Его маленькая собственность

Я стою в ступоре несколько минут после того, как дверь дома захлопывается с грохотом. Не понимаю, что мне делать, как себя вести, какие эмоции испытывать.

Мне страшно. Я в смятении. В голове пустота и я не в состоянии взять себя в руки.

Я сама всё рассказала, ведь отступать было уже некуда и незачем, но это вовсе не обозначает, что я сделала тем самым ситуацию лучше.

Папу нужно было как-то постепенно готовить к такому, а не вываливать на него всё разом, да еще и вот так: посреди ночи со скандалом.

Но всё уже случилось.

Я хватаюсь за голову, а затем заправляю волосы за уши.

— Зачем он это делает? — говоря я маме, пытаясь подавить дрожь в голосе, но даже с учетом моих стараний звучит слишком безысходно. — Почему папа не может просто решить всё спокойно? Зачем нужно портить мне жизнь, он ведь даже не знает всего!

— Аделина, успокойся, я прошу тебя, — мама кладёт руки на мои плечи, заставляя смотреть лишь ей в глаза. — Ты же знаешь, что папа, он...

— Лезет не в своё дело?

— Переживает за тебя, как и я между прочим, — я пытаюсь её слушать, но мои мысли сейчас звучат громче её голоса. — Я тоже не в восторге, что ты ушла из дома ночью никого не предупредив.

— Но ты не поступаешь со мной так, как он! — я изо всех сил держусь, чтобы не расплакаться, ведь знаю, что это мне абсолютно ничем не поможет. — Он забрал у меня телефон, осталось только запереть меня и перевести на домашнее обучение?

— Никто не будет запирать тебя и тем более переводить на домашнее обучение, я такого не позволю.

— Это какой-то кошмар, — я глубоко вздыхаю. — Ему ведь просто плевать на мои чувства, он не слышит никого кроме себя!

Во мне ураганом бушуют эмоции и я выговариваю маме всё, что только приходит мне в голову, но это не помогает. Мне не становится легче.

Меня всю трясёт. Внутри, снаружи, везде. Я судорожно трогаю пальцами волосы, в которых они то и дело застревают, что злит меня только сильнее.

— Аделина, папу можно понять...

— Что? — чуть ли не срываясь на крик, ошарашено спрашиваю я. — В чём его можно понять?

— Он думает, что Максим слишком взрослый и может поступить с тобой плохо, давить на тебя в каких-то смыслах, а ты просто в силу возраста этого не поймёшь и не сможешь пресечь.

— В его идеальной картине мира у вас, наверное, должен был родиться ещё один сын, за честь которого ему не пришлось бы так сильно переживать.

— Это не правда, и мы обе это знаем, а в тебе говорят эмоции.

— Мама, я не понимаю, на чьей ты стороне?

— Я твоя мать, и я всегда буду тебя защищать, но в тебе сейчас говорят эмоции.

— Во мне сейчас говорит то, что мой отец ничего не понимая, ломает мне жизнь.

Я подхожу к окну, надеясь что отец вот-вот появится снова во дворе, а после и на пороге дома, но этого не происходит.

— Он смирится и всё примет, просто нужно время.

— Мама, какое время? — я снова повышаю на нее голос и тут же одёргиваю саму себя где-то внутри за это. — Я пойду туда прямо сейчас.

— Нет.

— Да, я должна попытаться всё ещё раз объяснить ему.

— Нет, — повторяет мама. — Ты успеешь ему всё объяснить еще раз, но не тогда, когда он на взводе. Сейчас им двоим, как мужчинам, будет полезнее поговорить вдвоём.

— Мы будем сидеть здесь и ждать пока они там друга изобьют или еще что похуже? — меня поражает и тем самым приводит в бешенство её спокойствие во всей этой ситуации. — Этого ты хочешь?

— Я хочу только, чтобы ты успокоилась.

— Да как ты можешь так спокойно на всё реагировать? — не выдерживаю я. — Клянусь, если папа что-нибудь с ним сделает...вы оба можете забыть, что у вас есть дочь.

Мама резко кладёт ладонь посередине груди, и прикрывает глаза, опуская голову. Я мгновенно срываюсь с места и оказываюсь около неё, залазя рукой под её предплечье.

— Мам, что такое? — я говорю с ней, но она лишь тяжело вздыхает. — Мам, тебе плохо? Сердце? Что?

Ей плохо из-за меня.

Мне вмиг хочется вымыть рот килограммом мыла за то, что я позволила себе сказать в порыве эмоций.

Я знала, что моя бабушка - её мама, умерла, когда мама была подростком и этот факт всегда приводил меня в ужас, ведь я даже представить себе не могла, что чувствуют дети в такие моменты. Что чувствовала моя мама, будучи почти ребенком, когда из её жизни ушёл самый главный человек? Я боялась даже думать в эту сторону, боялась думать, что она пережила в тот момент.

И когда сейчас, на моих глазах, ей становится плохо, у меня самой сейчас, кажется, остановится сердце от страха за нее.

***
Максим

Слышу громкий хлопок входной двери.

Неужели она уже соскучилась и решила вернуться?

Зная Аделину, от неё можно ждать чего угодно. Даже этого.

Но то, чего явно не ожидаю увидеть сейчас в дверном проёме ведущим на свою кухню - её отца.

— Кирилл Александрович, добрый вечер.

Появление её отца в такое время не сулит ничего хорошего.

— Лучше заткнись, — он проходит в комнату и останавливается, лишь потому что нас разделяет барная стойка. — Вечер был бы добрым, если бы я не узнал, что мальчишка, которого мы принимали всегда в своём доме, как второго сына из всех женщин этого, блядь, мира, положил глаз на мою дочь. На мою семнадцатилетнюю дочь.

Он всё знает. И обозначает это с порога, без приветствий, без подводки к этой теме, просто решает высказать мне всё в лоб.

Это лучше, чем то, каким я представлял этот момент.

— Я рад, что все обо всём узнали, теперь я могу официально заявить вам о своих планах на Аделину.

Он меняется в лице, и если существует какая-то шкала измерения злости - Кирилл Александрович взорвал её нахуй ко всем чертям, нарушив все предельно допустимые значения.

Он обходит стойку и его рука оказывается на воротнике моей футболки, и если мне суждено принять от судьбы удары по лицу, не сопротивляясь - это единственный момент, в котором я допущу подобное. Стерплю, не буду сопротивляться и даже не сдвинусь с места.

Я заслуживаю гнева её отца. Мои чувства к ней изначально нездоровые, похожие на одержимость и зацикленность, словно меня приворожил к ней целый ковен сильнейших ведьм. Чувства, которым невозможно сопротивляться, от которых нельзя скрыться и от которых просто некуда бежать.

Потому что куда бы я не повернул головы, все дороги всё равно ведут к Аделине.

— Что ты несешь? Ты хоть понимаешь, что говоришь сейчас о моей единственной дочери?

— Да, — я смотрю ему в глаза, отчетливо видя в них лишь желание меня покалечить за столь уверенный ответ.

— Тогда раз ты понимаешь, о ком идёт речь, ты должен уяснить и то, что именно к ней для тебя путь с этого момента и до конца твоих блядских дней закрыт.

— Проблема в том, что я осознаю: она ваша единственная дочь, но при этом, она еще единственная девушка, которая мне нужна.

Жизненно необходима. Словно мои лёгкие отказали, а она мой аппарат их искусственной вентиляции, без которого я не смогу дышать.

— Ты можешь такую хуйню вешать на уши маленькой девочке, она поверит, я не сомневаюсь, но ты же не думаешь, что на это куплюсь я?

— Я вам не вру, вы меня с детства знаете, наверное, даже лучше, чем мой собственный отец.

Его хватка на моей футболке не становится слабее, а скорее наоборот. Я четко осознаю для себя, что мы находимся в одной весовой категории и комплекции, мы можем подраться, можем друг друга искалечить просто потому что каждый по своему любит Аделину и желает ей счастья. Вот только наши понятия о её счастье кардинально разнятся.

Но я не собираюсь с ним драться. Хочет отпиздить меня за то, что я позволил себе влюбиться его дочь - пусть пиздит меня хоть до смерти, ведь только в этом случае я действительно не смогу быть с ней.

Остальное - пустяки. И ему придётся либо пустить мне пулю в лоб, либо смириться, что я никогда не оставлю попыток связать с ней свою жизнь.

Ведь без неё - она бессмысленная, пустая и пресная, а значит абсолютно мне не нужна.

— Вот именно, мой дом был всегда для тебя открыт, а ты платишь нам тем, что играешь на чувствах моей дочери.

— Я не играю на её чувствах, я люблю Аделину.

— Заткнись и никогда больше не смей произносить даже её имени.

— Я вас понимаю, вы думаете я ублюдок, который решил покусится на то, что вам дорого.

— Я не думаю, так и есть.

— Это не так, — я стараюсь быть спокойным, хотя он вовсе не сдерживает своего гнева и агрессии в мою сторону. — Может в ваших глазах я мудак, конченный гондон и еще много-много нецензурных синонимов, но всё совсем иначе. Вы ведь любите свою жену?

— Почему вы все сегодня пытаетесь прикрываться моей женой? — градус нашего разговора только накаляется и даже не намеревается идти на спад. — Не смей даже в разговоре со мной влезать в мою семью и пытаться копаться в наших отношениях.

— Вы её любите, — не закрываю эту тему даже несмотря на многочисленные угрозы и перспективу остаться без зубов. — Просто любите несмотря ни на что и вопреки всем, кто говорит, что она вам не пара, или вы ей не подходите, она просто приходит в вашу жизнь и вы, блять, в одно мгновение забываете всё, что было до неё. Вы бы отказались от своей жены, просто потому что кто-то против этой любви?

Отец Аделины разжимает руку, державшую ворот моей футболки и молча всматривается в моё лицо. Возможно, задумываясь над произнесёнными мною словами, а возможно анализируя в какую именно часть моей физиономии должен сейчас впечататься его кулак.

— Нет.

— Тогда вы вполне можете меня понять.

— Я никого не смогу понять, когда дело касается моей дочери.

— Возможно,  — я соглашаюсь, потому что, он по крайней мере понимает, что примерно я испытываю, а я даже не в состоянии предположить, что в такой ситуации происходит у него внутри. — Вы можете мне угрожать, можете меня хоть отпиздить или вывезти в лес и поставить на колени перед вырытой ямой, но пока я жив, я не отступлю.

— Налей, — командным тоном говорит он, наклоняя голову в правый бок в сторону стоящего на столешнице виски в графине, достаю два стакана, наполняя каждый наполовину янтарной жидкостью, а после один протягиваю ему. — У меня такое ощущение, что ты ёбаный смертник, если стоишь и говоришь мне такое в открытую.

— Любой мужчина смертник - если дело касается той, кого он любит.

Ведь сколько бы раз я не пытался себя отговорить и убедить в том, что это неправильно, что она просто не может быть моей, потому что она маленькая, потому что я знаю её с самого детства, потому что её отец в состоянии прострелить мне бошку, а брат после этого пнуть моё тело ногой в могилу, со временем чувства всё равно полностью подавили всю мою осознанность и заставили считать это мелочью.

Заставили понять одну лишь истину: либо я буду с ней, либо в моём существовании вообще нет смысла.

— Я могу понять тебя, как мужчина, могу даже допустить, что ты её любишь, — эти слова уже дают мне хоть какую-то надежду. — Может кто-то и считает меня тираном, но я не враг своему ребёнку, дело в другом: она маленькая, она даже школу не окончила, она мыслит как подросток и всё, что происходит, может не так и плохо, но не в её возрасте.

Тема её возраста мой личный триггер, который каждый раз заставляет меня чувствовать себя неправильным, больным ублюдком и извращенцем, позволившим себе заглядываться на школьницу, позволившем себе хотеть её так, что это выходит за рамки любой физиологии.

— Лучше, чтобы за ней таскался какой-то малолетка, который сам не знает, чего хочет от жизни? — это скорее риторический вопрос, ведь ответ очевиден для нас обоих. — Вы можете меня ненавидеть за то, что я позволил себе влюбиться в вашу дочь, можете хоть всю жизнь держать меня за это на прицеле, но её вы любите, и, наверняка, хотите для нее счастья. А счастлива она со мной.

— Лучше бы за ней вообще никто не таскался, но это невозможно, — стакан в его руках кажется сейчас лопнет от напряжения. — А то, что твоё лицо сейчас не выглядит, как кровавое месиво, это лишь потому, что я действительно люблю свою дочь, а она почему-то думает, что любит тебя.

— Она не думает, она меня любит.

Мы оба молчим. Я жду приговора, пока он медленно поглощает алкоголь, не выдавая на собственном лице ни единой эмоции.

Слышу рингтон своего телефона. Если это кто-то с работы звонит в такое время и момент, они рискуют с ходу быть, разве что, посланными нахуй.

Беру телефон в руки, наблюдая на экране подпись, которую уж точно не ожидал увидеть.

— Мне звонит ваша жена, — объявляю я, удивляясь увиденному, а после поднимаю трубку. — Да?

— Макс? У вас там всё хорошо?

Аделина.

По всему телу проходит разряд тока. Только лишь по тому, с какой безысходностью она произносит моё имя, на плечи словно падает бетонная плита. Она испугана? Обеспокоена? Встревожена? Я не могу разобрать, но знаю и чувствую, что её сердце не на месте.

— Да, звёздочка, что такое? Почему ты звонишь с телефона мамы?

— Папа забрал мой, — этого ответа следовало ожидать. — Пожалуйста, дай ему телефон, маме плохо, я не знаю, что мне делать.

Она едва ли не плачет, или плачет, но сдерживается, говорит сумбурно с легко различимыми нотами паники. Я тут же протягиваю телефон её отцу, а он тревожно перехватывает его из моих рук.

— Аделина, что такое? — он уже подрывается с места, внимательно слушая дочь на другом конце провода. — Что значит ей плохо? Как? Я иду.

Он срывается с места, и я за ним.

— Я иду с вами.

Он не спорит со мной, скорее всего лишь потому, что все его мысли сейчас заняты переживаниями за жену и дочь.