Глава 13: Беги, Морган
Айзек бы никогда не признался, что главный его страх – огонь. Боязнь молодого человека связывалась с воспоминаниями из далёкого прошлого, когда он, будучи совсем юным, оказался в объятиях смертоносного пожара. Пожара, впоследствии отнявшего у Айзека близких и единственную надежду на спокойное существование.
Жизнь Айзека давно поменялась до неузнаваемости. Молодой человек толком не помнил, когда судьба свела его с мистером Сереми. Казалось, мрачный мужчина искренне хотел помочь маленькому Айзеку. Но это утверждение оказалось ошибочным.
Сидя в своей комнатушке, старший из сыновей Сереми не сводил глаз с горящего фитиля. Свеча, одиноко догорающая в полумраке тихой комнаты, заворожила Айзека и переняла всё его внимание. Уже который час он чувствовал себя странно или, если быть точнее, вовсе ничего не чувствовал. Только лёгкое покалывание в груди, внутри которого томилось в тревоге сердце. Оно, как и сам Айзек, помнило, зачем он здесь оказался.
Тяжёлые шаги за дверью заставили Айзека задержать дыхание. Молодой человек знал, что даже в позднюю ночь его покровитель нанесёт ему визит. Что он потребует объяснений того, что должно было произойти, и что произошло на самом деле.
Мистер Сереми появился в комнате бесшумно. Так незаметно, что любой другой человек запросто не заметил бы его, но не Айзек. Парень поднял голову и встретил взгляд, полный убийственного безразличия. Холодного, страшного равнодушия, которым Айзека воспитывали с тех самых пор, когда он перешёл под контроль совершенно незнакомого, но якобы представившегося далёким родственником, мужчины. В настоящий момент намеченные мистером Сереми цели не сопоставлялись с действительностью уже не первый месяц, что угнетало всё прибывшее французское семейство в Сейлем.
— Я признателен тому, что ты не спишь, — с порога начал мистер Сереми недрогнувшим голосом. — Уже выучил, что я прихожу поздно.
— Я не смог этого сделать, — мгновенно и смело перебил его Айзек, устремив холодный и вместе с тем презрительный взор в своего покровителя.
Мистер Сереми расположился на одиноком стуле напротив кровати, поверх которой неподвижно сидел Айзек. Мужчины смотрели друг на друга прямо. Без единой эмоции, лишних слов, они внутренне питали друг другу ненависть равной тому тяжёлому молчанию, что возникало каждый раз при их, скорее, деловых переговорах, нежели дружеских беседах. Айзек готовился выслушать всё, что мог сказать ему покровитель, но мужчина напротив него словно бы нарочно выдерживал строгое, давящее на подопечного, молчание. Тогда парень переступил через себя и объяснился:
— Я не смог этого сделать, потому что это выше моих сил. Это выше моих моральных и жизненных ценностей, это не вписывается ни в какие рамки. Я не смог сделать это, потому что...
— Потому что ты узнал эту девушку, верно? — мистер Сереми не предполагал, а утверждал. — Потому что ты узнал её и пожалел. Ведь она показалась тебе хорошей, доброй, наивной... — он поднялся со стула и подошёл к Айзеку ближе, останавливаясь над ним и возвышаясь. Одна его фигура источала серьёзную угрозу. Старший из сыновей Сереми замер и вместе с тем напрягся, готовый в любую минуту принять удар. Но вместо этого получил лишь лёгкое похлопывание по плечу. — Я понимаю тебя, мальчик. Тебе сложно выполнить то, что было предначертано изначально. Но в скором времени ты убедишься, кто такая Розалин Морган. Что она далеко не святая, как ты думаешь. И ты сам придёшь к тому, что должен был сделать изначально. Ты всё равно придёшь к этому...
Мистер Сереми отпустил Айзека и направился на выход из комнаты. Айзек же не двигался, будто превратившись в лёд, закаменев изнутри. Ему было гадко, дурно и неспокойно от одной мысли, что он не сможет изменить свой рок... или не найдёт сил преодолеть самого себя.
— До окончания зимы осталось три месяца. Это и есть время, отведённое тебе. До момента, когда зацветёт вереск... — и вскоре мистер Сереми покинул небольшую, тёмную комнатушку и оставил Айзека с душераздирающим осознанием: у него осталось три месяца...
***
«Прости меня, Господь. Прости меня за все мои грехи: бывшие, настоящие и будущие. Прости, что я стала обращаться к Тебе реже. Прости, что забываю о Твоём прощении...»
Роза смотрела на распятого Христа, расположенного по центру главной стены церкви. Фитили свечей неспокойно плясали, а из окон лился холодный свет зимнего утра. Святое место словно бы впитало все оттенки всепрощения, о котором молилась Роза Господу.
«Я солгала, Господь», — её глаза, янтарный блеск которых никогда прежде не тлел, вдруг потухли, погасли страстью к жизни, впитывая серость взамен. Роза выглядела плохо: последние дни прошли в беспамятстве, апатии и усталости. Девушка не понимала причин своего упавшего настроя, но сама того не ведая, просила прощения за содеянное: — «Солгала не только ближнему, Тебе, но и себе. И если я вымолю Твоё прощение, то смогу ли простить себя? Сможет ли... простить меня он?»
Она думала об Айзеке. Уже который день, шедший следом после того, в миг перевернувшего её маленький, спокойный мирок своим ураганом, девушка не находила себе покоя. Мысли не покидал образ молодого человека, а слова его будто бы замертво запечатлелись в памяти в купе с его глазами, прозрачно-голубыми как кристальная вода. Его глазами, обращёнными к ней в надежде найти понимания, которого Айзек не получил.
Он заслуживал его, точно, как и любой другой человек, раскрывающий свою душу. Роза знала, что Айзек не из тех, кто открывался каждому встречному. Далеко нет. Молодой человек, с виду всегда серьёзный и закрытый, не шёл на общение с той лёгкостью, с каким шли остальные, включая его собственных братьев. Как и не шла Роза.
Девушка видела в нём своё отражение. Словно разум, закладывающий поведение и манеры, воздвигал ментальную перегородку от мира всего, не нуждаясь в чужом совете, потому что не находя его заведомо. И этот разум у них был один на двоих, совершенно чужих, едва знакомых друг другу людях. Только нашедшие друг друга в идентичных мыслях, они открывали часть себя, но сразу прятали за маской неприступности.
Айзек оказался смелее Розы, первым сделав шаг навстречу. Шаг, который она мгновенно стёрла, испугавшись сближения подобно огню.
«Но я не боюсь огня», — вершил разум, пока взгляд вновь останавливался на распятом Иисусе. Роза, внешне холодная и мрачная, словно бы загорелась от вспыхнувшей искры надежды изнутри: — «Никогда не боялась обжечься. И не должна бояться обжечься... о чувства?» — глаза заслезились, но она быстро смахнула сорвавшуюся влагу с длинных ресниц. – «Не должна...».
***
На улице стоял жгучий мороз. Ранее зима не щадила жителей Сейлема, превращая деревья в голые ледышки, а дороги и тропы в скользкие повороты. Видимый глазу горизонт стёрся, изменяя пейзаж в бесконечную, неотделимую белизну. И только неподалёку от поместья семейства Морган нетронутыми деталями общей картины являлись кусты роз, чьи шипы навсегда оставались горделиво колючими.
Роза вернулась домой сразу же после посещения церкви. Помолившись Господу, попросив у него искупления всех своих грехов, она не ощущала былой лёгкости. И её лицо, всё такое же молодое и миловидное, стало блеклым в точности как небо за окном, слившиеся с горизонтом. И проявиться живости не помог даже чай с излюбленной ягодой вишни за семейным завтраком.
— Как ваши дела, Мистер Берроуз? Как ваша поездка в город? — Грета, как ни странно, не скрывала своего воодушевлённого духа ранним утром.
Мистер Берроуз, как всегда прежде, оставался задумчивым во время чтения. Вместо чашки горячего чая с утра в его руках по традиции была книга, историю которой мужчина наверняка поведает своей ученице, по обыкновению интересующейся тем, что изучал без её участия преподаватель.
— Всё в порядке, миссис Морган, — отозвался немногословно Адам.
— Вы не промокли? После обеда был дождь вместо снега, — будто специально пыталась разговорить преподавателя мачеха.
Мистер Берроуз едва вскинул голову и неоднозначно посмотрел в сторону женщины, незаурядным движением поправив сползавшую с переносицы серебряную оправу очков. А после вновь вернулся к чтению, внешне сохраняя отчётливо выраженную непоколебимость вынужденными и явно лишними вопросами, желания отвечать на которые у него не было.
— Нет. В обед я не находился на улице, — так же коротко озвучил мужчина.
Оставив попытки разговорить мистера Берроуза, Грета вернулась к завтраку. Но вскоре её неожиданно ставший общительным нрав обратился в сторону Роберта. Однако, попытки завести беседу с супругом тоже оказались проигрышными – отец Розы находился в утренней полудрёме. Тогда, прибывавшая в своих раздумьях о мирском пути человека, Роза была прервана во внутренней рефлексии напором мачехи извне.
— Ты так и не рассказала, как провела вечер семьёй Одли дни назад, — Роза едва взглянула на Грету, а после уставшим взором осмотрела чашку чая в своих поледеневших ладонях.
— Было хорошо, — сухо отозвалась она, забыв упомянуть всю ту правду, что терзала её сердце беспрерывно в течение всех этих недолгих дней. Не сказав, как она тревожилась, сидя перед предметом своего воздыхания. Как хотела уйти, когда не получала необходимого как воздух внимания с его стороны. И как еле сдерживала слёзы, слыша признание в чувствах с его уст. Только с горечью во рту вспомнила просьбу главы семейства Одли и обратилась к отцу в миг осипшим, болезненным голосом: — Пап, Джонатан Одли просил передать, что ждёт тебя в гостях, — будто проснувшись ото сна, отец отнял взгляд от газеты и, улыбнувшись, посмотрел на дочь.
— Спасибо, милая. Я обязательно к нему зайду, — и Роза едва улыбнулась в ответ за последние два дня.
Впрочем, всё шло своим чередом, и занятия, всё также бывшие в каждодневном расписании Розы неотъемлемой частью, наступили сразу после завтрака. Девушка старалась вникать в слова мистера Берроуза, понимать его речь и подчёркивать для себя всё новое и важное. Но её стремление к учёбе прервалось, когда внимание обратилось к холодной погоде за окном, а мистер Берроуз, в свою очередь, так неожиданно для неё отметил:
— Я вижу, вы не настроены на занятия сегодня, Розалина.
Девушка мгновенно вернула к нему взгляд, потерянный и виноватый. Растерянность охватила её на секунды, но после вновь вернулось это странное, не поддающееся никакому логичному объяснению колючее равнодушие, вытеснившее все остальные чувства.
— Простите, мистер Берроуз, — только смогла вымолвить она, больше не смея смотреть в сторону незаурядного, но ставшего во мгновения занимательным, окна.
— Не извиняйтесь, Розалина. Я вижу, с вами что-то не так... — девушка не сразу обратила внимание, когда мужчина оказался около её стола и так близко к самой Розе, что дыхание поневоле затерялось и бесследно пропало. Она подняла голову и встретила любопытство преподавателя, смешанное с едва уловимыми нотками грусти и сочувствия. — Вас явно что-то беспокоит. Вы расскажете мне?
— Думаю, не стоит путать вас своими невзгодами, — и смущенно спрятала дрожащий взор медовых глаз в сторону от заинтересованности мужчины. Адам же не спешил ей уступать:
— Поверьте, Розалин, мои мысли спутаны подавно. Вы лишь подарите мне новый приток свежего воздуха, — с улыбкой заверил мужчина, а после нескольких секунд, когда Роза упорно не желала поддерживать беседу, со всей серьёзностью добавил: — Вы можете верить мне, Розалина.
— Я плохо сплю и сильно устаю, — что-то необъяснимое надломилось в девушке, и она открыла свою проблему мужчине: — Еда не вызывает у меня аппетита, и настроение моё стало хуже, — поспешно и несколько тревожно решилась объясниться Роза. А после замолчала, допустив мысль о сказанном лишнем, и мгновенно прогнав её, вновь возвела упрямый носик вверх и озадаченно спросила у преподавателя: — Как думаете, что со мной случилось?
Адам готов был сказать, что все признаки неважного вида и расстройства девушки сводились к появлению неразделённой влюблённости. «Так часто бывает, Розалин», — он смотрел на юную мисс прямо, глубоко внутри любуясь её искренности, скучая по яркости взора и досадливо раздумывая: — «Мы не всегда получаем желаемое сразу. Но возможно, тернии наших путей сойдутся воедино, чтобы позволить взглянуть друг на друга по-новому...». Но явно не желая поднимать подобные темы с ученицей или же по иной, более веской для него причине, мужчина через время предложил:
— Я нашёл ещё одну книгу в своей библиотеке. Сборник необычных сказаний. Сейлемских... — Розалин посмотрела на мистера Берроуза несколько недоумённо, но вместе с тем загорелась ведомым ранее интересом. Ей уже приходилось читать сказки, переданные преподавателем, во внеучебном процессе. А после она с уверенностью говорила Адаму, что это лучшие сказки, которые ей приходилось читать. И Адам, зная это сам, лишь улыбался тогда порывам детской радости своей ученицы, а теперь предлагал новые по иной причине: — Думаю, они смогут отвлечь вас от хандры.
— Вы дадите мне их прочитать? — Роза смотрела на мистера Берроуза как на последнюю надежду спастись своих нескончаемых, медленно съедающих изнутри мыслей и воспоминаний, в которых из раза в раз повторялись болезненные слова и вырисовывались голубые, как лёд, глаза.
— Иначе бы не стал предлагать. Ибо история Сейлема в сказках в своё время заставила и меня взглянуть на мир по-новому...
Мистер Берроуз в своём предложении забыл упомянуть только одно: что сейлемские сказки были о ведьмах и охотниках на ведьм...
Выходные наступили быстро, и Роза пустилась в чтение со всей головой. Она нырнула в загадочный, неизведанный ранее мир, окунулась в тайны, которые всегда казались спрятанными в глубине, что было неверно – они были совсем на поверхности, перед глазами чуть ли не каждый день. И Розе предстояло познать многие тайны под пеленой сказок...
Тихий городок Сейлем, имевший мистическую историю, начинал свой рассказ...
«Деревня Сейлем была одним из первых поселений, основанных пуританами из числа английских переселенцев. Деревня начала своё существование в тысяча шестьсот двадцать шестом году. Позже рядом с ней появился сам город, называемым Сейлемом по наше время. Известный сейлемский процесс проходил в городе Сейлем, но зачинщицы этого процесса проживали в деревне. В настоящее время деревня стала пригородом города Сейлем и носит название Данверс.
Расправы над ведьмами происходили в периоде с тысяча шестьсот девяносто второй по тысяча шестьсот девяносто третий годы. В деревне Сейлем обосновались не только пуританские переселенцы, но и беженцы из других западноевропейских стран. История ведьм не начинается в Сейлеме – она берёт своё начало во всём мире, в древности. Когда в жизнь обывателей вошла магия, после ставшая запрещённой, но и с того момента неотъемлемой частью ведьм.
Ведьмы считались порождениями зла. Душа их была продана дьяволу, которому они служили верностью. Ведьм ненавидели и боялись, их презирали и хотели уничтожить. Но немногие из людей знали, что ведьмы могут помочь им, а не делать зло специально.
Сказания толкуют нам о том, что ведьмы постоянно находились в бегах. Многие из них покидали Сейлем, чтобы остаться в живых. Они защищали свои семьи, своих друзей и своих близких. Они спасались от охотников.
Вечная борьба жизни и смерти равна вечной борьбе ведьм и охотников на ведьм.
Охотники появились ещё в средние века, когда зародилось колдовское зло. Это были полицейские, которые по приказам королей отыскивали еретиков, убийц, отравителей, прислужников дьявола, то есть тех самых ведьм, соединявших в себе все неверные черты. Но после охотники несильно стали отличаться от самих ведьм, обладая нечеловеческой силой, невообразимой скоростью и пугающей ловкостью.
Ведьмы бежали, но им некуда было скрыться. Охотники гнались за ними, словно хищники за добычей. И однажды ведьмы дали отпор своим извечным врагам. Они отравили охотников, разослав по их телам яд.
Яд, что впоследствии сделал злодеев сильнее. Ведьмы сделали несравнимые ни с чем оружия для убийств из своих извечных врагов. Немногие охотники пережили отравление. Колдовство унесло жизни многих. И появление нового вида охотников послужило разделению ведьм на два лагеря.
Первые ведьмы покровительствовали природе и её стихиям. Вода, огонь, земля, воздух — всё это сочеталось в первых ведьмах. Они помогали человеческом року преодолевать все тяжести и невзгоды. Лечили людей, исцеляли силы природы. Исцелялись сами.
Вторые ведьмы покровительствовали злым духам, прислуживали дьяволу. Они проклинали человеческий род, желая уничтожить его. И они были сильнее первых ведьм.
Охотники искали и первых, и вторых, считая вмешательство колдовства в жизнь людей инородным, неправильным и лишним. Тем, что нужно уничтожить, тем, что недостойно жизни. Извечная борьба ведьм и охотников перешла к новой истории сейлемских сказаний.
Когда выяснилось, что обе стороны ведьм имеют одну цель, злые ведьмы нашли общий язык с охотниками. Был заключён договор. Они смогли объединиться со своими вечными врагами и настроить охотников против первых ведьм.
И злые ведьмы создали новый вид яда, при котором охотники сразу определяли свою будущую первую ведьму. Свою цель. Свою судьбу.
Так, каждому охотнику предопределялась своя ведьма. Их связывала невидимая нить, путающая их мысли и чувства. Им хотелось доверять друг другу, и необъяснимая искренность раскрывала ведьму перед охотником. Раскрывала для того, чтобы он уничтожил чрево зла в её лике.
Ведьмы с лёгкостью опознают охотников в обществе. Охотников выдаёт острый взгляд, хитрость, выраженная либо излишней молчаливостью, либо чрезмерной разговорчивостью. Ловкость рук, холод голоса, строгость поведения, ведь охотники помнят, что служат на благо человеческому роду, лишая его колдовского вмешательства.
И яд, что течёт в жилах охотника, выдаёт его истинный образ. Мрачность, впитавшая в себя озлобленную темноту, располагается в лице охотника, когда ведьма находится совсем рядом. Яд в его крови не позволяет ему мыслить трезво – он жаждет смерти ведьмы. Клинки всегда наготове, а отравление побуждает охотника действовать незаметно, но быстро...»
Туманный разум медленно угасал, слабел под влиянием тишины и покоя. Роза вчитывалась внимательно, мысленно представляя неизведанный мир Сейлема. Сказочного, загадочного Сейлема и переносясь туда наяву...
Веки, прикрывшиеся в сладостной истоме подкрадывающегося сна, тяжелели от фантастичных представлений написанного. Где-то на задворках сознания лилась мелодия, казавшейся Розе такой родной, такой памятной, что она заучила её слова наизусть. Только слышалась она веселее, задорнее и быстрее, словно бы шкатулка, предварительно раскрытая и одиноко стоявшая на письменном столе девушки, самостоятельно поменяла свой внутренний механизм, воспевая ту же песню, но значительно иначе:
Oh, oh, oh... fertur ardeat nobis...
Oh, oh, oh... fertur ardeat nobis...
Роза чувствовала, как её тело постепенно проникалось нарастающим ритмом. Как руки её, не контролируемые ею, потянулись куда-то вперёд, а ступни сделали первый шаг навстречу неизвестному, яркому и радостному. Где-то там, далеко в темноте дремоты, слышался смех наравне с той же мелодией, воспеваемой множественными голосами:
Oh, oh, oh... fertur ardeat nobis...
Oh, oh, oh... fertur ardeat nobis...
Каждый импульс в теле горел. Роза не испытывала ранее ничего подобного: девушку будто повело в сторону, а после снова вперёд, и так быстро, что дух захватывало. Она ощущала на своей талии чьи-то руки, тёплые и крепкие, а голоса казались настолько реальными, что юная мисс удивлённо распахнула глаза.
— Танцуй с нами, Розалина! – услышала она обращение женского, ласкового голоса и забыла о дыхании, когда светлое, незнакомое ей помещение предстало взору вместе с размытыми фигурами людей.
Их было так много, и все они смеялись, воодушевлённо выкрикивали имя девушки, будто она явилась к ним значимым гостем. Песня продолжала свой отрывок, пока некто вёл Розу в танце, по задорности и быстроте равном тому настроению, что жило среди этих странных людей.
«Кто они?» — подумала Роза, с удивлением осматриваюсь вокруг. Её пленил незнакомый мир, забрал свои в объятия подобно родному дому. Словно её место было здесь всегда.
Девушка вновь посмотрела на человека, что вынуждал её танцевать вместе с ним. Она не могла различить его лицо, такое нечёткое и призрачное, будто ненастоящее, оно отдалённо напоминало светловолосого Адама, преподавателя Розы. И только девушка хотела спросить его, где они оказались, как вдруг её перехватила другая пара рук.
— Вы не подскажете, что это за место? — но ей не ответили, даже когда она попыталась задать свой вопрос, канувшем в громкой музыке.
Песня лилась и лилась, словно заевшая пластинка. Перед глазами кружился мир, необыкновенный и странный, и Роза медленно растворялась в танце, забывая о том, кто она такая.
А когда раскрыла глаза перед ней оказался лес, простиравшийся своими далями за горизонт. Мрачные кроны деревьев слегка покачивались от дуновения ветра, завывающего жалобным стоном. Мгновенно затихла музыка, исчезли танцы и люди, смеющийся вокруг. И Роза оказалась одна среди бесконечного леса.
Время года сложно было различить. Это была не зима, не лето, не весна и не осень. Холод закружил колючими объятиями, молочный туман простирался густой полосой вдоль невидимой тропы под ногами. Лучи солнца пробивались сквозь чащу леса и касались лица девушки, замершей посреди природного покоя.
Роза не поспевала следить за быстрыми пространственными перемещениями. Ещё секунду назад слухом владела знакомая мелодия, а теперь мертвенная тишь давила на ушные перепонки с силой. Девушка потерянно огляделась вокруг, ища в испуганности хотя бы намёк на живую душу. Но ни единого оклика, ни шороха, ни движения не последовало – она осталась посреди зелёного леса одна.
Ноги повели её по проложенной тропе. На миг почудилось, что она бывала здесь ранее. Только бежала, забывая о реальности, сломя голову и так, что ветер свистел в ушах. Что волосы развевались от её бега, а сердце выпрыгивало из груди.
Сердце по непонятной причине и сейчас сумасшедше колотилось о рёбра. Роза ощущала неведомый ей ранее страх. Животный, практически оцепеневающий тело страх. Каждая частица тела нагревалась, будто обжигалось о невидимый огонь.
Она шла и в то же время стояла на месте: дерево впереди не приближалось к ней, пока совершался шаг за шагом. Сначала недоумение пробуждалось в Розалин вопросами, а после неподвижный мир обратился внутри девушки паникой. «Я в ловушке...» — вспыхнула ошалелая мысль среди рассеянности рассудка.
Оглянулась: никого. Вновь посмотрела перед собой, а в глазах вдруг резко потемнело. Но вовсе не из-за того, чтобы переместиться в иной мир... Солнце спряталось за мрачными тучами, погружая лесную чащу в темноту.
В груди раздался панический вой: «Здесь кто-то есть!». И шорох, раздавшийся позади Розалин, подтвердил её опасения.
Девушка хотела идти, но не могла, словно ноги приросли к земле, замертво запутались в корнях растений. Внутренний голос молил бежать, спасаться, чтобы выжить. Незнакомые ранее инстинкты превращали Розу в маленького, беззащитного зверька, брошенного на произвол судьбы.
«Пока я боюсь — не могу идти. Здесь никого нет... мне ничего не грозит», — заверив себя, Морган взывала к растраченной решимости, и вдруг сделала шаг. Один шаг.
И замерла, ощутив затылком нечто холодное, через секунду дошедшее осознанием: к её голове приставлен ствол огнестрельного оружия.
— Беги.
И она побежала.
Сломя голову, теряя остатки здравого разума, Роза побежала вперёд, и на этот раз окружившему её в ловушку лесу приходилось догонять девушку. Неслась мимо деревьев, боясь только одного — смерти. Не чувствовала ног, рук, головы, забыла о дыхании, отнявшееся во мгновения. Розалин никогда не было так страшно, дурно и больно, потому что преследователь не отставал от неё ни на шаг.
Она на секунду оглянулась через плечо, чтобы увидеть его, стремящегося точно за её головой. Он жаждал не догнать её – он жаждал её смерти. И Роза закрепила в подсознании эту кошмарную мысль, когда на весь лес прозвучал оглушающий выстрел.
— Беги, Морган!!! – взревел не своим голосом её персональный убийца.
Розалина чудом пропустила пулю мимо себя, свернув с дороги в лес. Расчищая бегом листья под ногами, молилась Господу, чтобы он помог ей спастись от настигшей участи. И забывала о своих молитвах, вновь слыша залп из выстрелов за своей спиной и ни на секунду не переставая бежать.
А когда нога споткнулась о землю, вывернувшись в суставе с болью, девушка больше не смогла продолжить бегство. Единственное, что ей оставалось – спрятаться за ближайшим деревом и закрыть глаза, стиснув челюсти от запредельного ужаса.
Она задыхалась и одновременно не дышала, застыв. Обжигающие слёзы устремились из плотно закрытых век наружу, спускаясь по щекам к подбородку. Сердце разрывалось на режущиеся осколки – судьба настигла её.
Роза подумала об этом, когда её лица коснулись холодные пальцы. Когда, смахнув горькие слёзы с её побледневших щёк, преследователь взял её подбородок, поднимая его вверх. И лишающее последней надежды ощущение, что он настиг её и стоит прямо перед ней, вдруг вызвало непреодолимое смирение и позволило увидеть судьбу лицом к лицу.
В тени капюшона на неё смотрели голубые глаза.
— Тебе не скрыться от меня, Розалин...
***
— Розалин!!!
Девушка подскочила на кровати и громко задышала, испуганно глядя на стоявшую около её кровати мачеху. Грета сложила руки перед грудью в строгой осанке и смотрела на падчерицу с ярко выраженным осуждением.
— Спишь днём? – недовольно спросила мачеха, морщась от одного вида бестолковой юницы.
Роза смахнула с лица выбившуюся прядь, чтобы незамысловатым жестом унять бешеное сердцебиение. Сообразив взглянуть на напольные часы, поняла, что спала два часа. По всей видимости, два часа были слишком увлекательны, раз девушка пробудилась в холодном поту.
— Хотя бы в порядок себя приведи! – оставленная без ответа Грета злилась и готова была метать молнии по комнате падчерицы. Роза устало вздохнула и посмотрела на мачеху скучающе, толком не осознавая почвы её требований, поэтому разгорячившаяся женщина поспешила добавить: — К тебе пришла Эрика и ждёт прогулки!
— Эрика? – словно бы не расслышала Розалин, но неспешно поднялась с кровати наперекор головокружению.
— Эрика! – вторила озлобленно мачеха, наблюдая за неожиданно заспешившей Розой. Девушка метнулась к зеркалу, на скоро принимаясь поправлять волосы и платье. – Будешь спать днём — проспишь всю жизнь!
Больше не проронив ни слова, Грета покинула комнату Розы, оставляя девушку одну с твёрдой мыслью: «Мои сны куда интереснее серой жизни». И в попытках вспомнить, что же снилось ей накануне пробуждения, память о сне оставила ей только страх и взгляд голубых глаз. «Меня пытались убить? Кажется, сказки мистера Берроуза оказали на мозг неизгладимый эффект!» — посмеивалась про себя Роза, переодеваясь в утеплённое для зимних дней платье.
Внизу Эрика ждала девушку на пороге дома. Пока Роза впопыхах накидывала на себя шубку, подруга тщательно пыталась объяснить ей суть прогулки:
— Мы не просто будем гулять – мы будем стрелять! – воодушевлённо твердила мисс Одли.
— Стрелять? – переспросила Розалин, справившись со второй застёжкой зимних сапог быстрее прежнего. – С твоим отцом?
— С моим отцом! – радостно согласилась Эрика. А когда Роза выпрямилась и улыбнулась подруге, как бы говоря о своей готовности, юная Одли лукаво добавила: — И с французами!