За любовь | 18+

Маркус спокойным взглядом окидывал тесную комнатушку, в которой проходили встречи с адвокатом. Небритый, вымотанный бессонницей и постоянными переживаниями, он ощущал себя загнанным в угол. Его все раздражало, особенно, Керри Макферсон. Он был одним из лучших адвокатов по подобным делам. Это был мужчина средних лет, щепетильный, дотошный неврастеник, помешанный на своей работе, благодаря чему и достиг успеха. Сейчас он стоял на распутье, где одна дорога ведет к еще большему успеху, а другая - к полнейшему краху. Макферсон понимал это и боялся, нервничал, нагнетал без того напряженную обстановку.

Дело приняло серьезный оборот - слишком много интересов стало в нем замешано. Прокурором назначили честолюбивого Харди, который баллотировался в депутаты и громкое дело ему было, как нельзя, на руку. Победа гарантировала стопроцентный успех на выборах. Судья был в команде Харди и на него рассчитывать тоже не приходилось. Маркус знал, что это означает. Все было предельно просто. Он стал разменной монетой в политической игре. Никого уже не интересовало виноват он или нет. Маркус, конечно, никогда и не уповал на правосудие, он рассчитывал только на свои связи, деньги и социальный статус, но в данной ситуации даже это не имело значения, скорее наоборот. Не надо большого ума, чтобы понять, как это выглядит в глазах посторонних людей. Богатенький ублюдок избивал свою жену, а потом убил ее очередного мужа. И, неважно, как все происходило.

Но беспокоило Маркуса не это, хотя перспектива попасть за решетку не радовала. За две недели разбирательств и прочей волокиты не было никаких вестей от Анны, и он не знал, что думать. Отчаянье и безысходность сковывали все его существо, однако он нисколько не жалел, что взял вину на себя. Собственно, он и был во всем виноват.

Маркус не надеялся, что Анна простит его или поймет. Такое не прощают. Но все же где-то глубоко внутри ждал, что та девочка, которую он встретил, проявит себя или хотя бы даст о себе знать. Но, как оказалось, нет давно той девочки, она умерла, а новую Анну он не знал, но понимал прекрасно.

Все правильно, он бы тоже бросил мудака, причинившего так много боли и горя, но от этого легче не становилось. Особенно теперь, когда надежда на победу в суде стала равна практически нулю, ибо вмешался еще и отец Лорен Мейсон. Для Макферсона это стало непоправимым пятном в карьере, для Маркуса - концом всего. Он знал, что, если его посадят, он потеряет Анну окончательно. Впрочем, он, наверное, давно ее потерял, просто тешил себя бессмысленными надеждами на что-то. В конце концов, она ведь не святая, и всему есть предел. Должен быть предел и его эгоизму.

Однако, его не было, душа болела, хотелось что-то сделать, что-то изменить. Да только что он мог?! Ничего.

Теперь он четко понимал, каково было Ане зависить от его решений, зная, что они не принесут ей ничего, кроме боли и горечи. Жизнь все-таки жестокая, но справедливая сука. Теперь настала очередь Анны бить. Все правильно. Так и должно быть, но черт возьми, как же плохо!

- Маркус, вы слышите меня? - раздался визгливый голос адвоката возле самого уха. Маркус поморщился, и не обращая внимание на нетерпения Макферсона, спросил:

- Вы передали моей сестре, чтобы она подготовила все документы на опекунство моего сына? Также я бы хотел передать доверенность моей бывшей жене на неограниченное право распоряжаться от моего имени всем, что касается моего имущества и финансов.

Макферсон посмотрел на него, как на безумного.

- Мистер Беркет, вы в своем уме?! Вам светит, как минимум, пятнадцать лет, если ничего не получится. И вообще я не советую вам этого делать. Лучше определить ежемесячное содержание сыну и ...

- Я не спрашивал вашего совета в этом вопросе, - перебил его Маркус, пресекая взглядом дальнейшие рассуждения в этом направлении. Адвокат тяжело вздохнул и покачал головой.

- Как знаете. Кажется, мы все обсудили. Пожалуйста, я очень прошу, будьте более живым перед присяжными. Вся надежда только на них!

Маркус усмехнулся, но кивнул.

- До завтра! - попрощался Макферсон и ушел.

Через десять минут Маркус снова был в камере. Устало упав на койку и уставившись в потолок, он лежал до утра. Хотелось, чтобы все поскорее все закончилось. Он устал, сил больше не было, да и не хотелось ничего.

Утро он встретил так же безразлично. Только в зале суда сердце екнуло, когда увидел мать. Она словно постарела лет на десять. Увидев его в наручниках, с заведенными за спину руками, она не сдержалась и зарыдала. Сестры тоже были здесь, и их вид был не лучше.

Вскоре все заняли свои места, и судья объявил о начале заседания. Цирк начал представление. Маркус, с усмешкой наблюдал за потугами прокурора, который из кожи вон лез, доказывая присяжным, что подсудимый - развращенный, зажравшийся ублюдок, которому место только в тюрьме. Свидетели со стороны обвинения это с успехом подтверждали. Макферсон с каждой минутой все сильнее нервничал и уже не сдерживаясь, процедил:

- Черт тебя побери, Маркус! Неужели трудно смотреть на присяжных не свысока?

В этот момент объявили еще одного, самого главного свидетеля. Усмешка слетела с лица Маркуса, время для него замерло. Анна вошла в зал. Она была серьезна и собрана, голова гордо вздернута, глаза блестели, походка была уверенной и твердой. Было непривычно видеть ее такой. Она посмотрела на него, взгляд ничего не выражал, он просто оценивал, фиксировал и не более. Маркус нервно сглотнул, а прокурор начал задавать вопросы о том, как было совершено убийство. Анна спокойно отвечала, но Маркус заметил и дрожащие руки, и побледневшие губы. На него она не смотрела, пока прокурор не стал давить:

- Миссис Райли! - с нажимом произнес Харди. – Скажите, ваш бывший муж способен на хладнокровное убийство?

- Нет! - твердо ответила она. Прокурор улыбнулся хищной улыбкой и продолжил:

- Но ведь вы не будете отрицать, что мистер Беркет очень жесток?

- А причем тут оценка его личных качеств?

- Отвечайте на поставленный вопрос!

- Протестую!

- Протест отклонен!

Маркус снова усмехнулся. Цирк! Анна взглянула на него, теперь ее взгляд был другой, он о чем-то говорил, но Маркус не понимал. Аня закусила губу, а потом сказала:

- Нет.

- То есть, вы отрицаете, что ваш бывший муж избил вас так, что вы даже попали в больницу?

Маркус понимал, что ее загнали в угол. Внутри все замерло, было так тяжело смотреть, как она содрогнулась от этого вопроса, как побледнела и снова на какой-то миг превратилась в ту девочку: испуганную, затравленную и отчаянную. Хотелось придушить гада, но, в первую очередь, себя за все то дерьмо, которое теперь с упоением мусолили всякие мрази. Маркус закрыл глаза, было горько. Правда была слишком уродской.

- Нет, не отрицаю, - ответила меж тем Анна.

- О каких еще доказательствах может идти речь? – драматически вопрошал Харди перед тем, как перейти к финальной части своей обвинительной речи. - Вы сами слышали показания десятков свидетелей, многие из которых были друзьями обвиняемого. А главное, вы слышали показание бывшей жены подсудимого! Она утверждает, что ее ныне покойный муж был убит в целях самообороны. Пусть так! Но она не может отрицать, что подсудимый способен на насилие над человеком. Она не отрицает, что Маркус Беркет ворвался в их дом без приглашения. Естественно, что мистеру Райли ничего не оставалось кроме, как защищать свою жену. Ни для кого не секрет, что миссис Райли была жестоко избита мистером Беркетом.

Харди сделал паузу, не переставая при этом гипнотизировать присяжных своим взглядом, а после, для пущего эффекта, подошел вплотную к ним и заговорил пронзительным голосом:

- Мисс Мейсон - потрясающая певица и актриса! Она умерла от передозировки наркотиков, но вы так же, как и я, как и сотни других людей, знаете, кто причастен к ее смерти. Страшен даже не столько факт самого преступления, сколько то, как, именно, это отвратительное и гнусное убийство было совершено. Чтобы придумать такое, нужно быть абсолютно хладнокровным и бездушным зверем. Господа присяжные, я не делаю голословных утверждений и не занимаюсь домыслами, вы сами слышали показания свидетелей, которые подтверждают каждое мое слово.

Прокурор обернулся к залу и уже более громко и пафосно провозгласил:

- Маркус Беркет — это человек, которого деньги и слава развратили настолько, что он посчитал себя выше тех законов, которые применимы к нам, простым смертным. Он был убежден в том, что ему все сойдет с рук! Взгляните на этого человека!

Голос прокурора возымел свое действие, и лица всех людей, присутствовавших в зале суда, как по команде повернулись к подсудимому.

Маркус ответил ничего не выражающим взглядом, он понимал, что это конец. А Харди делал заключительный аккорд в своей речи:

- Посмотрите и вы увидите, кто сидит перед вами. Перед вами сидит человек, виновный в убийстве первой степени! И как справедливые и законопослушные граждане, уверен, вы вынесите такой же вердикт.

Присяжные удалились на совещание. Через час все снова были на своих местах, и судья объявил приговор, повергая Маркуса в какое-то оцепенение. Слова доносились откуда-то издалека, но все равно оглушали. Видимо, он на что-то еще в глубине души надеялся.

- Виновен в убийстве второй степени! Маркус Беркет, вы приговариваетесь к десяти годам тюремного заключения! Вы не можете быть отпущены под залог! Осужденный заключается под стражу непосредственно в зале суда!

Когда раздался удар молотка, ни один мускул не дрогнул на лице Маркуса, только обернувшись и увидев слезы матери и Анны, выдержка дала сбой, но он стиснул покрепче зубы, чтобы самому не разрыдаться, как мальчишке. В голове набатом било – десять лет. Десять, чертовых, лет!

***

4 года спустя

- Эй, футболист! Тебе письмо, - раздался хриплый голос и эхом отозвался в стенах камеры. Маркус оторвался от книги и быстро подошел к двери. Руки тряслись от волнения и радости. Внутри все скручивалось в жгут.

Забрав письмо, он сел на койку и долго всматривался в аккуратные, мелкие буковки, выведенные на конверте. Перед глазами все расплывалось, но ему не было стыдно за эти слезы. В этом месте все было по-другому, письмо приравнивалось к невероятной ценности, а учитывая все обстоятельства, для Маркуса эти письма были дороже всего на свете. Он каждый раз ждал их с нетерпением и страхом, потому что уже не представлял, что бы делал без них. Они поддерживали его, не давали сломаться, вселяли жизнь и надежду.

Четыре года назад, когда он только попал в тюрьму, то не видел ни смысла в дальнейшем существовании, ни каких бы то ни было перспектив в будущем. В одно мгновение он лишился всего. Но главное, он потерял ее и, непременно, потерял бы сына. Все его мечты о том, что он будет поддерживать Мэтта, наставлять и помогать, были уничтожены.

Он не мог не думать о том, что за десять лет станет для Мэтти чужим человеком, о том, что сын забудет о нем или еще хуже - будет стыдиться отца, сидевшего в тюрьме. О том, что самые важные и сложные десять лет его сын проведет рядом с кем-то другим.

Эта мысль, ежедневно, разрывала его истерзанную душу и уставший мозг, но окружающая обстановка не позволяла дать волю депрессии. Его социальный статус многим был не по душе. Все эти маргиналы считали, что неплохо бы восстановить справедливость и отомстить за все неудачи. Пришлось мобилизировать все силы, чтобы выжить. Народ здесь ничем не отличался от него самого – такое же зверье. Все было поставлено на силе. Маркус это знал, поэтому, когда его начали ломать, держал удар.

Свое место в тюремной иерархии Маркус быстро выбил кулаками и подковерной грызней. Первый месяц срока было тяжело, он даже спать не решался, ибо постоянно был начеку, но после того, как изуродовал одного до неузнаваемости бритвой, все поняли, что к нему лучше не соваться. Его стали обходить стороной, называя, психопатом. Маркус был, более чем, удовлетворен. В друзьях он не нуждался, в авторитеты не метил, пусть лучше боятся его. Страх – прекрасный способ управлять людьми. Именно страх заставлял ублюдков держать язык за зубами и до начальника тюрьмы эта история не дошла.

Однако, Маркус не ожидал, что все так быстро закончится, поэтому ждал «ответку», он был готов бороться до конца. Ему терять было нечего. Так он считал, пока однажды его не вызвали в административную часть. Поскольку вызывали обычно нарушителей порядка, Маркус первым делом подумал, что кто-то настучал, а значит его ждет изолятор. Пока его вели, он пережил гамму эмоций от досады до ярости. Но каково же было его удивление, когда конвоир завел его в зал переговоров. Маркус застыл на месте, за что тут же получил тычок в спину и раздраженный окрик:

- Че встал, давай, иди уже, а то время тикает! Шестая будка!

Маркус кивнул и словно сомнамбула двинулся по коридору, отыскивая среди стеклянных дверей нужную. Когда нашел, то не поверил собственным глазам. Маркуса бросило в жар, а внутри все оборвалось. Такой радости: отчаянной, пробирающей до слез, он не чувствовал никогда.

Анна тоже смотрела на него со слезами на глазах. Дрожащие губы растянулись в улыбке, она махнула ему, и он зашел в переговорную кабинку, будто сам не свой.

Он бы, наверное, так и сидел и смотрел на нее, боясь шевельнуться и понять, что это сон, но Анна взяла трубку телефона, и он последовал ее примеру.

Пару секунд они просто дышали и сверлили друг друга взглядами. А потом, словно что-то взорвалось у него внутри, он и сам не понял, как спросил тупость, сорвавшуюся с его языка. Наверное, за месяц пребывания здесь, он разучился нормально говорить, но это не было оправданием его грубости.

- Зачем пришла? - его голос был хриплым и низким. Анна никак не отреагировала на его вопрос, разве что вздохнула глубже, а потом тихо отозвалась:

- И тебе, привет.

Маркусу стало стыдно, он сглотнул и так же тихо ответил:

- Извини!

- Не надо. Я... боже! – она усмехнулась, а потом, посмотрев на него, заплакала. - Прости меня! - тяжело дыша и поминутно всхлипывая, произнесла она сдавленным голосом. - Знаю, тебе и так непросто, а тут еще я... черт!

Она уткнулась в руку, глуша всхлипы, Маркус покрепче сжал труюку, пока пластмасса не затрещала под его пальцами. Горечь и в тоже время волна безумной нежности и любви к этой женщине, затопила его.

- Малыш, пожалуйста, не плачь, я тебя очень прошу. Я этого не стою, ты же знаешь, - попросил он дрожащим голосом.

Она посмотрела на него в упор, закусила губу и прошептала:

- Тебя били?

Это не было вопросом, она просто смотрела и все-все понимала, а слезы продолжали катиться по ее щекам. Маркус постарался улыбнуться и, как можно, беспечнее ответил:

- Нет, конечно. Не верь киношным глупостям. Здесь все...

- Не ври! Я же вижу!

Она снова разразилась слезами, лихорадочно шепча:

- Прости меня, я... мне так жаль! Я очень хотела прийти, но не могла. Я боялась, я... прости меня! Я - такая слабачка!

- Эни, послушай меня! - резко оборвал он поток ее слов. Ему было невыносимо это слушать. Волна гнева окатила от осознания того, что ему – развращенному, эгоистичному придурку была дана в жены невероятная женщина, а он не ценил, принимал, как должное, не понимал и не видел. И она еще за что-то просит прощения у него?! Боже, да есть ли предел ее милосердию?! Оно заставляло Маркуса чувствовать себя полным ничтожеством. Поэтому, собрав всю свою волю в кулак и затолкав свое самолюбие поглубже, он со всем гневом произнес:

- Никогда не смей просить у меня прощения! Ты ничего не должна ни мне, ни кому бы то ни было еще. Живи, Анна! Для себя живи, для нашего сына. Посылай к черту всех и меня в первую очередь. Забудь, хватит! Черт возьми, почему же ты никак не поймешь? Не учит тебя жизнь, что ли ничему?

- Наверное, нет, - тяжело сглотнув, выдавила она из себя и тут же добавила. - Знаю, я - дура. Но... ничего не могу с собой поделать. Не могу оставить тебя и забыть! Не могу!

- Мне твоя жалость и твое гипертрофированное чувство долга, не нужны! - оборвал он, сгорая от стыда и унижения.

- Я не жалею тебя, Маркус и никогда не буду. Я просто люблю и хочу поддержать в трудную минуту. Разве это преступление?

Он не верил, сидел, смотрел на нее и чувствовал благоговение перед этой женщиной за этот подвиг. Откуда она такая? За что она ему? Чем он ее заслужил?

- Я хочу, чтобы ты была счастлива, Анна, - только и мог он сказать.

- А я хочу, чтобы были счастливы все мы. В нашей совместной жизни были не только слезы, Маркус. Пусть я все еще не простила тебя, но ты мне очень дорог, и я хочу, чтобы наш сын знал своего отца, хочу, чтобы вы общались. Пусть ты - чудовище, которое испоганило мне жизнь и ни во что меня не ставило, но ты был хорошим отцом. Ты многого достиг, сын может тобой гордиться.

Она замолчала, Маркус тоже молчал, глаза щипало, а дыхание перехватывало от боли и от безграничной благодарности.

- Спасибо, Анна! Я ничем не заслужил тебя.

Слезы вновь потекли из ее глаз. В это же время раздался голос надсмотрщика:

- Время!

- Я напишу... - далее ее голос оборвался, телефон отключили. Анна продолжала плакать, а потом приложила ладонь к стеклу, Маркус и сам готов был разрыдаться от безысходности, он медленно коснулся холодного стекла, прикладывая свою руку к ее, представляя какая она нежная наощупь и теплая. Они встали со своих мест, не отрывая рук. Конвоир что-то говорил, но Маркус не слышал, пока его не дернули за плечо. Анна побледнела, а он, чувствуя, что через секунду ее уже не увидит, прошептал одними губами: «Люблю тебя!»

Она кивнула и, вытерев слезы, вышла.

Эта встреча перевернула все в его душе. Маркус еще долго не мог прийти в себя. Каждое утро, едва открыв глаза, он благодарил судьбу за то, что у него появился смысл жить дальше, появилась цель. Он хотел быть достойным своей женщины, хотел, чтобы она не боялась его, хотел быть для нее мужчиной в лучшем его проявлении.

В голове было миллион вопросов, хотелось знать все: как устроен человек, что такое Бог, в которого так верит Анна.

Он читал книги, глотал их пачками. Философия, психология, классика, религиозная литература. Он искал себя, искал то, что приемлемо для него. Читая Библию, он хотел понять Анну, хотел быть ближе к ней. Многое приводило его в недоумение, но он не смущался, писал ей о своих впечатлениях, о своих сомнениях. У них складывались странные отношения: они стали читать одинаковые книги, обсуждать их, часто их взгляды не сходились, они спорили и ругались. У них было миллион разногласий относительно сына, но они научились находить компромисс. Прежде, чем ответить на то или иное письмо, Маркус мог неделю думать, рассматривая ситуацию то с одной, то с другой стороны.

Переписка с Анной была для него бесценной. Благодаря письмам, они, словно заново узнавали друг друга, учились слушать и понимать. Маркус восхищался Анной, в его душе зарождалось что-то особенное, сродни благоговению. Это чувство не кипело и не рвало на части, затмевая разум, оно дарило только счастье и безграничный покой. Теперь Маркус четко понимал, что раньше была страсть, а не любовь.

За эти годы многое в нем изменилось. Он не знал, что именно на него подействовало, но Маркус на себе испробовал разные способы так называемого самосовершенствования. Он практически не ел, так как в каждой книги говорилось, что нужно подавлять плоть, он ни с кем не общался, дабы не создавать конфликтов и выйти досрочно. Хотя некоторые даже его молчание расценивали, как повод докопаться. Маркус часто слышал от начальника что-то типа: «Беркет, ты наверное, считаешь себя лучше многих, поэтому не общаешься ни с кем?! На самом деле ты такое же дерьмо, как и все эти ублюдки!»

Он ничего не отвечал на подобные провокации. Наступал себе на горло, душил гнев. Но не потому, что боялся или пресмыкался. Нет, он делал это только ради того, что выйти по УДО и поскорее увидеть сына, увидеть Анну. Они стоили его гордости, они стоили того, чтобы валяться в грязи и улыбаться при этом. Валяться приходилось довольно часто, тюрьма не была раем, но она была лучшим учителем.

Размышляя об этом, Маркус, наконец, аккуратно надорвал конверт и вытащил письмо. Сердце гулко забилось, почувствовав пальцами глянец. Это была фотография. Маркус с замиранием сердца взглянул на сына.

Мэтти казался серьезным, он задумчиво смотрел куда-то вдаль своими черными, отцовскими глазами. Сын был теперь похож не только на Маркуса, но в нем угадывались и черты Анны. Такой маленький, всего лишь семь лет и в тоже время такой, будто повзрослевший, его малыш. Тоска снова сковала сердце, сожаление и боль накрывали с головой. Маркусу было невыносимо осознавать, что его сын растет, взрослеет, а он может лишь косвенно принимать в этом участие. Хоть он и писал ему письма, и часто получал пару слов от сына через Анну, а все же это несравнимо с непосредственным общением.

Маркус дрожащими руками развернул письмо и начал читать.

«Привет Марусь! Как ты там? У нас все хорошо, Мэтти не перестает радовать своими успехами, но Алек не дает ему расслабляться. Порой, мне его ужасно жаль, но, это мои материнские заморочки. Я, конечно, стараюсь подавлять их, но это так сложно. Если бы ты только был рядом... мне тебя ужасно не хватает, Марусь. А сыну особенно. Я порой, сижу и плачу, когда вижу, как он по сотому кругу просматривает твои игры и интервью. Он ужасно скучает, ему безумно не хватает отца. Он у нас ведь такой сдержанный, но я все равно вижу, как ему тоскливо. Я ужасно пережваю, хочется, чтобы он был повеселее и не так замкнут, но тут уж ничего не могу поделать, как бы ни старалась.

Знаешь, я много думаю в последнее время о нашем будущем. Мы с тобой никогда его не обсуждали, но теперь, когда до твоего освобождения осталось всего пару месяцев, я думаю, самое время.

Если честно, все эти годы я сомневаась, что есть надежда на что-то, но с каждым днем я все сильнее понимала, что не могу без тебя. Я никогда тебе не говорила, но все эти годы я жила тобой. Как только увидела тебя на той дороге с царственным видом и дурацкими очками, так и пропала. Я полюбила тебя так, что готова была все отдать тебе. Я знала, что ты не веришь в искренность моих чувств. Ты был слишком изуродован роскошью и вседозволенностью, а я, как и всякая наивная дурочка верила, что смогу изменить тебя, и горько поплатилась за свои иллюзии. Все мои мечты... ни одна не сбылась. Однако, в нашей жизни было не только плохое, хотя мы – люди помним только его. Но я вспомнила, что у меня есть еще три года. Три года, где я была счастлива. Три года, где рядом со мной был мужчина, который подарил мне все, что у него было. Мужчина, который переступил через свои принципы и который любил меня, как мог, как умел. Мужчина, который разделил весь свой мир с простой девчонкой, превратив ее в королеву. Мужчина, ставший отцом моего ребенка. Я вспоминала нашу совместную жизнь до того рокового дня, и знаешь, если бы мне довелось выбирать, я бы выбрала снова этот путь и тебя. Все четыре года я видела, как ты стремишься стать лучше. Знаю, тебе было очень тяжело, но ты смог: выстоял, вытерпел и снова подарил мне веру в нас. Спасибо тебе за это! Хочу, чтобы ты знал: моё «люблю» тебе - лучший из мужчин. Нет. Единственный мужчина. Других просто нет, и не было никогда для меня.

Возразщайся ко мне. Я жду.

Твоя Анна.»