Вереск огня

Эрика покинула Розу, чтобы поздороваться с Даниэлем. Мисс Морган осталась в гордом одиночестве, что было на руку Айзеку Сереми.

Молодой человек вообразил себя приведением, незаметно обойдя весь зал, чтобы подобраться к цели ближе. Когда люди перед ним разошлись в стороны, тонкая спинка с покоящимися на ней алыми волосами представились в памяти обжигающим пламенем. Айзек подкрался, бездыханно остановился за ней, любопытно и восхищённо осматривая то, как была мала она ростом. Как грудь её вздымалась в спокойном дыхании, а глаза обводили пространство искрящего зала, точно в попытке отыскать необходимое ей.

Желание прикоснуться к ней заполонило нутро Айзека. Её волосы цвета рубина и меди переливались под сиянием свечей, маня шёлком и мягкостью. Он едва мог представить, насколько нежна может быть её кожа под его пальцами. Мысль путала, пугала и лишала всяких сил, но из всех возможных исходов он сдерживался, не смея нарушать её обжигающую ауру.

— Вы неотразимы, — Роза перестала дышать и застыла, не готовая к тому, что он найдёт её первым.

Она не спешила оборачиваться, не торопилась встретить его с глазу на глаз. Он нашёл её, и Розалина знала, что выждет её реакции. Запасётся терпением, переживая в волнении ровно, как и она. Но им не миновать друг друга: отныне ни отступления, ни запасного варианта или пути, ни времени на раздумья. Они встретились однажды и найдутся вновь и вновь, потому что иного им не предначертано в роке.

— И всё? – Розалина улыбнулась, наконец, замерев к нему лицом. Глаза в глаза, сияющие не от игры свечей, а от потаённой радости долгожданному лику. Молоды, красивы и нетерпеливы нравами – когда ещё сладиться подношенными им юностями? – Неотразима?

— Вы хотите слышать сочетания эпитетов наряду с метафорами? – «Нет, я просто хочу слышать вас голос, мистер Сереми. Мне будет этого вдоволь...» — думалось ей, и взгляд её был горящий и хмельной. Он явился к ней дурманом, лаская, не прикасаясь: — Прошу прощения. Я путаюсь в мыслях при виде вас.

Девушка смущённо покраснела, попыталась спрятаться от внимательности молодого человека, наблюдающего за ней с особой увлечённостью. Словно бы не было людей вокруг, зала Капитолия, украшенного в честь предновогоднего бала. Не было ничего, что могло бы иметь значения: сейчас были только они, Айзек и Роза, стоявшие друг напротив друга и вместе с тем где-то далеко, совершенно в других обстоятельствах, месте, мире. Их оболочки, всего лишь внешние составляющие, функционирующие системы, были здесь, а нечто иное, великое и невидимое глазу внутри них, переместилось туда, где было спокойно и безгранично хорошо. И там они были рядом, как и в настоящем.

— Возможно, я бы ответила вам тем же, мистер Сереми, но не могу, — он читал её как открытую книгу: улыбка таила не только хитрость, но и подлинное пламя, гасимое ей ввиду времени и причин. Айзек знал, что стоило только поднести к ней руку – огонь опалит кожу, оставит шрамы, ранит до сердца. Но жажда, почти морок, были невыносимы, а её неприкосновенность внушала разрушать границы. – Манеры не позволяют.

— Манеры, воспитание... — Айзек сдержал лукавость в эмоциях, пока внутри всё переворачивалось кубарем, падало к ногам и проваливалось через землю, точно его терпение. Она сводила его с ума. «Ведьма...» — вздумалось ему, напомнив быстро и важно, и сердце облилось кровью. – «Я очарован ей. Без права высвободиться из колдовских чар». – А вам когда-нибудь хотелось избавиться от этих вековых правил и традиций?

Что-то блеснуло в её глазах, определённо верное. Оно понравилось Айзеку, яркое, такое сильное, наряду с подобными мощными эмоциями вроде гнева, страсти, счастья. Стремление её было ощутимо, в оболочке янтарей томилось согласие, желание нарушать, быть неправильным. Быть свободным.

Роза представила, как Айзек берёт её за руку и ведёт за собой. Хоть куда: через лес, в бегах, задыхаясь и крича, смехом громким заливаясь, чтобы забыться. На площадь города, чтобы залезть в фонтан и намочить ноги, плескаться водой. Но не холодной, не в середине декабря, а когда-нибудь весной. Как дети, в полях бежать, цветов нарвать, вкусных и пышных, много-много. Через вереск пройти, за руку держась крепко, и смотреть друг на друга, улыбаясь. Ей грезилась свобода ранее, но не чувствовалась изнутри, а нереальность с ним дарила невообразимые ощущения, ранее невозможные, невиданные. Точно... сказка.

Такого никогда не будет.

— Не хотелось, — Айзек увидел, как поменялись её эмоции: она озадачилась и будто расстроилась. Ему не думалось задеть её словом, и на периферии сознания он понимал, что дело совсем в другом.

— Свобода призрачна, пока мы не думаем о ней, — Роза стремилась посмотреть на него, но не решилась. Она не могла позволить себе представлять, грезить и надеяться, предвидя, что после все надежды потерпят крах. – Свобода кроется в вас, мисс Морган, — девушка всё-таки не сдержалась и в удивлении покосилась на молодого человека, замершего рядом и глядевшего на неё. – И когда вы позволите себе быть настоящей, без манер и воспитания примете себя подлинной, люди непременно потянутся к вам. Но будут ли они вам нужны, когда вы будете свободны? Ведь это независимость, полная самодостаточность.

— А вы нуждаетесь в ком-нибудь, мистер Сереми? Или вы... свободны? – вопрос застал врасплох.

В самом деле, Айзек задумался об этом прежде. Всю жизнь паренёк был предоставлен себе сам, находил себе занятия и совершенствовался в том, что было необходимо для существования. Спутников он встречал редко, да и те часто уходили... Уходили...

— Я свободен, — спокойно ответил он, и Роза кивнула, отвернулась, чтобы не показать грусти. – Но я нуждаюсь в ком-то, как и все из нас, — тепло коснулось щёк девушки, она вновь вернула в нему взгляд, полный растерянности. Айзек и сам предвиделся расстроенным: — Все люди нуждаются в ближнем, без исключений. Вопрос лишь в том, где найти этого ближнего, который поймёт и примет все твои пороки.

— Ну почему сразу пороки? – Розалина расслабилась и повернулась к старшему из сыновей Сереми всем телом, встречая озадаченность в его лице: — В людях же не только недостатки живут. Они обладают достоинствами, неповторимыми и единственными. Почему нельзя смотреть на них?

Айзек смекнул и сощурил на Розе ведомый взор голубых глаз.

— Я прекрасно вижу ваши достоинства, Розалина, — девушка приоткрыла рот и не находила подходящих слов. Теперь молодой человек ставил её в тупик своими утверждениями: — Но пороки, Розалина, неужели вас в них нет? Вы святая?

— Я не причисляю себя к святым, — пробурчала Роза, недоумённо изогнув бровь: — К чему вы ведёте?

— Манеры и воспитание не позволяют вам быть открытой. Они не позволяют вам быть собой, быть свободной, — он оказался слишком близко. Розалина забыла о дыхании, о людях вокруг, глядя в его широкие зрачки и теряя мысли на задворках разума. Его запах забивался в нос дурманом, точно, как и её, а глаза испепеляли, сжигали, дотягивались до самого нутра и сжимали в тиски рёбра. – Голубая кровь, — губы изогнулись в ухмылке. Он словно бы принюхивался: Роза ощущала тяжёлое дыхание на своём лице. – Пленит вас.

— Вы хотите, чтобы я была открыта вам? – она сощурилась взамен.

Опомнившись, Розалина вновь залилась краской, отпрянула от молодого человека, осторожно осмотревшись. Никому не было дела, да и стояли они в отдалении от общего числа людей. И благо, что ничьё внимание к ним не привлеклось, ибо чудились они со стороны наверняка странно, неоднозначно.

— Вопрос в том, хотите ли вы этого? – голос прозвучал с другой стороны, совсем над ухом. Роза оцепенела, по спине пробежал предательский холодок: Айзек кружил над ней словно коршун, охотник, завлёкший добычу в свои смертельные сети. Неосознанно в горле скопился тугой ком страха, вынудившего выпрямить спину, задержать дыхание и ждать, пока он схватит её. «Охотник...» — вздумалось ей не на шутку, крепкими нитями страха заковывая тело: — «Мне не выбраться из его лап и власти. Если я поймана, считается ли это свободой?». – Хотите ли вы стать свободной?

Розалина почему-то напугалась заправду. То ли слова его оказывали давление, то ли подсознание молило уйти как можно скорее, предчувствуя неладное. Происходило что-то необъяснимое, и девушка ловила себя на мысли, что это уже было. И повторяется, будто в замкнутом кругу, по которому они ходили, вновь и вновь встречаясь лицом к лицу. Но что было не так, что являлось ненормальным?

— Свободной можно быть и наряду с манерами и воспитанием, — Роза вскинула упрямый носик и прошла вперёд, как бы собираясь завершить тем самым разговор. Но вдруг остановилась, обернулась на Айзека и добавила: — И разъясняйтесь яснее, а не намёками. Я их не понимаю.

И уже отвернувшись бесповоротно и точно, побрела в зал, заполненный людьми, чтобы ещё совсем неподалёку услышать:

— Разве голубая кровь вкусна? Куда вкуснее кровь алой розы, — она не видела, но знала, что на мужских губах расположилась самая что ни на есть настоящая нахальная улыбка. Вздрогнув, девушка на мгновение кинула взгляд через плечо, и после пошла увереннее, позволяя себе громко ответить дерзости:

— Вы вампир, Исаак! – горячий нрав с холодной нетронутостью внешне контрастировал с тем самодовольством, что она ощутила внутри. И Айзек не сдержал удовлетворённой, одобрительной улыбки, когда стоящие неподалёку от них люди на миг обернулись, недоумевая. Роза, вдёрнув упрямый, ровный носик, показательно покинула общество заносчивого грубияна, вызывавшего у неё трепет и тягу к запрещённому – к свободе.

***

Если бы Капитолий можно было бы назвать магнитом роскоши и человеческих грехов, Роза повторялась бы из раза в раз, что так оно и есть. На кого не посмотришь: каждый мнит из себя владыку мира, задирая лица, скаля зубы и метая молнии вместо глаз. Покидая дом редко, Розалина в принципе не была знакома с контингентом родного города, но в подобных случаях, предоставляемых судьбой, могла понаблюдать за людьми украдкой.

«Странные создания», — ловила на мысли неосознанно и ёжилась, словно чужой она к ней пришла. Но правда: — «Перед кем стараются, перед кем из кожи вон лезут, чтобы показать своё место? Главное, что оно есть и твоё, но кому какое дело?».

Всё-таки интерес кому-то да был. Женщины и мужчины подходили друг к другу, делали вид, что рады встрече, а на деле рассматривали друг друга, как музейные экспонаты на выставке чудовищ. И улыбки их были акульи, а взгляды остры, точно горла резать.

Розалина ощутила себя не в своей тарелке, покрепче прижала к себе бокал с вишнёвым соком и повернулась к тем, кого пыталась избежать сначала. Эрику она нашла, правда среди тех, кто был ей не лицеприятен. Какова была ирония, когда к ним же вернулся и тот, с кем Роза разговаривала минутами ранее наедине.

Общество французов приветствовало девушек весьма радушно. Даниэль приятно общался с Эрикой, то и право высказывая флирт в её сторону, комплиментами осыпая. Удивительно, но Филипп от младшего брата не отставал и не жадничал приятных слов для милых дам. Даже для Розы парочка нашлась:

— Выглядите будто пламя, мисс Морган! – девушка даже в сторону молодого человека не посмотрела, предпочитая не воспринимать глупостей. Ну правда, какое ещё пламя? Ещё жерлом вулкана бы назвал.

Отметив излишнюю неразговорчивость подруги в очередной раз, Эрика предприняла попытку вновь поменять течение разговора, перенимая внимание молодых людей. Роза не участвовала в беседе, находясь рядом и рассматривая гостей. И вот её сердце на мгновение остановилось, а глаза засияли...

Отец вышел в центр зала, и люди расступились перед ним, как перед главным лицом города. Розалина не помнила и момента, когда бы не восхищалась отцом: проходя, он заставлял всех млеть, выходя, замирать и молчать. Роберт Морган славился особым уважением со стороны завсегдатаев Сейлема, его любили, чтили и боялись. И неспроста: однажды Роберт по молодости лет задержал преступников, прорвавшихся в Сейлем и унёсших жизни нескольких жителей города. Страшное время были: ходили слухи, что убийцы были посланы английским правительством, но что именно они искали в Сейлеме, никто не знал. Дело закрыли, судьба убийц осталась засекречена, но было известно, что их не пощадили тогда. «Ещё бы пощадили!» — когда впервые Роза узнала о доблестном поступке отца – посчитала его самым настоящим героем, как в сказках с принцами и принцессами: — «Убийцы должны быть наказаны самым жестоким методом! И смерть для них – это малость заслуженного».

Розалина всегда любила своего папу, потому что он был в её жизни с начала и до этой самой минуты. Он пережил с ней все детские невзгоды, проблемы со здоровьем, простуды и капризы, воспитывал как только мог, пусть порой и прибегал к нянькам и воспитанницам, потому что средства позволяли. Но папа никогда не оставлял её, всегда приходил к ней утром, одевал и завтракал с ней, а после уходил на работу, предоставляя няне. Вечером возвращался и ужинал с дочерью, а после шёл с ней читать её любимые сказки про принцев и принцесс.

Конечно, жизнь не может не меняться. «Жизнь – это самое непонятное происшествие, повлёкшее за собой события, людей и чувства», — однажды так сказал ей отец. Розе было семь лет, когда в их маленькую семью явился чужой человек. Маргарет была красивой для женщины среднего возраста, но уже при первой же встрече не понравилась маленькой Розалине. И, как оказалось позже, это было взаимно.

Тогда начался личный ад для Розы, а дом стал тюрьмой, из которой нельзя было выйти. Всё предавалось осуждению, каждый поступок ругательству, а характер девочки ломался под натиском жестокой женщины и пощёчин, избиений, криков. Розалина повзрослела быстро.

Но отец до сих пор оставался для девушки последним отголоском радости, светлого детства и счастья. Любовь к нему была безусловна и сильна, и она знала, что папа любил свою единственную дочь не меньше. В конце концов, только они были друг у друга – никого из кровных родственников больше не существовало поблизости.

Роберт одарил присутствующих добрым взглядом, обошёл каждого и остановился глазами на дочери, ловя её улыбку. Тепло стало от его глаз, мудрых, ласковых и родных, даривших покой и негу.

— Дорогие жители и гости Сейлема, приветствую вас на втором балу в уходящем году! – Роберт поднял бокал с вином, а окружающие сдержанно заликовали и зааплодировали, озаряя праздными ликами зал. – Год был сложным для города, но наш трудящийся народ перенёс все невзгоды и готов встретить новое время с объятиями! – все вновь поддержали мэра Сейлема, внимая каждому его слову. Розалина смотрела на папу с гордостью, так и хотелось вскричать: «Смотрите – это мой, мой папа!» — но, конечно, она бы не стала так делать, будучи воспитанной не перебивать взрослых и тем более не вести себя слишком вызывающе на людях. Да и к тому же, её мысль не нуждалась в огласке: каждый уважающий себя американец, проживающий в Сейлеме, знал семейство Морган. – Давайте поблагодарим друг друга, Америку и Господа за жизнь! А сейчас... я передаю слово уважаемому гостю Сейлема, — что-то внутри Розы треснуло, дрогнуло и безжизненно застыло, будто знало: «Не нужно этого делать...».

Отец отступил, кивнул кому-то позади себя. Розалина замешкалась, а после сжалась, не зная, куда себя деть. Французы заговорили между собой:

— Отец умеет толкать речи, но что на этот раз скажет? – Филипп, казалось, был в лёгком нетерпении от дальнейшего. Розе всё это не нравилось.

— Наверняка, скажет, как чуден Сейлем, и всё в таком роде... — Даниэль звучал скучающе. Только сейчас Розалина поняла, что Эрика стояла по левую от неё сторону, в некотором отдалении от французов, и не слышала их обсуждений. Интонация Даниэля показалась девушке неоднозначной.

— Что скажет, то скажет, — сказал, как отрезал. Айзек не разделял эмоций братьев, оставаясь безразличным. Он стоял практически за спиной Розы, и ей почудилось, что ему тоже не нравилось происходящее. Возможно, между ним и его отцом, мистером Сереми, были разногласия?

Слова Айзека ненамного приободрили саму девушку. Как бы твердили: «Что будет – то будет! Чему быть, того не миновать. А что мы исправим, что мы предпримем? Мы же зрители», — но зрителем Розалина себя не чувствовала точно.

Потому что, когда на место её отца вышел мистер Сереми – высокий, мрачный мужчина, мисс Морган в тот же момент поймала его взгляд. Было в отце трёх сыновей что-то непонятное, загадочное, и это «что-то» очень и очень пугало. Его внешность была приятной для женщин, но сам он вызывал только отталкивающие чувства. Хотелось испариться под его взором, спрятаться куда-нибудь раз и навсегда, чтобы никто не нашёл.

«Но он найдёт...» — девушку поразила крупная дрожь. То, с какой стремительной чёткостью он посмотрел в сторону, и то, с какой жёсткостью его тёмный взгляд упал точно на неё – не оставляли сомнений, что он был главным хищников среди своих сыновей.

Розалина ощутила ком в горле. Спрятала руки за спиной, чтобы не показать никому дрожи в пальцах. Наверняка, хищники чувствовали страх – он привлекал их. Как запах, вязкий, сладкий, манящий. Она не хотела, чтобы кто-то почувствовал её страх. Пугающее напоминание в сознании, что Айзек находился позади неё, вынудило сжать ладони, впиться пальцами во внутреннюю их сторону. Сжала челюсти и держала голову прямо, а отец французов не сводил с неё глаз будто нарочно.

«Зачем вы здесь? Что вы хотите?» — заместо страха крепла внутри злость.

— Приветствую, жители Сейлема, — мистер Сереми говорил низко, скользко и тихо, но слышал его каждый. Неприятная вибрация в голосе подпитывала чувство страха, и Роза попыталась отвлечься, не желая слушать гостя. – Чудный город, принявший нас как своих родных! – в словах затаились нотки милосердия – обманчиво. Розалина посмотрела на профиль Эрики, сияющей, улыбающейся, влюбленной. Наверное, ей нравился отец трёх сыновей, с которыми подруги с горем пополам нашли общий язык. Вернее, с горем Роза, а Эрика с превеликой радостью. – Мы благодарны жителям и самому Сейлему за гостеприимство. Давно нас так радушно не встречали! – «Вот это оскал», — Роза сдержалась, чтобы не поморщиться. Подумала вдруг, а каково сейчас Айзеку?

Чуть повернула голову вправо, чтобы посмотреть краем глаза, но увидела только Даниэля, отнюдь не замечающего её вблизи. Проигнорировав его взаимно, Розалина чуть повернулась всем корпусом и всё-таки нашла Айзека, стоящего прямо за её спиной, и вздрогнула, потому что он тут же опустил к ней любопытный взгляд. Отвернулась, залившись краской, и на мгновение задышала чаще, но после резко успокоилась: он стоял позади неё так, будто защищал от чего-то. Охранял, чтобы не подпустить чужого к хрупкой фигуре. Мысль об Айзеке и его близости успокоила, вселила веру в себя.

Старший сын Сереми видел всё: и как напряглась фигура Розе при виде его отца. Видел, как сам мужчина, представляющийся отцом трём парням, нашёл её среди толпы и смотрел точно на девушку, ставшей камнем преткновения. Но Айзек знал и чувствовал, дело не только в ней, но и в нём самом. Ведь старший из сыновей находился прямо за ней, и невозможно было сказать, радовал ли этот факт отца французов или расстраивал. Айзек обязательно узнает об этом позже. От отца лично.

А ещё Айзек наблюдал, как Роза прятала руки за спиной и как тряслись её пальцы. Маленькие и фарфоровые. В такие моменты казалось, что она вся соткана из хрупкости, которое очень легко разрушить, особенно такому, как он сам. Прикасаться к ней можно было только аккуратно и так, чтобы не напугать ненароком, ведь она была из тех, кто всяко избегает неприятностей, и всё равно попадает в них, не особо стараясь. Она пугалась легко, по жизни росшая дома и в заботе отца, а теперь вынужденная знакомиться с миром и его жестокостями.

Айзеку хотелось её уберечь. Настолько, насколько это было возможно. Даже если придётся, и от самого себя в том числе.

— Сейлем, как я уже сказал, чудесный город... и со временем станет ещё чудесней...

Это была последняя фраза, озвученная мистером Сереми перед жителями Сейлема. Роза ощутила на коже жар, чувствуя в его словах явную угрозу. Отец, тем временем, вновь вышел к центру, озвучил, чтобы мужчины приглашали женщин на вальс и предоставил место для танцев.

Розалина так и осталась на месте, потому что находившийся позади Айзек коснулся её стиснутых в кулаки ладоней и, переняв одну из них, наклонился и сказал:

— Потанцуйте со мной, мисс Морган.