. Перед ней стоял развеселый Деви. Он прикупил себе новые джинсы и теперь выглядел более прилично.

— Адель! Ну наконец! Рад тебя видеть!

Он крепко обнял девушку.

— Да, я тоже, — ответила более спокойной улыбкой гриффиндорка. Деви пристально и с оттенком восхищения оглядел ее.

— Ты прекрасно выглядишь, — проговорил он.

— Спасибо, — несколько смущенно ответила Адель. — Ну что, пойдем? Ты мне вроде что-то собирался показать?

— Да, да, — радостно ответил Деви, зашагав рядом с волшебницей. — Я тут набрел случайно на один парк. Он очень красивый и совсем недалеко.

— Ну что же, веди, — усмехнулась Адель, и они отправились в сторону автомобильной дороги.

Солнце распалялось. Становилось невмоготу жарко. По дороге к парку Деви купил в киоске прохладного лимонаду, но  даже он не спасал. От еще влажного асфальта поднимался пар, заставляя задыхаться от нехватки воздуха. Гриффиндорка в легоньком платье вспотела, оставалось сочувствовать Деви, с которого семь потов сошло. Но, кажется, ему жара не доставляла никаких проблем. Он с неуемной энергией вновь требовал от Адель всяческий рассказов на тему истории. И она не скупилась в словах. Деви был прекрасным слушателем: он никогда не перебивал и только все пытливо смотрел на рассказчицу. Иногда в его взгляде мелькало что-то совсем чужое: не наивное, не доброе, а лукавое. Но Адель, увлеченная своим рассказом, ни разу не заметила этих секундных изменений.

Но мы солжем, если скажем, что говорила только волшебница. Деви тоже часто принимался повествовать о своих злоключениях, которые у него всегда получалось представлять в смешном облике. Адель так не умела. Она не обладала хорошим чувством юмора. Сарказма в ней было хоть отбавляй, а вот шутить по-доброму у нее не получалось. Она редко смеялась над анекдотами, что когда-то рассказывали ее одноклассники, не понимала их примитивных шуток. Да и теперь гриффиндорка совершенно не признавала близнецов Уизли с их вечными розыгрышами, которые она считала глупостями. Хотя вся школа их любила. Деви тоже отозвался о братьях очень хорошо и даже посмеялся, когда Адель ему кое-что рассказала о них.

— Уф, невозможно просто. Чувствую себя, как в аду на сковородке, — успокоив смех, выдохнул юноша, вытирая рукой лоб и встряхивая майку. Он уже давно выпил свой лимонад. Адель, которую передернуло при упоминании ада, услужливо протянула ему свою бутылку, и Деви залпом прикончил и ее.

— Когда мы уже дойдем-то? — поинтересовалась девушка, оглядывая вполне приличный район, еще неизведанный ею. Аккуратно отштукатуренные домики стояли ровными рядами. На балкончиках в глиняных горшках цвели сиреневые и розовые петуньи, веселые анютины глазки, яркие бархатцы. Там же, на балконах, было развешано разноцветное белье. Сверху доносились крики детей, пускающих бумажные самолетики, перебранки между старыми супругами и крики младенца, требующего кушать. Меж домов быстро проскальзывали машины, визжа шинами, и проезжали со звоном велосипеды. Люди прятались от палящего солнца в кафетериях и магазинчиках, откуда доносилась энергичная музыка.

Звуки города были разнообразны, но они не нравились Адель. Она с наслаждением вспоминала вечерние пробежки, когда ветер перекрывал гул автомобилей и разносил цветочные ароматы, а пчелы-труженицы, что неутомимо весь день перелетали с бутона на бутон и собирали ценную для них пыльцу, тихо жужжа, улетали в свои ульи, чтобы приготовиться к ночи. Зачинали свой концерт квакши, а птицы, наоборот, утихали; трава тихо шелестела, и речка плескалась небольшими волнами о песчаный бережок. Адель боялась отвыкнуть от этих звуков природы.

— Деви, ну когда мы уже дойдем? — отчасти капризно спросила она, будучи не в силах более терпеть жару.

— Вон смотри, — юноша указал рукой в конец улицы. — Мы пройдем туда, дальше свернем направо и там как раз будет этот самый парк. Поверь, он тебе понравится! — жизнерадостно сообщил он.

И впрямь — стоило им свернуть направо, как по левую руку от них раскинулся зеленеющий парк. Маленькие дорожки убегали куда-то вглубь, петляли между густо засаженных деревьев, что покрывали подстриженный газон спасительной тенью и прохладой. Когда спутники подошли ближе, то заметили ослепительный блеск зеркальной глади крохотного прудика, в котором купались и, громко, довольно крякая, брызгались утки.

В парке было много народу. Люди, притомленные жарой, лежали на траве. Пожилая женщина сидела на скамье и читала свежую газету. Чуть далее молодая пара спряталась в укромном тенистом уголке, за пахучим кустом роз. Юноша, обвив руками стройный стан, что-то горячо шептал на ухо скромной блондинке, щеки которой заливала краска смущения. По дорожкам медленно ползли, чуть подскакивая на ухабах, тяжелые детские коляски. Плач детей сопровождало щебетание матерей и бабушек: «Ну тише, милый мой. Вот держи. Это же твой любимый слоненок! Бетти, так нельзя! Кто же бросает игрушки! Так что ты там говорила?» — И другая кумушка ей непременно отвечала: «А я вчера такую смесь прикупила! Мой в два счета все скушал. Попробуй, Клара. Может, твоей Бетти тоже понравится» — Другая тут же засомневалась: «Ой, не знаю, не знаю». Впрочем, нам нет надобности продолжать, ибо всем известно подобное заботливое щебетание. Каждый ребенок капризничал, каждый бросал игрушки, каждый плевался разнообразными пюре. Только вот все это давно позабылось, и, проходя мимо таких мамочек с дитятями, многие мило улыбнуться и даже прищелкнут языком ребенку, а сами подумают, мол, какой непослушный и глупый малыш. А вот неизвестно, кто еще глупее, мы или малыши, сознание которых не порабощено и не подчинено общим нормам и правилам? Малыши, которые столь прелестны в своей невинности и чистоте? Правда, потом из таких деток могут вырасти Нероны и Калигулы. А быть может, кто и пострашнее. Но это уже не наша забота. И поэтому мы возвращаемся к нашим героям.

Пока мы тут распространяемся на темы, весьма и весьма пространные, Деви уже успел отстоять в очереди за мороженым и купить впридачу холодного чаю и печенья и принести это все Адель, которая устроилась в тени, на траве возле пруда, и по-тихому подложила в сумку Деви пару монет в счет покупок. Мрак, которого она выпустила полетать, чистил свои черные перья около самой кромки воды.

— А тут и правда очень классно, — сказала девушка, принимая аппетитно выглядящее мороженое с клубничным джемом на верхушке. Как же все-таки хорошо просто посидеть и поесть мороженого, не думая ни о каких проблемах. Просто побыть нормальным, обычным человеком, а не Невестой Дьявола.

— Ага, только все равно жарко, — сказал Деви и, попросив подержать волшебницу мороженое, стянул майку. Адель могла бы подумать, что юноша пытается соблазнить ее видом своего крепкого торса, если бы это не был Деви — Деви, которому чуждо все лживое. Его, кажется, вообще не заботило, что может прийти на ум девушке. А она думала, что тело у него и вправду было очень даже хорошее...

— Слушай, а чего ты перчатки не снимешь? — спросила она, глядя на мозолистые руки Деви, спрятанные под черными перчатками без пальцев. Он ничего не ответил, так как рот был занят мороженым, и только пожал плечами.

— Привык, — наконец сказал он.

— Да ну. Это же неудобно, — проговорила Адель. — А тем более в такую жару.

Деви снова пожал плечами, быстро уплетая мороженое и разглядывая внимательным взглядом девушку, которая смотрела на игры в воде уток и делала вид, что не замечает его интереса.

— Слушай, а ты спортом каким-нибудь занимаешься? Или так, просто в свое удовольствие бегаешь?

— Фехтованием занимаюсь. А ты?

Юноша покачал головой.

— Никаким спортом я не занимался. Ну если не брать в счет футбол с мальчишками в детстве.

— А выглядишь так, будто прям качался, — усмехнулась Адель.

— Ну а как же!

Деви, как опытный мачо, напряг мышцы на руках и покрасовался. Гриффиндорка засмеялась, смотря на то, как юноша усердно позирует.

— Это просто от постоянных нагрузок, — пояснил он, все еще улыбаясь. Адель тоже улыбнулась и открыла пакетик с печеньями. Утки, сидевшие на берегу, тотчас повернули голову на этот привлекательный для них звук. Один селезень громко крякнул и протопал к девушке. За ним на берег вылезла молодая уточка. За ней прибежала вся их неуклюжая орда. Они все просяще закрякали в унисон, подняв длинные желтые клювы вверх.

— Ни стыда, ни совести, да, Мрак? — усмехнулась девушка, давая ворону кусочек печенья. Он одобрительно каркнул, выхватывая лакомство, и победно поглядел на уток, словно хвастая: «Завидуйте: все самое лучшее мне».

Утки закрякали еще громче, требуя чтобы им немедленно выделили пару печенюшек.

— Ну дай им, — сказал Деви. — Гляди, как просят.

Адель хмыкнула и, разломав печенье, бросила его уткам. Крупный селезень пронырливо выхватил самый большой кусок. А уточки подобрали крошки.

Адель наслаждалась этими мгновениями. Сейчас она думала лишь о том, какой из уток бросить кусочек побольше, чтобы никого не обделить. Деви рассказывал о том, что однажды слышал, что у уток нет чувства голода, и потому они очень прожорливы. Мрак, восседая на плече девушки, явно чувствовал себя королем среди этих уток, которые вынуждены были вымаливать себе лакомство и еще драться за него.

О, волшебное время! Как давно Адель просто так говорила ни о чем? Не дискутировала, не устраивала словесные поединки, а пустословила? Она наконец дорвалась до обычного, ничем не примечательного общения, которое свойственно людям ее возраста; наконец могла она не следить за каждым словечком.

Однако все рано или поздно заканчивается. Около четырех часов Деви сказал, что ему следует торопиться. В шесть часов он должен заступить на смену в ресторане, где он работает уборщиком. Адель понимала, что для Деви важна всякая работа, и, несмотря на огромное желание посидеть подольше и скормить уткам еще один, третий по счету, пакет печенья, согласилась отправиться обратно домой. Юноша, конечно, вызвался ее проводить.

Вышло так, что по пути домой они проходили как раз ту церковь, где встретились в первый раз. Из храма доносились глухие стоны органа. Видно, служили обедню. Адель остановилась.

— Давай заглянем? Послушаем? — спросила она Деви. Он замялся. Впервые с его лица соскользнула улыбка.

— Эм, Адель... понимаешь... я тороплюсь.

— Ну на минуточку. Чуть-чуть послушаем и уйдем.

— Не могу. Правда. Уже три четверти пятого, а мне домой еще заскочить надо, — он потер затылок.

— Ну будет тебе упираться, Деви, — девушка предприняла еще одну попытку уговорить юношу и потянула его за руку. Но того как будто к земле пригвоздили — он ни на миллиметр не сдвинулся.

— Не могу, Адель. Не сегодня, — наотрез отказался Деви и высвободил свою руку из хватки волшебницы. Она обиженно отвернулась. Отказы юноши ее оскорбили и вместе с тем насторожили.

— Ну не злись, Адель, пожалуйста. Я правда сейчас никак не могу, — Деви обворожительно улыбнулся и ласково погладил девушку по плечу. — Иди сходи одна, если хочешь.

— Нет, ты лучше меня проводи, — пробубнила Адель.

Юноша согласно кивнул и довел гриффиндорку до самого дома Снейпа. Там они тепло распрощались и условились снова встретиться дня через три-четыре, когда Адель покончит со всеми министерскими тяжбами.

***

Адель, как вернулась в пять часов, весь вечер не видела Снейпа. Где он был, оставалось только гадать. Наверное, или сидел на втором этаже, или работал в лаборатории. Но даже когда он работал, то все равно часов в восемь-девять выходил и ужинал или хотя бы варил себе кофе и перекусывал каким-нибудь бутербродом. Адель даже забеспокоилась его отсутствию. Когда часы отбили половину одиннадцатого, а Снейп так и не явил себя девушке, она решилась. 

— Сэр? Вы там? — спросила она, постучав в запретную дверь на втором этаже, разделявшую коридор как бы на две половины: ныне их можно было назвать женской и мужской, раньше — детской и родительской. Если открыть дверь, то можно было попасть в короткий коридорчик, к которому справа и чуть дальше слева примыкали спальня, когда-то давно принадлежавшая родителям профессора, и кабинет соответственно. Зачем коридор был разделен на две части, а черт его знает. Мы не можем с уверенностью говорить о том, что именно пришло на ум Тобиасу Снейпу, когда он купил этот дом.

Сначала никто не ответил. Волшебница постучалась громче и повторила свой вопрос. Тут заскрипела дверь спальни, и прогнувшиеся половицы затрещали.

— Что вам надо? — недовольно спросил Снейп, не удосужившись даже открыть дверь.

— Просто хотела узнать... вы в порядке?

Послышался хмык и невнятное ворчание, и Снейп удалился в свою комнату, громко хлопнув дверью.

— Образец вежливости, — проговорила Адель, тоже возвращаясь к себе в спальню. Она достала из тайного отделения шкафа «Расширенную демонологию» и плюхнулась на кровать. Она все же хотела знать, как устроен ад и кто у Дьявола в друзьях, а кто в подчиненных. Эта тема действительно была интересна, к тому же могла быть применима на практике.

Время протекло очень быстро. Адель успела прочесть только пару глав, как часы уже указывали на половину первого. На улице снова голосил Маркус. Он во весь свой командирский бас распевал какие-то песни и произносил ветвистые тосты, вспоминал своих товарищей и беседовал с манекенами о несправедливости в государстве.

Тьма превратилась в плотное черное полотно. Ее разрезал бледный свет разбитого фонаря. О лампочку в комнате гриффиндорки с громким стуком бился какой-то жучок, влетевший через раскрытое окно.  Адель лежала на боку и задумчиво глядела на его повторные атаки на лампу. Вот он облетел абажур, нацелился на мерцающую лампочку, громко зажужжал и пошел в атаку. И бум! Отскочил прочь. Перевернулся в воздухе и повел свой маневр заново. А зачем он делает? Чем его так влечет этот яркий свет? И почему он снова и снова прет на него, хотя заранее знает, что ничего не выйдет и победить не получиться?

Адель выключила свет и, перевернувшись на бок, закрыла глаза. Почему ей постоянно обязательно нужно наступать на Дьявола? Она ведь знает, что шансы на победу ничтожно малы. У Дьявола перед ней огромное преимущество: ему все известно, он за всем может легко проследить и все прознать. Адель он тоже знает вдоль и поперек. Как ей обмануть его, как провести? Что если она как жучок будет вечно биться о стекло, за которым спрятан свет, и каждый раз будет отскакивать обратно? Да, возможно, так оно и будет.

Тем временем жучок, лишившись своей цели, притих. Он еще полетал по комнате, а потом уселся куда-то на стену и уснул. Адель даже немного завидовала жуку. К ней же сон никак не шел, отчасти потому что его отпугивал в доску пьяный Маркус, который вот уже вторую ночь вопиёт похлеще мартовских котов. Девушка долго вертелась в постели. Наконец, не выдержав, она включила  свет и встала с постели. Из сумки она достала пустой флакон из-под зелья и, открыв окно, хорошенько прицелилась. Бутылек попал прямо в цель. Маркус хрюкнул, пошатнулся и растерянно оглядел манекена, которого избрал в свои слушатели. Затем строго погрозил ему пальцем и продолжил выводить хриплым басом неизвестную доселе оперу.

Адель уныло вздохнула, понимая, что заснуть ей при таком аккомпанементе не удастся, и захлопнула окно. Читать уже не было сил. Мозг отказывался принимать и перерабатывать информацию. Однако девушка придумала, чем занять себя — пойти на кухню и, сделав себе какой-нибудь бутерброд, а то и просто взяв кусочек хлеба, посидеть за длинным столом и порассматривать выцветшие узоры под потолком столовой.

Адель неспешно спустилась на первый этаж. Во всем доме повис слепой вязкий мрак. Снейп на ночь всегда задвигал все шторы, если гриффиндорке вздумалось открыть их днем. В дом не проникал никакой свет.

Волшебница зашла в гостиную. И тут что-то проскрипело. У Адель сердце от испуга пропустило удар. Она вгляделась и увидела на диване Снейпа. Его выдала белая рубашка, которая хоть немного разбавляла ночную темноту. Он сидел, согнувшись почти вдвое и то сжимая кулаки, то просто напрягая руку.

— Сэр? — тихо позвала она.

— Ну и что вы тут забыли, Ансо? Третий час ночи, идите спать.

Голос профессора звучал устало, хотя он и пытался вложить в слова свои больше злобности.

Адель нахмурилась и, неслышно ступая, приблизилась к дивану.

— Из-за этого чертового пьяницы я уже вторую ночь не могу спать, — проговорила она и, найдя на камине спичечный коробок, зажгла свечу, стоявшую на столе. Загоревшись, она резко выхватила из темноты силуэт мужчины и осветила его лицо. Северус съежился и зажмурился, прикрывая ладонью глаза.

— А вы почему не спите?.. — Адель оборвала вопрос, когда заметила, как, просвечивая сквозь легкую рубашку, метка на руке зельевара лениво движется и извивается.

— Метка? — прошептала она, поднимая взор. Северус напрягся и инстинктивно попытался спрятать или просто прикрыть руку. Но девушка успела схватить его под локоть. Мужчина не сопротивлялся, когда она закатала рукав и, сдвинув бровки, стала вглядываться в движущуюся метку. Он даже позволил Адель беспрепятственно ощупать его руку. Пререкаться сил не было. Северус был совсем разбит.

— Она болит? — участливо спросила гриффиндорка, отрывая взгляд от черной отметины. Ее метка вела себя спокойно. Да, она тоже слегка жглась, но девушка уже привыкла не обращать на это внимания.

— А вы как думаете? — хмыкнул Снейп, тоже смотря на причудливый танец черной — теперь действительно черной, а не блекло-серой, как раньше, — метки. Адель осторожно дотронулась пальчиком до нее и провела по всей длине. Ей не надо было объяснять, что значит движение метки: Волан-де-Морт крепчал и возвращал себе силы.

— А вы разве не чувствуете? — спросил Северус. Он оставил затею выглядеть принципиальным и циничным. Слишком большая усталость в нем накопилась. А это возобновившаяся ранним утром боль, почувствовать которую он боялся столько лет, совершенно выбила его из колеи.

— Чувствую, но не сильно. Я думала, это Дьявол... — задумчиво ответила Адель. — Такое со мной часто бывает. Но у меня метка никогда не двигалась. Совсем никогда,  — добавила она, продолжая легко гладить руку мужчины, прикасаясь к воспаленной коже лишь подушечками пальцев. Северус ссутулился и опустил голову. Волосы неровными прядями закрыли лицо.

— Тринадцать лет, — горестно прошептал он. — Тринадцать лет этого не было...

Гриффиндорка не узнавала своего профессора. Что-то будто переломилось в нем сегодня. Из взгляда исчезла та несгибаемость. Снейп как будто снял оболочку, обнажив душу. Истерзанную, едва живую... Кажется, Адель даже могла ощутить страх и смятение, что овладели им. Она осторожно гладила его руку, словно пытаясь успокоить и душевную, и физическую боль. Северус не протестовал и принимал ее незатейливую ласку с долей благодарности. Весь день промучился Северус с этой ненавистной отметиной. Весь день она никак не могла утихомириться и жгла ему руку. Зельевар выть готов был от отчаяния. В душе произошла невообразимая сумятица; там поселился страх. Он боялся, что ему придется заново пережить все те прелести членства в Пожирателях Смерти... Неужели Волан-де-Морт вновь вернется? Неужели придется снова присутствовать на его мерзких собраниях и наблюдать чудовищное насилие и пытки маглов? Северус не хотел больше повторения тех ужасов, не хотел играть в игры Темного Лорда. С него и Дамблдора все это время хватало. И если тогда! О! Тогда не было Поттера! Теперь же зельевару придется прикладывать вдвое больше усилий, чтобы не попасться в какую-нибудь западню, подстроенную Волан-де-Мортом. А может лучше попасться, чтоб долго не мучиться?

Все мысли Северуса нашли отражение на его лице. Адель, неотрывно следившая за ним, несколько испугалась. Он был бледен, как мел, и явно очень слаб не телом, но душой. Казалось, жизнь зельевару совершенно осточертела. Девушка его никогда таким не видела.

— Да что же это с вами, право? — невольно понизив голос до шепота, произнесла она и протянула руку, чтобы убрать черную прядь и лучше видеть печальное лицо мужчины. А у него на сердце было совсем плохо и тоскливо... Пусто. Метка как будто выжала из него все жизненные соки, оставив только сухую оболочку гнить под гнетом совести.

Повинуясь внезапному порыву, Северус сам подался вперед и, крепко прижав к себе Адель, уткнулся ей в плечо. Она замерла, не сразу поняв, что произошло. Не сон ли это? Не сошла она с ума? Но профессор так отчаянно искал у нее защиты от самого же себя, так явственно чувствовался накал его чувств, что не оставалось никаких сомнений в правдивости происходящего.

Северус невольно вздрогнул, когда Адель осторожно, словно боясь напугать, погладила его спину. Вот так лучше: спокойней и верней. И каждый удар сердца уже не отдается колющей болью. Адель ведь такая теплая и, кажется, надежная... Абсолютно другая. Северус почувствовал неимоверную, раздирающую тоску по Лили. По ее светлой улыбке, взгляду. Как же так вышло, что она ушла? Вот уже больше десятилетия задает он себе один и тот же вопрос и пытается понять, мог ли он изменить что-либо? Что он мог еще сделать, чтобы спасти ее?

— Болван, болван... Сам всю жизнь себе сломал, — проговорил Северус несвойственным ему, приглушенным голосом и только сильнее сжал девушку, как будто она была безмолвной мягкой игрушкой, которой можно доверить все проблемы и беды. Было очень больно осознавать, что одна-единственная глупость, исходившая из юношеского максимализма и наивности, разрушила будущее. Сейчас бы он, Северус, мог бы быть успешным ученым, зельеваром, иметь деньги, Лили Эванс, что взяла бы вскоре его фамилию. Но нет. Вместо всего этого Снейп за гроши работает в Хогвартсе и является никчемной пешкой Дамблдора, которой он распоряжается, как ему заблагорассудится. И он сам в этом виноват. Только он один. Этот поступок обошелся ему слишком дорого.

Сама Адель была совершенно сбита с толку, ошарашена. Девушке казалось невозможным, чтобы ее профессор Снейп, Гроза Подземелий мог так отчаянно жаться к ней, словно желая раствориться в ее теле. Она просто представить себе не могла зельевара таким... надломленным и изнуренным. Но он ведь тоже человек, и все человеческое не чуждо и ему. Неожиданная «весточка» от Волан-де-Морта переполнила его. У каждого есть предел, после которого тайны и чувства начинают выливаться наружу. А если не избавиться от них, то они непременно удушат и сломят душу, будут медленно отрывать от нее кусочки до тех пор, пока ничего не останется.

— Вот тоже скажете вздор, — ответила она, искренне сожалея Северусу и запутывая пальцы в его волосах и прикасаясь губами к отчего-то холодному лбу. — Жизнь вам не палочка какая-нибудь; ее сломать нельзя. Жизнь... ну как река, пожалуй. Она просто любит часто лихо изворачивать свое русло и преподносить неожиданности.

— Нет, нет, все равно неправильно, — проговорил Северус, пребывая в каком-то мороке. Он чуть поднял голову и едва-едва касаясь провел кончиком носа по шее девушки, глубоко вдохнув легкий аромат: что-то цветочное... 

— Но что бы изменилось, поступи вы иначе? — спросила она, прикрывая глаза и сцепляя руки в замок на спине зельевара. Она в какой-то мере наслаждалась его близостью.

Северус ответил не сразу. А когда на выдохе ответил, то Адель еле-еле сумела разобрать его слова:

— Она бы любила меня...

Что-то кольнуло девушку. В какую-то секунду ей захотелось отстраниться. Никакой женщине не понравится, когда мужчина, держа ее в своих объятиях, думает о другой. И уж тем более неприятно, когда он о ней говорит, и нет возможности что-либо сделать — ведь прав на этого мужчину у тебя нет.

Но Адель преодолела свое малодушие. Ее рука легла на затылок мужчины, словно он был малым ребенком, который разбил коленку. Гриффиндорка даже смогла снисходительно улыбнуться.

— И вы думаете, если бы вы не стали Пожирателем, она бы была с вами?

Девушка хитрила, довольствуясь общими вопросами, без всяких уточнений. Кто такая «она», ей не было известно. Но есть ли разница, кто та, что разочаровала когда-то Снейпа?

Он так и не ответил. Он не знал, что ответить. Если бы да кабы... Лили не с ним, и уже никогда не будет рядом. И нету смысла мусолить одно и то же из года в год.

— Вовсе не обязательно, что она бы полюбила вас, — тихо проговорила Адель, не дождавшись ответа. Ей очень хотелось отстранить Снейпа от его прошлой любви; лучше пусть он забудет о ней. Но волшебница никак не могла объяснить себе причины такого желания.

— При настоящей любви, когда любят прям всем сердцем, любят не за что-то, а вопреки, — продолжила Адель. — Она не должна была от вас отворачиваться...

Северус глубоко вздохнул и, проведя рукой вдоль позвоночника и по шее девушки, зарылся пальцами в ее волосы, привлекая ее ближе к себе. Губами он, кажется, чувствовал, пульсацию жилки на ее виске.

Конечно, конечно Северус давно понял, что Лили его никогда не любила. Но верить в это не хотелось. Может быть, еще в раннем детстве, когда ей было не с кем его сравнить, был у зельевара шанс на взаимность. Однако, когда они попали в Хогвартс, то тут все недостатки юного скрытного Северуса выплыли на поверхность: на фоне других он казался белой вороной, а то и просто был пустым местом. Его не приняли, он стал почти изгоем. А Лили, такая правильная и добрая, с каждым годом отдалялась от него, а под конец она уже не могла позволить себе общаться с юношей, который чрезмерно увлекся Темной магией и попал к Пожирателям Смерти. А если бы на месте Лили была Ансо? Как бы повела себя она?

Северус вдруг резко очнулся, вернулся к реальности. Лили была напрочь забыта. Припомнив об Адель, душа, испугавшись, спряталась обратно в свои чертоги и крепко-накрепко затворила двери. Он вспомнил, что рядом с ним сейчас вовсе не бездушное тело, а Адель. Снейп подумал, как, должно быть, он жалко выглядит в своем нытье. Но рядом с этой несносной гриффиндоркой он чувствует себя совсем юным, неопытным и, черт его побери, в самом деле слабым. И притом ничего не может с собой поделать. Адель столь странно влияла на него, с ней он становился как сам не свой: терял весь свой цинизм и холодность. Может, вся странность происходит из того, что она не обсмеивает, не отталкивает и не осуждает за слабость — наоборот, прижимает к груди и приласкивает, будто пытаясь разубедить его в своем горьком мнении, доказать, что он лучше, чем думает. И это только больше располагало сердце зельевара к наглой девчонке. Да и черт с тем, что она о нем подумает. Адель ведь не из тех, кто треплет языком, — она умеет сохранять все самое сокровенное. Огласки нечего страшиться.

Северус чуть отстранился — хотя не выпустил Адель из объятий — чтобы взглянуть на нее и, быть может, понять, что держит она на сердце. Она казалась печальной; тяжкие мысли, казалось, утащили ее куда-то в глубинки сознания.

— А вы? Вы бы?.. — вроде решился задать вопрос, что уже давно вертелся у него в мыслях, зельевар да и не закончил. Адель посмотрела на него, и по ее губам проскользнула грустная улыбка.

— Если бы любила, не отвернулась бы, — прошептала она. — Убедила бы одуматься, а если бы не вышло... Просто поддерживала бы.

Она снова с робостью глянула в глаза мужчине, в черном омуте которых плясали яркие отблески свечей. Он тоже вглядывался в ее лицо, как будто пытаясь считать с него какие-то сердечные тайны или стараясь открыть что-то новое. Половину ее личика освещал свет свечи, волосы переливались и даже где-то отливали медью. Ну а другая половина оставалась в тени, и тут волосы были темно-каштановыми, а серый глаз терялся и блеск его утопал в темноте.

И все-таки, подумал Северус, разгадать целиком Адель у него не получится. Она всегда предстает перед ним решительно иной. Но в этом и была какая-то особая прелесть — прелесть знать, что только ты один можешь видеть Адель нежной и ранимой, совсем добросердечной; что только близ тебя она открывается по-настоящему. И хотелось, чтобы эта правдивость, эта искренность остались на подольше, чтобы девушка еще долго оставалась в кольце сильных рук.

Это кажется невероятным, но во взгляде Адель Северус не видел жалости к своей персоне. В который раз уже, оказываясь в подобном положении, девушка его вроде бы нисколько и не жалеет, а вроде бы — как будто и искренне сочувствует...  Нет, все же это очень хорошо, когда есть кому доверить хоть часть своей души. А если этот кто-то пропадет, отвернется?.. Но Адель не за что его хулить, да и не будет она... Или же есть за что? Или же будет?

Адель, в конце концов, смешалась под пытливым и прямо-таки рентгеновским взглядом профессора. Она уже желала отвести свой взор, когда Снейп легко прикоснулся к ее подбородку, заставляя девушку посмотреть на него. С потаенным неясным страхом он тихо попросил:

— Ансо, пообещайте мне, что не будете сильно распекать меня, когда узнаете о моем прошлом...  А вы о нем непременно когда-нибудь узнаете, скорее всего, без моего ведома.

Адель не сразу сообразила, чего это хочет Снейп. А когда поняла, то мягко улыбнулась.

— Ну как я могу вас за что-то порицать? — тепло проговорила она. — Я же тоже далеко не безгрешна. И к тому же, какая разница, что с вами было в прошлом? Кто вы в настоящем — вот что главное. А сейчас вы по-моему, совсем другой человек. Хотя я не могу об этом судить...

Снейп слегка склонил голову набок. Через несколько мгновений, вырвавшись из дум, он тотчас отдернул руку, которая слишком смело скользнула по щеке девушки. Она совсем смутилась и сначала пробормотала что-то совсем непонятное, лишь бы разорвать тяжелую тишину, а потом уж более четко, хотя и очень тихо предложила:

— Давайте я вам чаю сделаю? Легче станет и, может быть, вы сможете уснуть.

Снейп только безмолвно кивнул. Ему самому было неловко. Хотя нерешительность девушки сглаживала его собственную робость. Он медленно опустил руки, освобождая Адель из их плена. Она с чрезвычайной поспешностью встала и скрылась в кухне.

Снейп провел рукой по лбу, словно желая стереть неприятные  мысли, и машинально потер метку. А она уже не так сильно болела. Только бы успокоилась насовсем...

— Вот, держите.

Адель, возвратившись, протянула мужчине чашку с ароматным чаем. А он не сказал ни слова в благодарность.

— Я, наверное, пойду спать, — проговорила девушка и, не глядя на Снейпа, выскользнула из гостиной, чтобы спрятаться в своей комнате и разобраться в себе и своих чувствах.

Комментарий к Глава 51. Черная метка дает о себе знать

    От распространенного французского имени «Жак». Жаки — обобщенное название французов (так же, как «Иваны» для России). Такое название появилось во время Жакерии — крестьянского восстания во Франции в XIV веке.