Его маленькая собственность

Максим

Оба оказываемся на улице, убедившись в том, что дверь, за которой находится Аделина заперта. Ей не нужно слышать нас, смотреть на всё это и в принципе хоть как-то участвовать в конфликте двух мужчин.

Двух, любимых ею мужчин.

Кажется, что сейчас меня сильнее заботят не разборки с Демидом, не то, что он только и мечтает, как разбить мне лицо или обвинить во всех грехах, а то, что Ад, который начался для неё ночью будто бы не имеет конца и она вынуждена терпеть одно эмоциональное потрясение за другим, наблюдая, как близкие ей люди ссорятся между собой.

Её чувство вины ломает мне кости и ощущается намного болезненнее любой драки.

— Прекрати вести себя так при ней, — говорю я, обращаясь к другу. — Она не заслуживает смотреть и слушать весь этот поток дерьма.

— Тебе напомнить о ком мы сейчас говорим, Макс?

— О моей девушке.

— О моей, блять, сестре, — Демид повышает голос, если этот поток ярости в мою сторону можно вообще так назвать. — У меня просто, сука, в голове не укладывается, что за моей спиной ты пудрил ей мозги.

— Я вообще никогда не пудрил ей мозги. Всё, что я говорил ей и тебе - абсолютно искренне.

— Да мне похуй на то, что ты говоришь, понял? Я очень хорошо тебя знаю: вся эта ебота с Яной, со всеми остальными, Макс, блять, да мы одновременно тёлок трахали, и ты мне после всего этого что-то про мою сестру смеешь говорить?

С отцом Аделины всё было намного проще. Он знал меня с одной стороны - как человека, занимающегося бизнесом, как вежливого и серьёзного мужчину. Демид же был моим лучшим другом, от которого никогда не было необходимости что-то скрывать, ведь я знал его от и до, а он знал меня.

Но сейчас это работает явно не в мою пользу.

Демид сминает в руках всю пачку, пока пытается достать из ней одну сигарету. Не смотрит в мою сторону, рассматривая пейзаж двора, который видел тысячу раз за жизнь.

Скорее всего, закипает от злости и ненависти ко мне, не хочет принимать всех обстоятельств и разрабатывает план, как свернёт мне шею, едва докурив сигарету.

— Я не отрицаю, что был гондоном и поступки у меня были такие же, Демид, гондонские. Но люди могут меняться, ради чего-то или ради кого-то, но могут.

— Не могут.

— Ты это говоришь, но сам так не считаешь.

— Это моя сестра, — уже переходя почти на крик, выпаливает он, указывая рукой, держащей сигарету на закрытую дверь дома. — Ты знаешь её с детства, что это, блять, за извращения?

— Демид, прекрати нести хуйню.

— Я доверял тебе её, как себе, думая, что ты относишься к ней, как к ребёнку, потому что она и есть ребёнок, и что сделал ты?

— Влюбился в твою младшую сестру.

В какой-то момент сигарета резко испаряется из его пальцев, а обе руки сжимая горловину моей футболки, впечатывают меня в стену дома.

— Ты вообще меня не понимаешь?

— Если ты хочешь меня отпиздить, давай подерёмся, но это нихуя не решит, — резко отдирая от себя его руки и толкая, говорю я. — Я как любил её, так и буду любить. Она моя и будет только со мной, и если надо, я хоть каждый день буду оббивать порог этого дома своими ногами, умоляя твоих родителей о благословении, но я никуда не денусь, хочешь ты этого или нет.

— Ты правда думаешь, что я позволю тебе быть со своей сестрой?

— Дружеское напоминание: мне не нужно твоё разрешение, мне нужно лишь её желание быть со мной и она этого хочет.

— Она моя сестра. Младшая, блять, семнадцатилетняя сестра, которая сама не знает ещё чего хочет на самом деле.

— Она не твоя собственность. Почему вы все держите Делю за малолетнюю идиотку, которой можно запудрить мозги? Такое ощущение, будто не ты, не твой отец, не общались с ней лет с двенадцати и думаете, что она остановилась в развитии примерно в этом же возрасте.

Она для них обоих до сих пор маленькая и, должно быть, всегда останется такой в их глазах, но никто из них, словно вообще не понимает, кто она на самом деле.

Аделина не глупая малолетняя девчонка у которой напрочь отсутствует критическое мышление. Она видит моё отношение к себе, она верит мне, она доверяет мне свои мысли и своё тело потому что знает: я никогда даже в мыслях не посмею себе её обидеть. Она ставит мне условия о других женщинах, диктует, как с ней нужно обращаться и не потерпит к себе меньшего, чем отношения на грани возведения её на престол, где она моя единственная королева.

— За то ты дохуя с ней общался, раз делаешь такие выводы.

— Да, Демид, и если бы ты делал тоже самое - общался с ней на равных, ты бы понял о чём я говорю. Твоя сестра не из тех, кто позволит плохо с собой обращаться.

— Да у тебя что ни день, то тёлка новая. Я, блять, серьёзно не понимаю, в городе закончились те, кого ты не трахал?

— Может, так и было, и я никогда не говорил, что святой, но после встречи с ней всё изменилось.

— После какой именно встречи с ней всё могло измениться?

— После самой первой встречи с момента, как я приехал.

Демид пытается ударить меня. Снова. Но я уворачиваюсь, ловя его кулак ладонью. Не вижу смысла в этой драке, не вижу смысла уже даже в этом разговоре. Он не слышит меня, ему не интересны ничьи чувства, ему нужно лишь, чтобы я испарился из жизни его сестры.

Но этого не случится.

Никогда.

И всё же он продолжает, в какой-то момент его кулак бьёт меня по лицу, в следующий момент уже мои руки впечатываются в его челюсть и задевают нос. Не чувствую боли ни в тех областях, куда приходятся удары, ни в собственных кулаках, сталкивающихся с его плотью.

Руки то ли в собственной крови, то ли из его разбитого носа. Не знаю, сколько ещё продолжаются эти немые попытки доказать что-то друг другу кулаками. В какой-то момент сознание отступает на второй план, не позволяя анализировать даже, насколько сильно мы бьём друг друга.

Я не начинал эту драку и я уже не собираюсь её заканчивать. Он хотел этого - он это получил. Сомневаюсь, что потасовка приведёт нас к какому-то решению или общему мнению, но тем не менее мы просто продолжаем избивать друг друга.

— Вы что совсем с ума посходили? — разум снова включается, когда я слышу грубый мужской голос, не принадлежавший никому из нас двоих. — А ну быстро, блять, разошлись.

Кирилл Александрович.

Разнимает нас моментально, откидывая руками в разные стороны. Демид тыльной стороной ладони, вытирает кровь, идущую из носа, я встряхиваю кистями рук, ощущая в них тупую ноющую боль, разошедшуюся ниже в пальцы.

— Папа, ты вообще знаешь, что он себе позволил? — тётя Катя подходит к Демиду, обеими руками обхватывая его лицо, рассматривая ссадины на лице сына и явно ужасаясь. — Его, блять, убить мало.

— Знаю. — спокойно говорит отец Аделины.

— Где Деля? — поворачиваясь ко мне, спрашивает её мама.

— В доме. — объясняю я.

— Вы что устроили драку, зная, что в доме вас обоих ждёт Аделина? — на этот раз тётя Катя обращается уже к своему сыну, явно зная его характер и понимая, что учинил всё это именно он. — У меня нет, слов, Демид, по крайней мере, цензурных.

— Кать, не надо сейчас, — говорит Кирилл Александрович, кладя ей на плечо руку. — Иди к Деле, я разберусь.

Они переглядываются между собой и её мама тут же начинает открывать дверь, чтобы войти в дом. Но закрыть её она не успевает, Аделина мигом выбегает на улицу. Босая.

Наши взгляды встречаются, и эти её глаза отпечатаются в моём сознании, кажется, на весь остаток жизни. Она ошарашена, испугана, побледнела на несколько тонов за несколько секунд. Осматривает меня с ног до головы, подходя ближе, обхватывает пальцами мою ладонь, рассматривая разбитые, окровавленные руки.

— Макс...

Она сглатывает, не может вымолвить ни слова. Вокруг нас гробовая тишина, ведь никто, наблюдая за этой сценой, не решается выдавить из себя хоть какой-то звук.

Я кладу руку ей на голову, прижимая к своей груди, чувствуя, как её подёргивает, словно каждую секунду через всё её тело пропускают небольшие удары тока. Она не плачет, но это скорее от шока или от того, что все слезы она уже выплакала за прошедшую ночь.

— Дель, — шепчу я, наклоняясь ниже, к её уху, пока она поднимает голову, обхватывая руками мою широкую грудь. — Зайди в дом, пожалуйста.

У Демида играют желваки челюсти, наблюдая за тем, как его младшая сестра находит утешение именно во мне, прижимаясь своим хрупким телом так плотно, как только может. Эта картина злит его до невозможности, но он явно не решается продолжать конфликт при ней.

— Я никуда отсюда не уйду, — громко заявляет она, разворачиваясь в противоположную сторону, где стоит Демид. — Как ты посмел?

— Ты ничего не понимаешь, иначе не задавала бы мне таких вопросов.

— Аделина, идём в дом, папа сейчас во всём разберётся.

— Нет, мам, — спокойно говорит Аделина, бросая короткий взгляд на тётю Катю, а затем возвращаясь им к брату. — Ему вообще плевать на всех нас, он хотел драться с Максимом ещё в доме, прямо на моих глазах. Его не волнует, что я чувствую, что вижу, он думает только о себе.

— Доченька, зайди с мамой в дом, я всё решу.

— Я знаю, что ты всё решишь, пап, как и всегда, но он, — указывая пальцем на брата, но презрительно отводя от него взгляд, говорит Аделина. — Неужели ты думаешь, что драка с Максимом, что-то изменит между нами?

— Пап, ты серьёзно не собираешься останавливать этот фарс? Она твоя несовершеннолетняя дочь.

— Я больше не могу, — Аделина потирает щёки ладонями, заправляя затем волосы за уши, и глубоко протяжно вздыхая. — Я ваша дочь, я твоя сестра, все диктуют мне, что я должна делать и считают, что могут решать за меня, что для меня будет лучше, но нет, вы не можете. Я буду делать, что хочу, буду с кем хочу и это только мне решать.

— Ты не можешь решать, что для тебя лучше, потому что ты не видишь всей картины.

— Это моя жизнь, Демид. Ты либо принимаешь всё так, как есть, либо можешь вообще в ней не участвовать.

— Доченька, пожалуйста, давай зайдём в дом, — тётя Катя подходит и кладёт руки ей на плечи сзади. — Давай, идём.

Деля поворачивается и снова смотрит мне в глаза. Не знаю, насколько разбито моё лицо, но в её взгляде вижу лишь страх и бесконечные переживания.

— Зайди, не надо на это смотреть, — она не сдвигается с места, будто её ноги пригвождены к земле. — Дель, пожалуйста.

Её матери всё же удаётся увести её в дом, а мы, втроём стоим и переглядываясь ждём, пока дверь за ними захлопнется. И стоило этому случится, Кирилл Александрович меняется в лице, обрушивая весь свой гнев во взгляде на сына.

— Ты что здесь устроил?

— Я удивлён, что ты не устроил того же, зная, что он заявляет о каких-то правах на твою дочь.

— Я задал тебе вопрос, Демид, — даже со мной Кирилл Александрович не говорил настолько разъярённым голосом. — Какого чёрта ты посмел устроить драку, когда рядом была твоя сестра?

— Знаешь ли, трудно сдержаться, когда узнаёшь такое, — Демид продолжает то и дело вытирать кровь из носа запястьем, пачкая рубашку. — А почему ты такой спокойный? Он использует Аделину, как свою очередную тёлку, а ты стоишь и задаёшь вообще не те вопросы и явно не тому человеку.

— Я никогда бы не позволил себе использовать её, но ты просто не хочешь слышать никого кроме себя.

— Оба закройте рты, — прикуривая сигарету, говорит Кирилл. — Я всю ночь провёл в больнице со своей женой не смыкая глаз, моя дочь выглядит так, будто её смерть на выходные отпустила, а мой сын устроил кровную месть, и это только восемь, блядь, утра.

— Папа, ты знаешь, что я прав.

— Я сказал: молчать и слушать меня, — он говорит спокойно, без агрессии, но это всё равно звучит достаточно устрашающе. — Я не потерплю таких сцен между моими детьми, ты понял?

— Понял.

Демид выплёвывает слюну вперемешку с кровью, я же чувствую, как в челюсти просыпается боль. Испачканные в крови руки, не жалея, вытираю об футболку.

— Аделина права.

— Чего?

— Демид, сейчас я говорю, я вы слушаете и никто меня не перебивает, кивни гововой, если понял,  — он кивает. — Аделина права, это её жизнь, это её выбор и её чувства. Никто из нас не поймёт её, а она никогда не поймёт наших переживаний, но мы оба не станем в это лезть. Мы оба просто дадим им шанс на эти отношения и никто не будет этому мешать.

— Пап, у меня такое ощущение, что тебя в больнице чем-то обкололи, иначе я не понимаю, что за бред ты сейчас несёшь.

— Она его любит, а он, как я вижу, любит её, — Кирилл Александрович бросает на меня строгий взгляд и я тут же киваю, молча соглашаясь. — Мы ей не враги, мы её семья.

— Мы отвечаем за неё, папа, а ты даёшь добро на то, чтобы её тупо использовали и бросили потом.

— Я, блять, скорее себе пулю в бошку пущу, чем её брошу, если ты ещё не понял.

— Вот и договорились, — подытоживает Кирилл Александрович, плотно затягиваясь никотином. — Только пулю в бошку ему пущу лично я, если узнаю, что Аделину обидят, а теперь оба успокоились и пожали друг другу руки.

— Ещё чего, — сквозь зубы, проговаривает Демид. — Я на это никогда не подпишусь и не одобрю их отношений.

— Демид, твоё одобрение ей не нужно, если ты не понял. Ты можешь либо принять её с этими отношениями, либо продолжать настраивать сестру против себя таким поведением.

Демид пальцами одной руки потирает виски, опуская взгляд в пол. Обдумывает всё в абсолютной тишине, пока Кирилл Александрович протягивает мне пачку сигарет, из которой я забираю одну и прикуриваю её.

— Мне тоже нужно, — говорит он, так же вытягивая сигарету из пачки, в руках отца. — А если ты её обидишь, я тебя закопаю.

Он протягивает мне руку на этой семейной и очень оптимистичной ноте. Я делаю то же самое, пожимая её ему.

***
Неофициальное название главы: «это мужицкий дождь»😂
Обожаю каждого из них без исключения!
Всем спасибо, что вы со мной, читаю абсолютно каждый комментарий и моё авторское сердечко ликует🥹
Всех целую в носики! ❤️
Как всегда жду в тгк: Катюша пишет о любви