Куколка

Чёрная "Бмв" Валеры мягко катила по разбитым московским улицам. Я сидела, стиснув зубы, глядя в окно на мелькающие фонари. Валера молчал за рулём, только пальцы его время от времени сжимались на руле покрепче. 

— Ты уверена, что хочешь туда сейчас? — наконец спросил он, бросая взгляд на мой живот. 

— Он должен узнать это от меня лично, — ответила я, гладя пальцами подушку, которую подсунула под поясницу. 

Мы подъехали к бару. Даже ночью здесь было шумно. Ворон сидел в своём кабинете, раскладывая пасьянс, когда мы вошли. Его глаза скользнули от моего живота к Валере, потом снова ко мне. 

— Ну что, принцесса, пришла попрощаться?

Я кивнула. 

— Я больше не смогу... работать.

Ворон усмехнулся, откинулся в кресле: 

— Да уж, поздновато спохватилась.

Валера сделал шаг вперёд, но я резко схватила его за рукав. 

— Это мой разговор.

Ворон наблюдал за нами с каким-то странным, почти отцовским выражением. Потом потянулся к сейфу, достал толстый конверт. 

— Держи. Расчёт.

Я взяла конверт, не глядя. 

— Спасибо.

— Не за что. - Он закурил, выпустил дым колечком. — Если что — звони. Ты знаешь номер.

Я кивнула, развернулась к двери. 

— И, принцесса... — Ворон добавил уже мне вслед, — роди здорового. А то обидишь старика.

Я улыбнулась.

Как только дверь машины захлопнулась, я набросилась на Валеру, не в силах сдерживать обиду.

— Ты вообще понимаешь, через что я прошла?! Два месяца одна! Врачи, анализы, токсикоз, а ты... ты даже не позвонил!

Он не отводил взгляд с дороги, но челюсть его напряглась. 

— Я знаю.

— Нет, не знаешь! — голос дрогнул. — Я думала, ты никогда не узнаешь про него! Что он вырастет без отца, как...

Я вдруг замолчала, сжала кулаки. 

Валера резко свернул на обочину, заглушил двигатель. Повернулся ко мне. 

— Дальше.

— Что?

— Кричи. Бей. Рви. Я заслужил.

Его глаза горели. 

Я замерла. Потом вдруг разрыдалась. 

— Я так тебя ненавижу...

Он потянулся, осторожно обнял, прижал к себе. 

— Я знаю.

Я уткнулась лицом в его плечо. Он пахнул тем же одеколоном, что и тогда... 

— Но когда мы приедем домой... — я выдохнула, уже слабея. 

— Знаю, — он усмехнулся. — Устроишь мне ад.

— Настоящий.

— Я жду. 

Он завёл машину. 

А я, прикрыв глаза, думала о том, что этот "ад", наверное, будет самым счастливым временем в его жизни. 

***

Казань, поздний вечер

Я замерла на пороге, вцепившись в дверной косяк.

Комната была точно такой же. Мои журналы "Работница" аккуратной стопкой на тумбочке. Фотография нас с Валерой возле подвала — всё ещё в той же рамочке с цветочками. Даже моя любимая кружка с котом стояла на своём месте, будто ждала, когда я вернусь и налью в неё вечерний чай.

— Ты... — голос предательски дрогнул. Я обернулась к Валере, который стоял позади, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Ты что, ничего не выкинул?!

Он потупил взгляд, почесал затылок:

— Наташа тогда хотела забрать... но я не дал.

— А это?! — я ткнула пальцем в новый свитер, висевший на спинке стула. Тот самый, который я забыла в стирке перед отъездом.

— Испортился... пришлось купить такой же.

— Брешь! — я швырнула сумку на пол (осторожно, чтобы не задеть живот), — Ты его специально искал, да?!

Валера вдруг опустился на колени передо мной. Его руки осторожно обхватили мои бёдра, а лицо прижалось к округлившемуся животу.

— Каждый день... — его голос звучал приглушённо, — я просыпался и думал — вот сегодня она вернётся. И всё должно быть... как прежде.

Я хотела рассердиться. Хотела швырнуть в него подушку, кричать, что так просто ничего не закончится.

Но вместо этого...

Хлоп.

Прямо по его спине.

— Идиот! — ещё хлоп. — Я два месяца!... — ещё.

Валера даже не шелохнулся, только крепче прижался к моему животу.

А потом...

Потом я просто рухнула на него сверху, обхватила его голову руками и разревелась:

— Ты... ты... — всхлип, — купил точно такую же помаду в моей косметичке! Я видела!

Он рассмеялся. Смеялся, лёжа подо мной на полу, а я била его кулаками по плечам и рыдала в его волосы.

— Гормоны... — сквозь слёзы буркнула я.

— Знаю, — он перевернулся, осторожно усадив меня себе на колени. — Но это мои гормоны. Мои слёзы. Моя дура.

Я фыркнула, вытирая лицо его рубашкой:

— Ещё раз, ты, сделаешь выводы, не поговорив со мной — закопаю там, где не найдут.

Он поцеловал мои опухшие от слёз веки:

— Справедливо.

И в этот момент малыш толкнулся так сильно, что аж Валера почувствовал.

— Ой! — он отпрянул, глаза круглые. — Это что, он...?

Я сквозь сопли улыбнулась:

— Он говорит: "Пап, ты идиот".

Валера прижал ладонь к животу, и его лицо вдруг стало таким... детским.

— Простите меня, — прошептал он. — Оба.

Я потянулась к нему.

Потому что иногда "ад" — это просто тёплая квартирка, где на полу валяются подушки, в кружке остывает чай, а твой дурак крепко держит тебя за руку, боясь, что ты снова исчезнешь.

***

Я буквально тащила Валеру за руку по длинному коридору поликлиники, его пальцы то и дело сжимались на моих — то ли от волнения, то ли от того, что он боялся потерять меня в этой толпе беременных женщин и вечно спешащих медсестер. 

— Ты уверена, что нам нужно было приходить так рано? — он зевнул, поправляя смятую рубашку (я разбудила его в шесть утра, не дав даже толком проснуться). 

— А то! — я ткнула его в бок. — Хочешь, чтобы нам опять не хватило талонов на анализы? Или чтобы последний "Ундевит" разобрали?

Он вздохнул, но смирился. 

— Фамилия? — устало спросила женщина за окошком, даже не поднимая глаз. 

— Вишневская, — ответила я. 

— А вы кто? — она наконец взглянула на Валеру, который стоял рядом, держа мою карточку, как какой-то важный документ. 

— Я... муж, — он вытянулся, как на построении. 

Регистраторша фыркнула, протягивая нам талончики: 

— Редко вас, мужей, тут видим. Кабинет 34, очередь налево.

Мы сели на жесткую скамейку среди десятка женщин. Некоторые сидели с матерями, некоторые — одни. Но только у меня рядом гордо восседал Валера, с серьезным видом изучающий мою обменную карту, как будто там были чертежи секретного объекта. 

— Ты вообще что-то понимаешь? — я похихикала, глядя, как он хмурится на какие-то цифры. 

— Ну... тут написано "анализы", а тут "норма", — он показал пальцем. — Значит, все хорошо?

— Гениально, — закатила глаза я, но внутри что-то теплое защемило. 

Шепотки начались почти сразу. 

— Смотри-ка, мужа притащила... 
— Молодой еще, погоди, сбежит при первых пеленках...
— А живот-то у нее маленький, наверное плохо ест...
— Да и колец то нет...

Я сжала Валеру за руку. 

— Не обращай внимания, — прошептал он, но его глаза уже метали молнии в сторону особо разговорчивых бабулек. 

— Папочка, проходите! — позвала нас медсестра. 

Валера аж подпрыгнул от неожиданности. 

— Мне... мне можно?

— Ну вы же муж?

Он вошел, как в святая святых, осторожно присаживаясь на стул рядом. Когда на экране появилось изображение, он замер, словно боялся дышать. 

— Вот видите, — врач улыбнулась, — ручки, ножки. Все на месте. И сердцебиение хорошее.

— Оно... оно двигается! — Валера ахнул, увидев, как малыш переворачивается. 

— Он, — поправила я. — У нас мальчик.

Валера вдруг резко вытер глаза рукавом. 

— Что, дурак, плачешь? — я толкнула его локтем и ехидно хихикала, прям как гиена.

— Нет, это... пыль, — он фыркнул, но рука его не отпускала мою ни на секунду. 

Мы вышли из поликлиники уже к обеду, уставшие, но странно счастливые. Валера нес пакет с баночками анализов, как драгоценный груз. 

— Ну что, папаша, — я толкнула его плечом, — теперь понял, что тебя ждет?

Он остановился, повернулся ко мне, и вдруг — совершенно неожиданно — крепко обнял прямо на улице. 

— Я понял, что это лучшее, что могло со мной случиться.

И знаете что? 

Несмотря на все обиды, все слезы и эти дурацкие гормоны... 

Я ему поверила. 
Потому что любила его... и нашего Марка.