My December

Повороты, повороты. Бесконечное множество, такое большое количество.

Не школа, а лабиринт. В котором бежишь, бежишь. И не находишь конца всему этому. Даже, когда открываешь дверь в комнату и начинаешь рыдать огромными слезами, потому что знаешь правду, которую тебе рассказала твоя лучшая подруга. Узнаешь правду, что человек, который тебе так дорог, изменяет тебе. И узнаешь не от него самого, а от постороннего человека. Даже, когда пытаешься успокоиться и уснуть. Даже, когда тебя затягивают неведомые силы, и глаза закрываются от усталости.

Ты все равно бежишь по бесконечному лабиринту.

Когда наступает утро, она просыпается. Но ощущение пробуждения не наступает, и появляется чувство того, что девушка все еще спит. Все еще спит, сидя на кровати. Сидя с открытыми веками, с пустым взглядом, направленным куда-то в окно.

Утро. Она думала, что сейчас утро. Хм, действительно. Что-то между ночью и этим ужасным утром.

Итак. Она смотрит на время — 6:00. 6:00 утра. Странно.

Вчера девушка легла... нет, вырубилась, ушла в забытье, не так уж и поздно — в районе десяти. И заснула мгновенно же, как только голова коснулась подушки. Но ощущение было таким, словно она ни на минуту не смыкала глаз.

Они были красными и воспаленными. Под ними красовались черные синяки, которые отягощали ее лицо. Волосы, запутанные в комочки, кое-как лежали на плечах.

Она не плакала. И это было странно. Слез как будто не хватало. Словно, даже если сильно захотеть, у девушки не удастся проронить ни слезинку. Может быть, она рыдала ночью? Во сне?

Ладно, это было неважно. По крайней мере, сейчас. Когда она сидела на краю кровати и смотрела в окно, где вчерашняя метель утихомирилась. Где снег лежал на улицах, иногда мирно перелитая.

Что мы имеем? Вначале Драко ударяет ее, а потом и вовсе — занимается сексом с Марией. Великолепно. Эти новости были до нельзя прекрасными.

У нее дрожали руки. Сгибалась спина. Подкашивались ноги. Сбивалось дыхание. Но она не плакала. И не думала.

Она чувствовала. Эту ужасную боль, закрадывающуюся в ее душу. Она была такой сильной, что прошлую дыру раздирала на части. И не оставляла от тощей девушки ничего, кроме оболочки, которая тоже становилась некрасивой. Как и душа.

Она не понимала. Как он мог? Как Драко мог так поступить?

Пусть он не говорил никогда, что любит ее, однако его взгляд, его руки, обнимающие ее, его движения. Все кричало о том, что он, по меньшей мере, симпатизирует ей. И главным доказательством всего этого было то, что он до сих пор не убил ее. Что до сих пор не изменил с Пэнси или...

Ах. Да.

Изменил. Только с Марией, она не учла.

Если бы он так поступил, когда был безразличным в Гермионе, еще ладно. Но сейчас. Она просто не понимала. И до конца не осознавала.

Ей изменили. Пусть это были не любовные отношения без ее ведома, но... это же было физическое влечение, физическая страсть.

Он хотел ее. Она ошибалась, когда думала, что Мария не привлекает его.

Привлекает. И еще как. После недели знакомства они переспали. Да-а, она его совсем не привлекает.

Значит, Гермиона была не настолько совершенной, не настолько прекрасной, чтобы удержать его возле себя. Она была не слишком чудесной, чтобы не упустить его.

Она... не... слишком... хороша... для... него...

Она всегда знала это. Всегда понимала, что ужасна. Что она — чертова уродина, которая даже парня не может удержать! Что он спит с кем-то другим и после этого не бросает ее.

В тайне, он сделал это в тайне.

Трус!

Хотя... дело, наверное, было не в этом. Явно же, что какую-то Грейнджер он не боялся. Тогда в чем?

Она не знала. Единственное, в чем она была уверена на сто процентов — он не любил ее, она даже не нравилась ему. И все, что она на придумывала себе, — было глупой ошибкой. Было глупыми детскими выдумками.

Когда ты стала такой дурой, Гермиона? Ты же всегда думаешь, ты же продумываешь. Как же так случилось в этот раз?

Она просто любила. И эта любовь затмила ей все.

А что, если он и до этого спал с кем-то? Что, если вовремя их "отношений", он переспал с Пэнси, Марией? Или еще кем-либо? Джинни увидела их благодаря случайности. Но сколько незамеченных случаев?

Девушка устало перевела взор на свои худые коленки. Вздохнула.

Теперь она была уверена — это не впервой. Когда он, мразь, заводит "дружбу" параллельно. Тогда, когда знает, что Гермиона безумно привязалась к нему и готова сделать все, что угодно, для его счастья.

Какой же он урод. Самый настоящий урод.

Пользовался? Все это время он всего лишь пользовался ею?

Захотел — Гермиона прибежала. Захотел — Гермиона сделала. Стало плохо — Гермиона успокоила. Вздумалось — Гермиона согласилась.

Захотелось-подумал-вспомнил-решил — Гермиона всегда рядом.

Она была зла. От злости срывало голову, от злости рвало тело.

Вот как. Вот как, Драко! Вот, как ты поступаешь за спиной. А она-то думала, что ты просто такой человек, скрывающий свои проблемы за холодностью и стойкостью.

Дура. Грейнджер, Боже, ты такая дура!

И, ты не просто дура, ты еще уродка.

Ненавидит себя, ненавидит это чертово отражение в зеркале. Эти спутанные грязные волосы, опухшие глаза, кривой нос.

УРОДИНА!

Хватает себя за голову, чуть ли не выдирая кудри.

И слезы, горячие и соленые, стекает по щекам, попадают в рот. А она дышит, тяжело, всхлипывая при этом.

Разве бывают люди, ужаснее ее?

И на что она вообще надеялась, когда начинала привыкать к нему? На то, что ее "внутренняя красота" затмит внешние данные Пэнси или Марии? Что ему будет наплевать на то, какая она уродка?

Как можно было быть такой тупицей? Неужели еще есть девочки, которые ведутся на поддельные чувства парней?

И зачем это Драко? Зачем ему все это? Он же знал, что девушка действительно любит его. Неужели он настолько плохой человек, что пользовался ею, как марионеткой?

А что, если он еще и обсуждал ее с друзьями? Смеялся с Блейзом и Марией, высмеивая девушку и ее чувства.

Гадмразьподонок.

Чтобы ее глаза больше не видели его. Чтобы больше никогда она не встречалась с ним.

Она слова не скажет этому ублюдку. Она в его сторону не посмотрит.

Но... черт побери, как же ей было обидно. Как же ей было обидно сидеть одной в этой комнате и плакать горькими не утешающими слезами.

Она же видела, что эмоции поддельны. Видела, как он избегает ее при людях, как не хочет показывать друзьям.

Но... Блейз же общался с ней. И, наверняка, понимает, что тот их вечер не входил в обязанности старосты.

Или они оба захотели так пошутить? Но разве это смешно? Да и на шутку особо не катило.

Она же видела, с какой ревностью Драко смотрел, когда она говорила с Забини или танцевала около него.

Разве... разве можно так притворяться?

Видимо, можно.

Но зачем?! У него всегда был отменный авторитет, и девушки выполняли все, что ему вздумается. А из-за нее у него все и подкачало. Что же тогда это могло значить?

Она запуталась. Ей было слишком тяжело отгадывать жизненные загадки. Отношения — не были ее коронной фишкой. Одно она осознавала четко — Драко изменил ей, и она никогда не простит ему этого. И еще — никогда больше девушка не посмотрит на таких красивых и богатых парней, потому что не слишком хороша для них.

Шум бьет по ушам, когда каблучки ступают по твердому полу. Не длинная юбка прикрывает маленькие ножки, а рубашка открывает ключицы. Волосы, собранные в опрятную прическу, забраны наверху, показывая спину с красивой осанкой.

Карие глаза смотрели из-под накрашенных ресниц, не привычно хлопающих при моргании. Губы, которые она всегда кусала, были обведены розоватым блеском, делающим их пухлыми. В ушах болтались маленькие сережки. А на плечах висел рюкзак, аккуратно застегнутый.

Итак, она шла гордо и прямо, будто ничто не могло сбить ее с дистанции. Хотя резинка давила на голову, помада невкусно пахла, глазам мешала видеть черная тушь, а юбку хотелось опустить, но она продолжала шагать по направлению к своему столу.

На этот вид ушло много времени, но она себе ужасно понравилась. И сделала она это вовсе не для того, чтобы повысить самооценку, а всего лишь, чтобы показать ему одному, что и она может выглядеть прекрасно. Что насчет красоты Пэнси и сексуальности Марии можно еще поспорить. Хотя в душе ясно осознавала, что проигрывает им обеим.

Положив рюкзак на лавку, она присела так, чтобы нижняя часть ее наряда не приподнялась, оголяя ноги и пикантные места. Она неоднократно видела, как это происходит у некоторых девочек. И вид, по-честному, не из лучших.

— Гермиона? — Рон оторвался от своей булочки, изумленно таращась на подругу.

Девушка слегка улыбнулась, моргнув пару раз ресницами.

— Рон?

— Привет, — тупо произнес он, несколько раз изучив ее заинтересованным в взглядом.

— Привет. И тебе, Гарри, тоже — привет, — мягко сказала она другу, который сидел, приоткрыв рот.

— Угу, — только и выдавил он.

Неужели получилось? Неужели ее изменения так видны?

Девушка чуть ли не захлопала в ладоши, однако быстро успокоилась, вспомнив Драко. Одно только имя заставляло ее искривляться в гримасе ненависти.

Остается надеяться, что и он заметит ее изменения. Если, как обычно, не увлечется Паркинсон или Финч.

— Как у вас дела? — спросила она, пододвинув к себе фруктовый салат. Нужно делать изменения во всем — даже в еде.

— Неплохо, — откликнулся Рон.

Прийдя после шока, он продолжил поедать хлеб с присыпкой, все еще восхищенно поглядывая на подругу.

— Да-а, — загадочно протянул Гарри. — А у тебя?

Она сглотнула.

Как у нее дела? М-м-м, дайте-ка подумать. У нее чуть ли не умирает отец, а мать до сих пор ничего не написала, самый страшный волшебник времен приказал убить ее, а человек, которого она любит, изменяет ей. И еще одна вещь — какой-то сумасшедший ее чуть не изнасиловал, а его придурошная сестра уводит у нее "парня".

Да, дела — супер, как ни крути.

— Ничего, — тихо ответила она.

Рука, накалывающая фрукт, дрогнула, и маленькая слива слетела обратно в тарелку.

Черт. Она не сможет это есть.

У нее вдруг сильно стянуло все в районе Солнечного сплетения, а затем пот выступил на лбу. Неприятное ощущение растеклось по всему организму.

Ну что ж такое?

Все, хватит. Нужно перестать думать о таких уродах, как Малфой. Ведь это его вина, что он позволяет себе, будучи аристократом, изменять девушке, скрываясь при этом, как крыса.

Это только его вина. Ни грамма стыда не должно быть у Гермионы.

Ага, да. Конечно. Она прям-таки ни в чем не обвиняет себя.

— Булочки сегодня отменные, — еле прожевывая пищу, делится Рон. — Будешь?

Протянув розовый пряник, он кивнул Гермионе.

— Бери-бери.

— Мг, спасибо, — без эмоций ответила она, взяв в руки еду.

Она покрутила его перед лицом, отложив в тарелку, где покоились нетронутые фрукты. Аппетит сильнейший, нечего и сказать.

— Слушай... — Гарри внимательно посмотрел на подругу, отставив от себя тарелку пюре.

— Что?

Парень поерзал на месте, смотря то на нее, то на Рона. Его брови сошлись на переносице, а взгляд был серьезным. Все его лицо выражало крайнюю степень задумчивости.

— Я тут хотел спросить... Я... Ты же правду ответишь?

Гермиона повела бровями, вопросительно посмотрев на него.

— Ну... да, наверное. Да. Да, правду. А что такое?

— Я... просто... Нет, на самом деле, это все не просто, — он вдруг засмеялся странным смехом, подавившись при этом едой.

Рон озадаченно переглянулся с Гермионой, перестав даже жевать свою булочку.

— Гарри? Ты как, в порядке? Нигде не ударялся?

— Не-не, все в поряде, — махнул рукой он, отпив немного воды из стакана.

— В поряде? — переспросила девушка.

— Да, все нормально. Я вот хотел узнать. Спросить хотел.

— Ну? Что спросить?

Гермиона устало посмотрела на него, но, как только услышала смех со слизеринского стола, моментально приобрела ужасно веселой вид. Глянув краем глаза на того, кто только что сел к своему факультету, сердце ее на секунду остановилось.

Вот он — ее любовь и горе, ее радость и страдания. Пришел, гордо сел. Окинул всех мрачным взглядом и принялся за завтрак.

Фу. Ее сейчас стошнит. Хотя в душе все скребет с бешеной силой.

Ведет себя, как ни в чем не бывало. Словно не изменял ей, словно никакой Марии вчера и не было.

Честно говоря, будь ее воля, девушка бы бросилась на него сейчас же и сняла эту гримасу самолюбования и уверенности. Чтобы все увидели, как грязнокровка ударит его. Чтобы все узнали, что у аристократа были отношения с ней, с маглорожденной.

Ох... как бы ей хотелось этого. Но нет. Она мирно сядет за своим столом, сложит ручки, и боль будет душить ее внутри, ничем не проявляясь снаружи.

Бесит ее характер. Она хотела бы быть другой. Стойкой и сильной, той, что всегда докажет свое мнение и отстоит свои права. Но она была другой. И никогда бы не поступила так, как хотела.

— Доброе утро! — бодро поздоровалось только что подошедшая Джинни. Она присела около Гарри, чмокнув его в щеку.

Гермиона, только что отвернувшаяся от парня, слегка округлила глаза.

Ч-т-о?

Гарри покрылся румянцем, посмотрев куда-то в сторону, словно он — это не он, а Джинни — это не Джинни.

— Как делишики? — поинтересовалась девушка жизнерадостно.

Она, поправив длинные рыжие волосы, потянулась за стаканом апельсинового соку и опустошила его за три глотка. Затем, подтянув к себе две тарелки различной пищи, сказала:

— Я так голодна! Вы бы знали.

И принялась поедать все это, попутно рассказывая, как не хочет идти на историю магии. Пока в это время опешивший Рон глазел на сестру и друга, а Гермиона бросала взгляды за спину.

Нет, ей было интересно, что там происходит у парочки, но ее дыра внутри увеличивалась настолько, что все интересное проходило мимо, и больше ничто не волновало ее.

— Не пойму что-то, — пробормотал парень, который уже минут пять сидел с наполовину съеденной булкой. — Это что сейчас было?

— Брось, — отмахнулась Джинни, чуть ли не пихаясь котлетой. — Все вы прекрасно знали, что этот, — она ткнула пальцем в Гарри, который был краснее помидора, — и я, мы, в общем, влюблены друг в друга. Поэтому не надо пучить глаза, — она схватилась за второй стакан другого напитка. — Все просто, успокойся. Жить будет легче. Кстати да, — она насмешливо глянула на брата, — рот прикрой, а то так муха влететь может.

Поттер, сидящий рядом, совсем поник, прикрывая лицо рукой. Рон же, изумившийся тем, как сестра ведет беседу, даже не знал, что и сказать.

Гермиона в который раз посмотрела на парня, жующего зеленое яблоко. Он о чем-то говорил с Блейзом, смотря на друга.

Урод, ничего не скажешь. Ведет себя, как обычно. Значит, случившееся вчера могло повторяться неоднократно.

Какой же он актер. Она ведь знала это. Что играть роли, которые ему вздумается, удается лучше всего. Но мечтала, надеялась, что эта способность не будет применяться по отношению к ней.

Наивная дура.

— Джин...

— Джин-Джин, — передразнила она его. — Сама знаю, что Джин. Ты же понимаешь, — философствовала она, — твоего мнения никто не спрашивал. Поэтому встречаться нам или нет — решать не тебе, извини.

— Но... — от возмущения, парень лишь моргал ресницами, тяжело дыша.

— Но?..

— Но...

— Вот и я думаю, что разговор закрыт, — Джинни посмотрела на подругу. Девушка глазела на Драко, слегка повернув голову. — Гермиона!

— А? Что? — она резко обернулась.

И глупо же она, наверное, выглядела, когда ее застали следящей за парнем. Но никто этого, видимо, кроме Уизли, не заметил.

— Помирились? — закусив помидором, просто спросила она.

— Нет, — девушка прикрыла глаза. — Мы даже не разговаривали.

— Вот как. И почему же?

Гермиона еще раз глянула на другой стол и, тяжело вздохнув, ответила:

— Не разговаривали, и все. Не знаю, почему.

— Пф, — фыркнула она. — Не хочешь — не говори.

— Эм... — протянул Гарри, у которого лицо только что приобрело нормальный оттенок. — О чем вы вообще?

— О своем, о женском, — ответила Джинни, улыбнувшись.

— А с ним ты тоже о своем, о женском говоришь? — вставил Рон, кивнув на друга.

Тот моментально поник, заинтересовавшись расцветкой туфлей.

Девушка, до этого делающая вид, что присутствует и даже слушает их беседу, полностью отключилась, смотря на Драко.

Она тут сидит, волнуется. Думает, почему он так поступил, винит себя во всех грехах, а он... Как обычно, восседает за столом и беседует со своими друзьями непринужденным тоном. Ну, как непринужденным, — было видно, что они что-то выясняют, но все же... Он не выглядел ни опечаленным, ни раскаивающимся. Вообще было не видно, чтобы он жалел о своем поступке. Он даже не думал о нем. Из чего следовал вывод — это не в первый раз, когда он занимается подобным с другой девушкой.

Значит, ей ничего нельзя — с Ленни не общайся, про Рона забудь, с Гарри попрощайся. А ему — ему можно все. Кричать на нее, обижать, бить, изменять. Он же король, а кто она? Да так, придворная на общем фоне моделей и красавиц школьных.

Нет уж, так не пойдет. Если он такой супер-крутой, то и она будет не простой девчонкой, увязавшейся за аристократом. Она ужасно ревнует его и обижается, но теперь настало и его время испытать такие чувства по отношению к ней. Если она, конечно же, хоть чуть-чуть важна ему.

— Тебя это не касается, — парировала Джинни.

— Не касается? Ты — моя сестра, — он, — Рон зло сверкнул глазами, — мой друг.

— И?.. — раздраженно воскликнула она, с грохотом отодвинув тарелки. — И?.. Ты что, в каждой бочке затычка?

— Я что? Джинни! Ты вообще что позволяешь себе? — взвыл он.

Ученики, сидящие рядом, удивленно посмотрели на них, прервав свои разговоры.

— Не кричи на меня, люди уже оборачиваются!

— Да какая разница?

— Большая! — вскрикнула она, топнув ногой.

От возмущения девушка перестала кушать и больше не желала притрагиваться к еде или напиткам. Ее прическа стала распутанной, а настроение больше не было веселым.

— Все ты испортишь.

— Я?

— Ты. Каждый раз, когда...

— Рон, — перебила Джинни Гермиона. Она не ответила на вопросительный взгляд рыжей, продолжая: — Мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

— Но... Я сейчас немного занят, — он продолжал возмущенно таращиться на сестру, которая упрямо его игнорировала.

— Это важно, — с напором проговорила она.

— Важно? — он нехотя поднялся. — Ладно, пойдем.

Она благодарно кивнула и пошла следом за парнем.

Ее взгляд пробежался по столу, остановившись на платиновых волосах. Парень, заметив движение, отстраненно глянул на нее и сразу же отвернулся. Но в его глазах всего на минуту проскользнул интерес.

А у нее мир перевернулся.

Посмотрел, посмотрел на нее.

Че-е-ерт. Теперь, наверное, думает, что она ищет его взглядом и думает о нем. Хотя так и было. Но он же не должен был узнать!

В который раз, ты — дура, Грейнджер. Явно же было, что когда-нибудь он заметит, как ты таращишься на него. Нельзя же вечно незаметно играть в эту игру "Гляделки". Было трудно удержаться в последний раз и не посмотреть на него?

Да, блин, жизненная трудность.

А еще ее трусило. От презрения и ненависти к нему. За поступок, за отношение. Кажется, она испытала, что это — презирать и любить в одно и тоже время. Быть может, Драко именно эти чувства ощущал на себе?

Хотя. Любил бы — не изменял бы. Это и дураку понятно, особого ума не требуется.

— Ну так что? О чем хотела поговорить?

Они остановились за поворотом, где почти не было учеников. Здесь не было хорошего света, да и окна отсутствовали.

— Хм...

Она помедлила.

Говорить или нет? Нести эту чушь или нет?

В ее голове вдруг предстал образ мрачного туалета, затопленного слезами бедной Миртл. Вокруг стекла, и около одного из них, держась за ее стройную фигуру, Драко стоит возле Марии. Целует ее, проводит руками по ее телу.

И, блин. Стало так противно и обидно, что слова вырвались на автомате:

— То, что мне нравился он, — было ошибкой. Я поняла, что питаю все те же чувства к тебе.

И она чуть ли не получила пощечину от самой себя, мысленную.

Ты что, больная, сейчас сказала?

Чувства старые?

Нет, они, естественно, не появлялись и никогда уже не появятся. И это было полной ложью, что она сейчас пробормотала себе под нос. Просто мысль о том, как легко он изменял ей, настолько забилась в голову, что пришло только одно — желание мести. Желание расправиться с ним так же, как он сделал это с ней. И совсем неважно, что при этом будут задеты чувства другого, совсем невиновного человека.

— Гермиона?.. — осторожно спросил парень.

Он мягко смотрел на нее, влюбленным и ласковым взглядом.

Ей захотелось сейчас же убежать и отмыть от себя этот ужасный взгляд. Он глядит на нее так нежно, так невинно. Как никогда не делал Драко. И сейчас она собирается разбить сердце человеку с такими глазами за то, что другой изменил ей.

Когда она стала такой? Бесчувственной, безжалостной? Ведь Рон — ее друг. Он не просто мальчик с улицы. Он всегда стоял за нее горой, и сейчас она готова воспользоваться его отношением к ней, лишь бы только... лишь бы только чертов Малфой понял, что значит быть на ее месте.

Это он сделал ее такой. И ей было противно от того, кем она становится. Илиуже стала.

— Ты сказала, что... Что питаешь ко мне те же чувства? Какие чувства? Гермиона? — он говорил, не давя, не пытаясь торопить ее. Так спокойно и уравновешенно. Словно ее слова так много значили для него. — Я тебе нравлюсь?

Она молчала.

Нет, Рон, не нравишься. Прочти это в ее глазах. Пойми это.

Она чуть ли не умаляла его взглядом, но он не понимал. Он ничего не понимал, прокручивая ее лживую фразу у себя в голове.

Остановиться нельзя. Продолжить — тоже. В первом случае, будешь выглядеть идиоткой, во втором — вруньей.

Она посмотрела в чистые, по-доброму смотрящие глаза друга и, повернувшись на каблуках, вдруг куда-то заспешила с фразой:

— Рон, я... плохо себя чувствую. Договорим потом.

— Но... Гермиона!

Он нагнал ее, мягко схватив за руку. Его взгляд был суровым, и парень больше не казался милым и спокойным.

— Договори и иди.

— Нет. Я ошиблась.

— Что? Опять?

Она медленно вырвала запястье из-под его хвата.

Пусть она и не покажет Драко, как быстро может его заменить, но лучшему другу не соврет. Она никогда не опустится до такого уровня, чтобы пользоваться другими для своей выгоды или мести. Пусть это и будет ее отличительной вещью — относиться к людям с человечностью.

— Да, опять. Рон, мне очень тяжело сейчас, и я не могу определиться.

Он выглядел очень озадаченным, приподняв брови.

— Но ты только что сказала про свои чувства.

— Я много чего говорю. И сейчас я пытаюсь донести до тебя, что мне тяжело, очень тяжело.

Ей было действительно невероятно тяжело. Такая ноша не под силу хрупкой девушки. Хотя и говорится, что Бог не дает такие задания людям, которые они не в состоянии выполнить, она не могла справиться с этим. Ни сейчас, ни завтра, ни через месяц или год. Это было пределом, чертой. Чертой, которую она уже не могла переступить.

Минута, и она сломается. Не понятно, почему еще не сделала это. Ведь сердце разрывается от боли, а душа кричит не своим голосом.

— Гермиона, что происходит? Вначале ты гуляешь со мной, даешь какую-то надежду. Потом оказывается, что тебе нравится Малфой. А сейчас...

— Да, — нетерпеливо перебила она, собираясь вновь уйти, — я знаю. Все это знаю и понимаю. Но не могу тебе объяснить всего. Давай поговорим позже?

— Но мы же только начали, — он подступил на пару шагов вперед, протягивая ей свои ладони. — Гермиона.

— Извини, давай позже.

— Хорошо. Вечером? Поговорим вечером?

— Да, договорились.

— Я буду ждать тебя в пять около гостиной Гриффиндора. Да?

— Да.

И она ушла вдаль длинных коридоров, похожих на лабиринт.

* * *

Сегодняшним заданием было проверить те работы, что они так старательно раскладывали по стопочкам.

Про раскладывали я загнула, потому что, что ни раз, так это новая ссора и препирательства.

Сейчас они стояли вдвоем посреди не маленького кабинета, смотря на листы, лежащие на партах. Профессор только что ушел, дав задание. Точных указаний никто не расслышал да и не пытался.

Ее сердце колотилось, как бешеное. Казалось, что она краснеет, пот течет по лицу, шее. Что она вся дрожит, и ее мысли летают по всему залу. На деле же она стояла, как столб, смотря невидимым взглядом в ряды работ.

Ей было крайне тяжело находиться рядом с ним так близко. Она чувствовала его дыхание, его взгляд на себе, его шаги или движения.

Черт. Пусть все будет, как этим утром: она обижается на него и не собирается прощать. Главное — не смотреть в его глаза, не слушать речь, с помощью которой он сможет оправдать себя. И она, как реальная дурочка, поверит.

Хотя. Ему особо-то и не нужно — оправдывать себе. Еще чего. Занятия похуже для царя не нашла?

Она, пытаясь держать себя в руках, подходит к парте и присаживается за стул, забыв о короткой юбке. И она, как назло, подлетает вверх, оголяя верхнюю часть ног. Чертыхнувшись про себя, она яро пытается вернуть все на свои места, пододвигая стул ближе.

Позади слышится приглушенный смешок. Специально ли он сделал вид, что ему это смешно? Или же на самом деле она выглядела так нелепо?

Впрочем, неважно. Какая вообще разница? Она пришла сюда только для того, чтобы отбыть дежурство, а не размышлять, о чем же там подумал Драко, когда она сделала что-то.

Было бы, конечно, в разы лучше, если бы его фигура не маячила над ней. Насколько же было бы удобнее. Потому что его тень, лежащая на ней, было сродни горы, висевшей на плечах. Это настолько отягощало ситуацию, что ей было тяжело пододвинуть к себе лист бумаги.

Перестань о нем думать, займись работой. Снегг за плохое выполнение по головке не погладит.

Но как тут не думать, когда он демонстративно покашливает?

Это было сейчас нарочно сделано?

Успокойся, Гермиона. Для него то, что он тебя ударил, что изменил тебе, не имеет особого значения. Поэтому все его действия никак с тобой не связаны.

Нужно продолжить работу. Или хотя бы ее начать.

Берет бумагу, кладет перед собой.

И как можно внимательно изучать текст, когда в голове только и крутятся мысли, чтобы он поскорее свалил отсюда. К Марии, Пэнси, Блейзу — куда угодно, только чтобы не было его персоны.

Ему было все равно, а ей было тяжело — вот так сидеть и делать вид, что ничего не произошло. Она каждый раз прокручивала в своей голове, как он изменяет ей с этой гадкой Марией. И даже пощечина как-то сама собой забылась на фоне другого события.

—Герм.

Дрогнула, подскочила. Пером, которое макнула в чернильницу, чуть ли не оставила кляксу на работе первокурсника.

Как он ее назвал? "Герм"?

Мерлин, он никогда не обращался к ней так. Это вообще он позвал ее?

Неважно. Грейнджер, возьми себя в руки, немедленно.

— Гермиона.

Спина напряглась, словно ее натянули поводами. Уши навострились, боясь пропустить хоть слово. А рука застыла на месте, зависая на листом бумаги.

Не отвечать ему. Не отвечать ему.

А так бы хотелось наорать и высказать все, что думаешь. Но лучшее средство против человека — делать вид, что тебе абсолютно параллельно. Что он там говорит, делает, чувствует. И пусть в тебе вулкан рождается, внешне ты — ледяная неприкосновенная статуя.

Она слышит, чувствует его шаги. Неспешные, медленные.

Наклоняется над работой, надеясь создать впечатление, что трудится. Пока в голове каждый шорох отдается стуком, звоном колоколов.

Не волнует, тебя это не...

...холодная рука касается ее плеча. И девушка чуть ли не влезает, со всей дури смахнув ее.

Черт! Это что сейчас было?

Он позволил дотронуться до нее? После того, как ударил? После того, как изменил с этой шлюхой?

Ну уж нет! Пусть он приставать будет к кому-то другому.

Она поднимается на ноги, отходя на другую сторону от него. Словно одна парта может спасти.

Он смотрит на нее своим обычным взглядом, прохладным и незаинтересованным. Однако видно же, что он сгорает от чего-то внутри.

Или тебе опять кажется? Опять эти дурацкие наивные мысли?

Очнись! Ему наплевать. Но, с другой стороны, он же зачем-то начал разговор, прикоснулся к ней.

Такой родной рукой, таким родным жестом.

И слова сами вырываются:

— Не трогай меня.

Она упадет. Если не упадет, то ляжет здесь в обмороке. Потому что все, как в первый раз: он смотрит, а она тонет под этим взглядом. И ничего не может с этим поделать.

Злится, ненавидит. Но понимает: если он скажет одно простое слово "извини", она все ему простит. Потому что безумно любит и...

...Боже, какие родные глаза.

— Извини.

Душа уходит в пятки. Черная масса поглощает ее. И его голос похож на эхо.

Правда? Он извинился?

Драко Малфой попросил прощения?

Она чуть ли не улыбается. И сердце вновь начинает биться после паузы, и она дышит.

— За что?

Голос дрожит. Тоненько, слабенько.

А как же то, что ты обещала себе? Не говорить с ним, не смотреть?

Все это идет к чертям, когда он сам начинает беседу. Когда не психует, не обзывает ее грязнокровкой.

Это неправильно — такое не прощают.

— За то, что ударил тебя.

Его руки в карманах. Спина ровная. Каменное лицо.

Он никогда ни при каких ситуациях не меняется? Это его жизненная позиция — быть камнем? Статуей?

— А я думала за то, что переспал с Марией.

Он на мгновение хмурит брови. Его взгляд становится удивленным, но затем все возвращается на свои места — невозмутимость приходит к нему.

Она ликует. Именно сейчас она выиграла. Он думал, что она ничего не знает, но нет — даже у такой маглорожденной есть люди, которые могут их увидеть, могут рассказать. И она не так проста, как казалась на первый взгляд.

Но ликование быстро проходит. Случилось то, что уже случилось. И, вероятно, не в первый раз. А его оправдания никак не помогут.

Она вдруг стала зла на саму себя. Что, решила так быстро простить ему все?

Нет, это возмутительно. Если человеку все прощать и закрывать глаза на каждые плохие поступки, он будет думать, что ему все позволено. И тогда ситуации будут все ухудшаться и ухудшаться.

Никогда нельзя закрывать глаза на измену.

— Откуда ты знаешь?

Даже сейчас он спокоен. Словно ничто не способно пошатнуть его.

Однако Гермиона видела его в разных обстоятельствах и знает, что может скрываться за этой маской безразличия. Но кто может дать гарантию, что он при ней честен?

Никто. И он лгал. Все это время.

Мерзавец, вот, кто он.

Она кривится от презрения к этому человеку. Он ей больше никто. Такого человека, как раньше, больше нет. Пустое место.

Пусть будет так. Пусть все так и останется.

— Источники.

И снова смешок.

— Какие у тебя, нахрен, источники?

Она сейчас врежет. Не будь этой партой, она бы залепила очень смачную пощечину.

— Какая разница? — ей до жути неприятно стоять здесь, вместе с ним. Этого человека больше нет. Зачем тратить время на него? — Суть не в этом!

Хватит. Хватит находиться здесь.

Она чувствует, что заплачет. Слезы теплотой появляются на глазах, и она быстрыми шагами пересекает комнату.

Он не должен увидеть ее в таком состоянии, только не сейчас.

Думать, что его нужно забыть, что он — никто, так легко, но это только на первый взгляд. Потому что окрестить человека, которого любишь, умершим — невозможно.

Когда маленькая ладошка касается двери, она не выдерживает. И срывается.

— Зачем ты это сделал? Неужели тебе плевать на меня?

Она оборачивается. И смотрит. Пока крошечная слеза разрезает щеку.

А он стоит, повернутый к ней лицом. И молчит.

Снег, превращаясь в град, падает на окна школы, на тропинки. И отдается страшным шумом в ее голове.

Больно, страшно, обидно.

Лучше бы она не знала его, лучше бы не была старостой. Что угодно, только бы не знакомиться с ним.

— Я и не хотел.

И пожимает плечами. Просто пожимает плечами.

Недоверчиво смотрит. Он же видит, как ей плохо. Зачем же и сейчас врать?

— Скажи правду, будь мужчиной. Признайся, — сквозь ком в горле, просит она.

Сделай это, Драко. Расскажи все, как было. И это будет лучше, чем жалкие оправдания.

Он приседает на парту, вытянув вперед длинные ноги.

— Я правда не хотел.

— Да? — почти кричит. — И как же это случилось?

Он становится настороженным, в одно мгновение. Словно все те краски смываются, и перед ней становится настоящий он, каким есть в душе. Его голос слегка взволнованный:

— Я не знаю. Я ничего не помню.

Заливается смехом, отдающим на пол школы.

Не помнит? Ничего посмешнее придумать не мог?

Она-то смеется, вот только на деле совсем не смешно.

Он действительно думает, что она такая тупая и поверит в его басни? Она так опустилась в его глазах?

В его взгляде появляется злость. Руки сжимаются в кулаках, и парень тяжело дышит.

— Я клянусь тебе! — на повышенных тонах продолжает он. — Я действительно ни черта не помню.

Отшатывается. Прижимается спиной к холодной двери.

Его поведение пугает ее. То спокойный, безучастный, то взволнованный, а теперь — и злой.

— Я не верю.

Хмыкнул.

Не хочешь — не верь. Достала уже.

Но, когда девушка вновь отворачивается, чтобы уйти, в его голове быстро начинают крутиться слова, чтобы остановить ее.

— Но это правда!

И эти слова припечатывают ее к полу.

Правдаправдправда.

Не имеет значения. Это было. И если Драко не помнит это из-за того, что перепил на празднике, это ее не касается.

Придурок чертов.

— Мне все равно.

Она даже не поворачивается. Но и не уходит.

Ждет.

— Проверь, если не веришь.

Она оборачивается, нахмурив лоб.

Проверять? Это что, отношения такие? Чтобы человеку не верить на слово и проверять какими-то способами.

И, интересно, какими.

— Мне рассказали, что было между тобой и ней. И это правда, ты сам подтверждаешь. Мне больше ничего не нужно.

Ее удивляет его реакция. Он не холоден, не напорист, не безразличен. Наоборот — очень взволнован, словно ее отказ может сильно помешать чему-то.

— Проверь. Я же знаю, ты хочешь узнать правду.

Обходит парту, подходя ближе к девушке. А она косится назад. И, как всегда, врезается в дверь. Очень удачно.

— Я и так знаю правду.

Но она больше не уверена в этом так сильно. Если он хочет показать как-то, что это было ложью, то, значит, действительно все было не так, как преподнесла Джинни. Но зачем ей это?

В ее воспоминании предстал образ рыжеволосой, которая узнает все про Драко. Которая смотрит настороженно, когда девушка косится в его сторону. Когда она отводит ее брата в сторону и что-то говорит. А в глазах читается раздражение.

Это все приводит к тому... Нет, неужели Уизли не хотела, чтобы она более близко общалась с Роном? Но из этого нельзя вынести никакого здравого смысла. Во-первых, Джинни очень хорошо относилась к ней. Во-вторых, поссорив их с Драко, она только увеличивает шансы на отношения с братом.

Нет, это было полным бредом. Девушка не могла лгать. Значит, врал он. Как всегда. Гермиона привыкла.

— Нет, ты ничего не знаешь.

Начинает злиться. В глазах пробегает нетерпеливость, и губы сжимаются в тонкую линию.

— Проверь — узнаешь.

— Зачем это тебе?

Холодная ручка впивалась в тонкую кожу, и она еле сдерживала себя, чтобы не поморщиться или подступить хоть на шаг ближе к нему.

Ты же помнишь? Не прощаешь, не введешься на очередной обман.

— Мне самому нужно понять, что произошло тогда.

Он смотрит на нее пронзительным взглядом, которым можно было бы заставить человека утопиться. Но она продолжала стоять, отрицая все это.

Не надо ничего проверять, узнавать, открывать правду. Она уже известна им обоим.

— А то ты не понимаешь.

— Нет.

Искры почти вылетают, ударяясь о ее лицо.

— Я же сказал, — рыком добавляет он.

Почти дрожит.

Блин-блин-блин.

Блин.

Не поддавайся этому, Гермиона. Только не сейчас. Он же хочет запудрить тебе мозги.

— Проверь заклятием.

— Что? — со вздохом вырывается.

— Что слышала, — яростно. — Проверь заклятием.

— Но... о чем идет речь? — она хмурится, еще сильнее вдавливая себя в дверь.

— Ты прекрасно знаешь, о чем! — почти кричит. Его щеки пылают, а глаза наливаются нетерпением. — С помощью заклятия правды. Узнай ее!

— Но Веритас — это запрещенное заклятие. Других я не знаю.

— Я о нем и говорю. Проверь, Гермиона!

Она чуть ли не плачет.

Боже, это невероятно — видеть его таким злым. Это невероятно — терять последнюю нить само выдержки. И теперь бежать за поисками ответов, что же вчера произошло.

— Но оно запрещенное! — срывается.

И пальцы, дрогнувши, пытаются поправить подол юбки. Будто длинна имела сейчас значение.

— И что?! Это мое дело, мой выбор. Проверяй!

Походит на зверя. На безжалостного, сурового.

Медленно приближается к ней, излучая волны гнева.

— Оно болезненное, — ее голос опускается на ноты ниже. И становится приглушенно-тихим.

— Да я, блядь, знаю! Проверяй! Ну же!

Его рука с силой впивается в ее запястье, с грохотом ударив его об стену.

Дышит прямо ей в лицо, так неравномерно, потоками.

Если она сейчас же не согласится, он разнесет все тут к чертям. Несносная девчонка. Самой же интересно.

— Что?.. Отпусти меня.

Пытается вырвать руку, однако он еще сильнее сжимает ее.

Никуда не уйдешь. Пока не сделаешь то, что хочет.

Она напугана, весьма. В глазах читается страх, который сдавливал ей горло, мешал глотать и что-либо говорить.

Черт. Ей больно, отпусти.

— Соглашайся. Я не позволю тебе уйти!

— Почему ты распоряжаешься, что мне делать?

Обухом ударяет злость по голове.

Он потерян. Он не знает. Он боится.

Он словно потерял память на тот промежуток времени, когда проводил то время с Марией. Потому что ничего, мать твою, он вспомнить не мог.

Нет, как красиво изводилось ее тело, как она сидела на нем, как его руки шастали по ее телу, он, безусловно, отлично помнил. Но то, как и почему это произошло — одна сплошная дыра.

— Потому что это я!

— Не аргумент.

И вторая рука с грохотом врезается прямо возле ее уха.

Вскрикивает, безумно смотрит. И сердце колотится в груди, отдаваясь шумом на весь класс.

— Я не буду тебя упрашивать, Грейнджер. Пошла и сделала, блядь!

Дрогнула. Попыталась выдернуть руку. Без толку. Без толку.

И ей было страшно. От этих пылающих глаз, от красной плоти, от его слов. И ее раздражала, бесила ее беспомощность.

Как обычно, блин! Он делает, что хочет, а она стоит дура дурой. И ничего, Мерлин, не меняется.

— Это болезненное заклятие.

— Я знаю! Это мое тело, на меня оно будет направлено. Мне решать!

— Попроси кого-то другого.

Ногти с силой скребут по двери, оставляя маленькие царапины. У нее по телу бегут мурашки от ужасного звука, такого неприятного.

Он наклоняется ближе, вдыхая знакомый запах шоколада. Он проникает внутрь, дурманит голову.

И вспоминается, как он держит ее на своих бедрах, как несет в комнату. Как руки обхватывают ее маленькую талию, врезают в кровать. Как голос грязнокровки разносится по их башне, а затем он заглушает его жестким поцелуем.

Он прикрыл глаза, сглатывая. От этих ебанных-так-вовремя-появившихся-воспоминаний жар ударяет в голову. И больно-приятное чувство скребет в штанах.

Не сейчас, Малфой. Тебе нужна правда, не эта грязнокровка.

Правда.

Собираясь с духом, он пытается так же яростно глядеть на нее. Однако пылкое желание чуть ли не сносит голову.

Ее напуганные глаза. Дрожащее тело, подпрыгивающая грудь.

Не смотри туда.

Не думай об этом.

— Ты вообще слышишь меня?

И голос такой блядски-сексуальный. Такой взволнованный и, в тоже время, рассерженный.

И в ушах шумом стоят ее стоны, его рыки. Когда он, держась за ее волосы, резко имеет ее.

Нога подкашивается, когда она чувствует возвышение в его штанах. Она приоткрывает рот, изумленно глядя в него.

И от его неожиданного порыва становится еще страшнее.

— Слышу, — глухо.

Потому что горло сжимает сильнейший ком.

Хотеть грязнокровку посреди класса. Хотеть ее тогда, когда ты почти ненавидишь ее за то, что она не может сделать маленькую просьбу.

— Ну так вот — попро...

— Нет. Ты говорила, что можешь сделать многое для меня, но отказываешь в такой мелочи.

— Я... — она возмущенна. — Но оно запрещенное. И тебе действительно будет очень больно. Зачем это нужно?

И он уже устал.

Единственное, что ему хотелось, — это понять, почему он тогда трахнулся с Марией. И еще одна вещь — трахнуть теперь ее, эту Гермиону.

— Потому что я запутался. Мне важно знать это. Я, черт возьми, прошу тебя. Проверь, Грейнджер.

И рука отпускает запястье. Он отходит, поворачиваясь спиной.

Раз в жизни попросил чего-то у нее, и что в итоге? Разве так сложно — наставить палочку и произнести заклинание.

— Просишь?

Почти с насмешкой. Почти смешно.

Веселишься, Грейнджер?

— Все, — стоит спиной. — Вали к чертям.

Пусть идет к своему рыжему, к этому психопату-Ленни. Пускай общается с удродом-Поттером.

Пусть валит нахрен.

— Ладно, — ее голос становится чуточку мягче. Но потом, словно вспомнив что-то, она грубо добавляет: — Только потому, что в последний раз ты нормально попросил.

И что? Теперь он должен "спасибо" сказать?

— Хорошо.

Он неспешно подходит к ней. И замечает, что весьма нервничает.

Веритас считается запрещенным заклинанием, но не проверяемым Министерством Магии. Его можно использовать только с согласия человека, на кого оно будет направлено. Так как проверяемый испытывает сильнейшие боли, похожие на те, когда крепят гвозди к телу и веревками пытаются вырвать сердце.

Она тяжело дышит.

Никогда не проводила это. Никогда не узнавала правду с помощью адских мучений.

— С-сядь, — ее голос дрожит. Как и она вся в общем.

— Нет, — холодно, слишком. И становится понятно, что он сильно нервничает.

— Сядь. Это слишком больно, — почти настойчиво произносит она. — Я не буду ничего делать, пока ты не сдвинешься.

— Ладно.

Присаживается на ближайший стул и ждет.

Ждет. Ждет. Ждет.

— Ну?! — с надрывом.

Потому что ожидание боли — одна из худших вещей, которые можно представить.

— Мне жаль, — сглатывает, — что я не могу просто доверять тебе, Драко. И приходится проверять это с помощью магии.

— Не мы такие, жизнь такая, — язвительно прокомментировал он.

Страх медленной лентой закрадывался в его души, передавался ей. И они уже оба предчувствовали это — боль, муки.

— Может, все-таки не надо? — мягко спрашивает она.

— Надо!

Еще мгновение, и он сам откажется. Потому что твой испуг отклоняется от тебя и пересаживается на другого. Будто это проклятие, которое способно запугать миллионные города.

Достает палочку, не с первого раза. Не может унять дрожь в руках.

Ему будет так больно.

Неужели он готов жертвовать собой ради этой чертовой правды?

Она уже простила его, сто раз. Только бы не это чертово заклятие.

Наставляет древко на его голову, стоя напротив. И с губ слетает:

— Веритас.

Пронзительный стон раздается по классу в первую секунду. Парень, до этого слегка напряженно сидя на стуле, теперь был словно прибитый к нему. Шея вытягивалась вверх, руки и ноги убито болтались. Глаза задержались на потолке. Нос судорожно вдыхал воздух.

— О Боже, Драко!

Она не могла пошевелиться или сдвинуться с места. Просто застыла, как статуя, вытягивая руку вперед.

Что ей оставалось делать? Смотреть, как он мучается?

— Спра...шивай, — стоном просит он.

И голос такой непривычный, жалобный. Пронизанный болью.

— Я... Да, сейчас.

Что спросить? Что нужно было спросить?

Она лихорадочно пытается вспомнить, что хотел узнать Драко. Но, смотря на него, теряет контроль.

Соберись, черт возьми. Чем быстрее узнаешь — тем меньше мучений он испытает.

Мария. Что там было с Марией. Что произошло вчера. Почему они пошли в туалет.

— Тебе нравится Финч, как девушка?

Он жмурится, и звучный крик вырывается из груди.

— Драко!

Бросается рядом с ним, хватая его ладонь в свою. Она вся влажная, по лбу стекает пот. Его колотит так, как больного при температуре +40.

— Нет.

Что "нет"?

Она чуть ли не плачет.

"Нет" — не нравится Мария? Скорее всего.

— А в физическом плане?

— Да.

Он слегка успокаивается. Дыхание становится более-менее уравновешенным. Если человек говорит правду, то заклинание совсем чуть-чуть сбавляет боль, однако, если он врет, — мучения становятся более сильными.

— Она привлекает тебя фигурой? Внешностью?

— Да.

Его глаза полу-осмыслено находят ее лицо. И словно пытаются что-то сказать. Даже сквозь Веритас, он пытается что-то доказать.

Что, Драко, что? Что ты хочешь сказать, милый?

Наверное, она слегка отклонилась от темы. Ему нужно было узнать, как это произошло, а не нравится ли ему Мария.

— Ты хотел ее тогда, на Дне Рождения?

— Да.

И она чуть ли не отшатывается.

Хотел? Он хотел ее тогда?

К ему же были все эти клятвы, эти просьбы провести "обряд правды"? Если он сам прекрасно понимал, что его физические потребности заговорили в тот вечер?

Желание спрашивать дальше пропало, смело рукой. И она бы остановилась, ушла обиженной, но он продолжал требовательно смотреть на нее. Будто говорил: "Продолжай".

— Хотел так, что мог даже переспать с ней?

— Нет.

Растерянность. Взволнованность. Это током било ее в грудь, заставляя голову искать следующие вопросы. То, что было нужно ему.

— Как это произошло тогда? Раз ты не хотел ее настолько сильно?

Он кривится от боли, но отвечает:

— Не знаю.

Сильнее сжимает его руку.

Знает, она знает, как тебе тяжело. Потерпи еще немного, и мы узнаем ответы.

— И что ты думаешь на этот счет?

— Я не знаю. Я запутался, — почти зубы скрипят. — Но была... ситуация, когда я хотел ее, но... это было вечером... и я почти трахнул ее, но... мысли стали лезть в голову, и... это не произошло.

У него срывало голову. Она накалялась, горела. Казалось, что еще минута, и она взлетит. Руки и ноги пробивало такой дрожью, будто проводили электричество, наливая сверху воду. Но то, что происходило с грудной клеткой, — нельзя было передать словами. Ее словно вырвали, тянули. И ничто не могло остановить эти невидимые руки.

— Какие мысли?

Как ни странно, но теплые пальцы давали странную надежду, что все будет хорошо. Мягкий голос дарил ложные мысли, что это скоро закончится. Наверное, нежность человека, которая была такой отдаленной сейчас, когда его почти разрывало, было единственной зацепкой, чтобы не отключиться полностью.

— М-м-м... — выдыхает. — Здравые мысли. Они помогли мне понять, что я... не хочу ее по-настоящему.

— Как это?

— Не знаю. Это было странно... но я понял, что... они вырывают меня из... вырывают.

— И что было потом?

Перед глазами уже плывет. Едет худенькое лицо с испуганными глазами, парты, стены.

И мыслей никаких нет, будто белое пятно перед веками. Будто только вопросы Гермионы звучали в его ушах, и она давала указания, о чем ему мыслить.

— Драко! — испуганный крик. И она дергает его за руку. — Я произношу антизаклятие!

— Нет! — сквозь сумрак.

Он не может расслышать собственный голос — только ее, орущий ему в ухо.

Держись. Держись, родной. Совсем чуть-чуть осталось, она знает.

— Ты была наверху, мы — внизу. Я оттолкнул ее... она ушла. В этот раз она дала мне напиток... и потом я захотел ее...

— Ты думаешь, что это какое-то зелье?

— Да.

Его голос почти утихал, почти растворялся в тишине. Будто кто-то выключал его и совсем изредка включал.

— Почему тогда ты в этот раз не остановился?

Хмурится. Пытаясь вспомнить.

Белые полотна слегка рассеиваются, предоставляя его сознанию немного раздумий, дают небольшие картины с того дня.

— Я был... зол.

— На меня?

Она задерживает дыхание. Правда — ее слишком тяжело слышать.

— Не только.

И почти сразу же стон вырывается из его уст, а пальцы сильнее сжимают ее ладонь.

— Остановить? Остановить это? Драко!

— Нет. Не...

Она хочет задать свой вопрос, не касающийся того вечера. Ему больно до жути, но это единственный шанс узнать то, что ее так интересует.

Прости меня, Драко, прости меня.

— Ты хотел ударить меня? Или это были порывы эмоций?

— Эмоции.

Он чуть ли не задыхается. Тяжело дышит, глотает воздух. И давится им, делая глаза невероятно круглыми.

Нет сил бороться с этим напором, с этой мощью.

И... просто останови это.

— Ты... — она краснеет от стыда. — Ты считаешь себя похожим на отца?

— Да.

Ее сердце улетает куда-то, сквозь закрытое окно.

Не надо было спрашивать это, она перегнула палку. Это же лично его мнение, это лично его проблема.

Она бы обиделась, если бы ее так использовали. И он поступит точно так же. И будет полностью прав.

Дура, какая же ты дура, Грейнджер.

— Я, — она уже не может остановиться, — я тебе нравлюсь?

И буквально сразу у него мутнеет во взгляде, хватка слабеет. Ноги расслабляются, и тело медленно крениться в сторону.

И он ничего не видит, кроме блеклых точек.

— Нет! — кричит она.

Антизаклятие, противозаклятие.

Черт побери, она не могла его вспомнить!

Мерлин!

Его тело почти съезжало вниз, но пальцы еще пытались удержаться за ее ладонь. Голова клонилась в сторону, и все мрачнело.

— Ниас! Ниас!

Он будто просыпается. С громким вздохом, упав со стула. Его руки падают рядом с ногами, и он еле удерживается, чтобы не упасть.

— Драко! — она помогает ему присесть обратно.

Несчастный. Он был таким несчастным, словно убитый изнутри.

Он скручивается, кривясь от боли, которая медленно отступала.

— Очень плохо? — заботливо спросила девушка.

Теплая ладонь касается красной щеки, проводя по ней медленными легкими движениями.

— Убери руку, — ледяным приказным тоном.

— Что? — она попрежнему прижимает пальцы к красному лицу.

— Руку убрала, — грубо говорит он.

Она, нахмурившись, делает его просьбу.

Что, черт забирай, происходит? Она спросила все, что знала, что могла понимать. И не допустила того момента, когда ему стало слишком плохо.

— Драко, что случилось?

— Случилось?

Он с вызовом переводит взгляд на нее, и в небольших кристалликах полыхает злость.

Оттолкнувшись от парты, он встает во весь рост. Но спина еще немного наклонена, словно не готова выровняться.

— Ты воспользовалась тем, что я позволил тебе залезть в мою бошку. Ты спросила, блядь, то, что нужно было тебе, а не то, что просил я.

Он чуть ли не плевался ядом.

Ебанатка. Это так поступает святая Грейнджер?

Не был бы он в эффекте после Веритаса, давно бы психанул. Только голову разносило, а все тело рвалось на части.

Никогда он больше не будет доверять этой противно-тупой Грейнджер.

И какого хера он вообще сделал это? Доверился ей?

Его даже передернуло от этой мысли.

Довериться грязнокровке. Ахринеть. Этот ж как надо было головой стукнуться?

И, мало того, она ж еще спрашивала, что ее интересовало. Она же тупо воспользовалась им, поимела, мать ее.

— Но... Я... Драко, — ее брови взлетели вверх от бессилия.

— Но... Ты... Драко, — презрительно скопировал он ее. — Ебу я, что ты там "но", "я", "Драко".

Она подскочила к нему, положив руку на плечо.

Ее взгляд перемещался по бордовому лицу.

— Ты глухая, что ли? Убрала!

Его мутило от дозы того презрения, что вылилось на него.

От презрения к ней, к ее "заботе", к себе. За то, что он так поверил ей.

Поверил?

Да она сама даже не хотела этого. Согласилась под его напором.

И с фига ему нужно было это? Попросил бы Блейза, написал вопросы — друг бы задал все точно так, как на листе.

Но нет, блин! Нужно было прийти к ней, к этой взволновано-испуганной девушке, что стояла перед ним сейчас.

— Отойди.

Но она не двигается. Словно приросла на месте.

— Извини меня.

— Уйди.

Жалобная. Она была такая жалобная, просящая прощения.

И так было всегда — плохо поступил Драко, но никогда не извиняется. Сделает хоть что-то не так Гермиона — распинается, чтобы не держали обиду на нее.

— Пожалуйста.

Она стоит, чуть ли не плача.

Снова. Снова она сделала что-то не так. Снова она виновата.

И от этого стало еще обиднее, еще больнее невидимый кол встрял в содрогающуюся грудь.

Она не плакала, просто тяжело дышала. Вздыхала, пытаясь остановить его одним только взглядом.

Безуспешно. Это было безуспешно под его яростным расположением духа.

Горячая рука тяжело отталкивает ее от выхода, и парень быстрыми шагами направляется к двери.

Но в голове крутятся последние слова, которые так хочется сказать. Не оборачиваясь, он бросает:

— Ты поступила как тварь, Грейнджер.

И дверь с шумом соприкасается со стеной.

На дворе стояла пятница. Обычно она приносила, если не дикий восторг, то приятное ощущение — скоро выходные. А зимой радость удваивалась в предвкушении Рождества.

Сегодня же такого не было. Чем ближе был праздник, тем быстрее в ее голове крутились мысли о том, что оно ближе. Что ее смерть нависает над ней убийственным куполом.

И раздирающий страх бил по голове, вытягивая остальные мысли на второй план. И они казались такими далекими, что не было смысла их решать.

Холод каменных стен делал ее робеющий, а темнота коридоров навевала тоску. Впервые за долгое время она пошла на дежурство. Потому что старая Гермиона завопила в ней диким воплем.

Ходить самой по огромной школе вечером было не лучшей перспективой, однако просить Драко ей не хотелось.

Нет, ей бы очень хотелось, но отваги на это не хватало. Очередной разговор закончился бы ссорой, и она стала виноватой стократно.

Это каким талантом нужно обладать, чтобы всегда оставаться невиновным. Как же ситуацию чувствовать нужно.

Она свернула за угол, где начинался коридор классов. Они расположились в длинной шеренге, освещаемые тусклым светом лампочек.

— Гермиона!

Она резко обернулась, услышав знакомый голос. Спокойный, но слегка взволнованный. Человек, позвавший ее, тяжело дышал, словно бежал за девушкой долгое время.

Она пошатнулась назад.

Нет, только не сейчас. И только не он.

Она развернулась к нему спиной, ускоряясь в ходьбе. Скоро был угол, и она смогла бы выбежать на достаточно широкую площадку и подняться по ступенькам вверх.

— Гермиона!

Что ему, блин, нужно?

Она почти бежала, стараясь делать это, как можно быстрее. Потому что перспектива общения с Ленни наедине ее, ой, как пугала.

Где этот поворот? Может, она перепутала? И это лишь продолжение длинного коридора? Но не может же быть такое, она ходила тут тысячу раз.

— Остановись ты уже! — он продолжал звать ее мягко, однако нетерпение проскользнуло в словах.

В два шага он нагнал ее, нежно взяв за запястье.

— Герми...

— Не смей прикасаться ко мне!

Она выдернула руку, отчаянно пытаясь найти глазами выход. Пытаясь найти в этом лабиринте хотя бы одного человека. Но, как на зло, ученики предпочитали сидеть в теплых гостиных вечером, когда поднимался холодный ветер.

Она и сама бы не оказалась греться у камина с книгой в руках, попивая чашку кофе. Пристроившись напротив Драко, который, по обычаю, хмурился бы, думая о своих проблемах. Или вообще не стал бы находиться с ней.

Неважно. Если бы она была в своей башне, даже за стеной от него, она чувствовала бы себя в безопасности. А не здесь, в темных пролетах, разговаривая с Ленни.

— Нет, подожди. Пожалуйста, давай поговорим спокойно.

Он настойчиво попросил, смотря на нее большими глазами. В его взгляде не было и намека на угрозу, однако она слишком хорошо знала этот взор, из-за которого потом и пострадала, поверивши невинному блеску.

— Мне не о чем говорить с тобой.

Она развернулась к нему спиной, надеясь, что хоть сейчас он отцепится от нее.

Но нет. Теплая рука коснулась худой спины, и она дрогнула. По телу пробежали мурашки, а холодок коснулся ее рук, туловища и ног. Медленный страх закрадывался в ее сознание.

Никто не сможет ей помочь. Если этот псих захочет сделать то, что не получилось тогда, ни одна живая душа не придет ей на помощь.

Не будет Драко, его спасающего присутствия. Не будет Гарри или Рона.

Ни-ко-го.

Мерлин, она здесь одна. Она и Ленни.

Ее руки мгновенно потянулись к карману мантии, которую она предварительно накинула на себя, чтобы не замерзнуть, и вытащила палочку оттуда. Обернувшись, выставила вперед, отгораживая его от себя.

— Сказала же — не подходи.

— Я не трогаю тебя, — он развел руки, — всего лишь хотел поговорить.

— О чем? — не отворачивая головы, ступая на шаг назад. Если она будет незаметно двигаться к лестнице, то сбежать будет гораздо легче.

— О том, почему ты меня избегаешь.

Ее глаза невольно округлились, а пальцы еще сильнее сжали древко.

Это что за игру он играет?

Почему она избегает его? Да потому что он чуть ли не изнасиловал ее прямо посреди улицы. Потому что его устрашающие глаза говорили о том, что ничто не сможет спасти ее тогда. И, слава Мерлину, пришел Драко. Словно отважный рыцарь из сказки, защищая свою принцессу.

Ага. Он — рыцарь, она — принцесса. Очень смешно.

Но сейчас никто не прибегал, и ее спасение было в протянутой волшебной палочке.

— Ты что, шутишь?

Она хотела управлять ситуаций, делая голос стойким. Делая себя храброй.

Но стоило ему только побежать к ней и выбить древко, как она моментально потеряла бы контроль, поддаваясь панике.

От мысли, что он действительно может сделать так, она крепче обхватила пальцами ее спасение, отходя еще на полметра назад.

— Нет. Я спрашиваю. Где здесь шутка? — на его лицо отразилось искреннее непонимание.

И она бы поверила этому, если бы не знала, как хорошо этот человек менял свои маски. Лучше Драко.

— Шутка в том, что ты интересуешься такими вещами. Словно то, что ты хотел сделать со мной, — ничего не значит.

Еще шаг. И ногти почти скребут по древку.

Если он подступит — она точно произнесет заклинание. И не посмотрит на то, что в его руках нет оружия.

— Что? — брови поднялись. — О чем ты? Что значит "хотел сделать со мной"?

— Не притворяйся идиотом.

Когда кончится этот коридор? Когда она уже почувствует спиной угол, и ей удастся броситься дальше? Так, чтобы он не смог ее нагнать.

Спокойно. Только не оборачивайся. Иначе он заподозрит неладное, и тогда помощи не жди.

— Да я и не притворяюсь! — он повысил тон.

Вот он — Гермиона чуть ли не обрадовалась. Вот он — настоящий Ленни. А то она уже испугалась, что он изменился. Или еще какой-то бред в этом роде.

— Так, Ленни, — она зло покосилась на него. — Если это все, что ты хотел мне сказать, то беседа окончена.

Она бы развернулась спиной и ушла. Но она не могла сделать этого, потому что опустить палочку было чем-то вроде того, что выкинуть нож, когда перед тобой стоит убийца.

— Нет! Нет, я хотел поговорить. Выслушай меня.

— Хорошо, — шаг. — Говори.

Она заметила, что расстояние между ними слишком увеличилось. И это было весьма заметно. Сейчас можно было бы устремиться к лестнице, и это дало бы ей большое преимущество в скорости. Однако почти сразу же его глаза опускаются на пол и медленно скользят к ее ногам. Между ними — метра два. Или даже три.

Беги!

Но она стоит и не может сдвинуть себя с мертвой точки. Только отходит на пару сантиметров.

Неужели она так страшилась сокурсника, что не могла пуститься в бег, когда появлялась возможность?

— Я не понимаю твое поведение.

— Я тоже, — она хмыкнула, — не понимаю твое.

Кажется, что эти слова поразили его.

Он потер лоб дрожащими пальцами.

— Но почему? Что я сделал не так?

Она не ответила.

Пожалуйста, начинайся скорее, лестница. Никаких мыслей, кроме этого, уже не было в ее голове. И слова Ленни проскользнули мимо нее.

— Я тебя чем-то обидел?

Ее взгляд стал более осмысленным.

Обидел? Он правда спрашивает это?

— Тебя нигде ничем не ударяло?

— В каком смысле?

— Да в прямом!

Ее спина коснулась стенки. Второй рукой, проведя по холодной поверхности, она почувствовала ее конец. Все, тянуть больше нечего.

Подскочив на месте, она рванула вперед, шевеля руками, словно при быстром беге.

Устремившись вверх по ступенькам, она слышала, как ее шагам отзываются его.

Он бежит за ней? Вероятнее всего.

Оборачиваться нельзя — это только замедлит ее передвижение. Но голова невольно смотрит назад, и в эту секунду тяжелые руки прижимают ее к поручню.

— Мы же не договорили, — в его голосе прежняя нервозность.

— Я не хочу продолжать разговор. Отпусти меня.

Но он сильнее сжал ее талию и руку, в которой находилась палочка.

Безумные глаза, которые бегали по его лицу, искали, как можно выбраться отсюда. Голова бешено соображала, как вырваться из этого хвата.

Но ничего не могло ей помочь. Она была сама, как всегда.

— Отпусти!

— Нет. Ответь мне, прошу.

Он был требовательным, но мягким. Не было угрозы, но ее сердце колотилось так, будто ее приговорили к смерти.

Черт. Спасите! Кто-нибудь!

— Если ты не отпустишь, я буду кричать.

Ее пальцы схватились за его плечо, комкая верхнюю одежду. Потянув за ткань, она попыталась толкнуть его в сторону, но он был гораздо сильнее. Впив ее тельце в поручень, он проговорил:

— Гермиона, почему ты не можешь ответить на один вопрос?

И снова — чуть ли не плакала. Только слезы, которые уже резали щеки, были непривычными, не вызванными Драко. А лучше бы им.

— Я буду кричать! Отпусти! — ее голос надорвался, отталкиваясь от стен.

И прозвучало эхо. Но никого, кроме их двоих, так и не было.

— Тебя никто не услышит. Просто ответь и сможешь пойти, куда захочешь.

Всхлип. Громкий всхлип вырвался из ее уст.

Беспомощная. Она была даже беспомощнее, чем с Драко.

Девушка обмякла в руках, которые крепко держали ее. Плечи начали содрогаться, а колени подкашиваться.

Она уже не могла думать, решать. Лишь поддалась слабости, которая одной струйкой текла из напуганных глаз.

И вдруг руки отпускают ее. Она чуть ли не крениться вниз со ступенек, но удерживается одними пальцами.

— Извини. Я не хотел причинить тебе боль. Мне всего лишь нужно было узнать, почему ты избегаешь меня.

Она трясется от испуга, от потрясения. И даже где-то от жалости к самой себе.

Ведь это именно у нее отец стал инвалидом, у нее смертельная опасность, ее чуть не изнасиловали.

Это у нее такая паршивая жизнь.

Почему она не может иметь счастливое детство, в котором нет проблем? Где ты счастлив, где делаешь других людей радостными. Где ты живешь и думаешь об отношениях с парнем. Где расстраиваешься из-за плохой оценки, а не из-за того, что на тебя орут, тебя бьют или пытаются поиметь.

И стало так плохо, так мерзко. Холодно. Даже теплая мантия не грела.

Еще бы.

Она не смогла бы ощутить тепло, стоя напротив этого человека. То он приносит счастье, то боль. То снова говорит такие вещи, что заслушиваешься, а потом приходится бежать от него.

— Разве ты не помнишь?

Ее голос дрожит, а глаза все еще смотрят напуганно. Она боялась его, остерегалась и опасалась.

Все, что угодно, только бы не стоять около него ни минуты больше. Потому что то, что он отпустил ее, еще ничего не означало.

— Что я должен помнить?

— Например то, что ты меня хотел изнасиловать.

Оттолкнув его в сторону, она быстро бежит по ступенькам, надеясь не услышать его шагов следом. Однако, кроме стука ее каблуков, по школе тишина. Гробовая и пугающая.

И хорошо, что он остался там. И хорошо, что она ушла оттуда.

Наконец-то.

И дышать стало легче.

Она вытерла одну слезинку краем мантии, слегка улыбнувшись. Она была рада, несказанно рада. Пусть у нее только что состоялась неприятная встреча с Ленни, она была безумно довольна, что наконец-то может спокойно идти, а не стоять прижатой. Не трястись в его руках и рыдать.

Фух. Это была минутная слабость. Может быть, именно из-за нее парень отпустил девушку. Однако в тот раз, около совятни, ее слезы его не отталкивали и не останавливали.

Что могло бы произойти, если бы не Драко? Он бы точно сделал все, что хотел. Хотя в ее представление этого всего может быть очень слабым на фоне того, чего он действительно желал.

Она доверилась ему и получила в замен все это. Неужели люди настолько жестоки? Относишься к человеку хорошо, и он поступает так, как будто ты вещь. Как будто тебя нет.

Вообще нет.

Только вот Ленни поступил в сто раз хуже, когда решил совершить задуманное.

Она стала слишком неосторожной, потому что на какой-то промежуток времени совсем забыла о том, кто этот человек, что он может сделать. А может он многое.

Ей больше не хотелось бродить по бесконечным коридорам, однако внутри нее скреблись какие-то существа, говоря, что это было полным отсутствием мозгов — стать старостой старост и так просто отказываться от обязанностей.

Позади послышались негромкие шаги, раздающиеся по школе. Она не видела, кто это был.

Мерлин! Если это Страцкий решил нагнать ее? Тут же негде даже спрятаться.

Она заспешила смыться из этого открытого коридора, чуть ли не подлетая на ногах, едва касаясь носками. Чтобы, не дай Мерлину, не создать шума.

И, почти достигнувши конца, когда свет позволил увидеть приоткрытую дверь в класс, голос:

— Грейнджер?

Вопросительный, словно удивляющийся тому, что она может находиться здесь.

И сразу — облегчение, будто гора с плеч упала.

— Драко.

На лице появляется искренняя улыбка, скорее из-за переживаний, что Ленни может ее преследовать. И она подавляет желание броситься к нему и рассказать, что произошло буквально пять минут назад там, на той лестнице.

И с чего вдруг ей вздумалось жаловаться такому холодному человеку? Чтобы он покрутил у виска и сказал: "Уизли своему рассказывай".

— Драко, — его брови слегка приподнимаются.

Удивлен. Совсем удивлен ее внезапной радости.

— Что ты так лыбишься? — подозрительно поинтересовался он, подходя ближе.

Мерлин, как же она рада, что именно он приближается к ней, а не этот мерзкий-отвратительный Страцкий.

И она чуть ли не подлетает к нему.

Спокойно, Гермиона, уймись.

— Настроение хорошее. У людей оно бывает, знаешь ли, — но голос настолько пропитан дрожью, что она начинает поддельно кашлять, лишь бы скрыть эти восхищенные нотки.

Теперь Ленни не сможет к ней подойди. Не сможет прикоснуться своими руками, пока Драко тут.

И слава Мерлину, что тут.

— Поздравляю.

— Я дежурю.

Он, нахмурившись, поправляет длинную мантию, словно разговор его никак не касается.

— И мне что с этого, не подскажешь?

— Подскажу, — сузив глаза, кивнула она головой. — Ты тоже должен дежурить. Насколько я знаю, то...

— А, ясно, — безразлично перебил он ее.

Отойдя в сторону, он медленно продолжил свой запланированный путь. Но случайно задел ее плечом.

И она замирает на месте, будто прикованная. Чувствует теплую кожу сквозь множество тканей. И вдыхает этот...

...невероятно вкусный запах кофе. Пока он статуей стоит.

Ну и, Малфой, какого ты ждешь? Пока Грейнджер сама сдвинется с места?

Да, дай пройти, загораживаешь все.

Его взгляд быстро пробежался по широкому коридору, в котором смогли бы уместиться и пройти двадцать человек. Но он — нет.

И, Мерлин, его глазам открывается вид на открытый кусок шеи, который не закрыт воротником. Видно было, что он неаккуратно застегнут, из-за чего теперь и видно ее кожу.

Белую кожу, без царапин и синяков. Такую, на первый взгляд, гладкую и нежную.

И как он это, блин, понял? Мысленно потрогал, что ли?

И да — зачемонэтосделал, — его глаза прирастают к отрытому месту. И рука гладит ее, опускается к спине, сжимает попу.

Ну да, почти. В его голове. А на деле — все еще овощем стоит посреди темного коридора.

Напряженный взгляд опускается к месту обожания — к попе, которая слегка выпирает из-под длинной мантии. Немного упругая, маленькая.

И — о, пожалуйста — слети, плащ. Совершенно случайно, слети. Тебе же не трудно, да?

— Так и будешь стоять? — ее голос вырывает из мира грез, возвращая в ту гребанную реальность.

Ну и надо же тебе все, как всегда, испортить.

— А ты?

Она, фыркнув, отходит в бок, совершенно — мать ее — случайно задев юбку. Которая тут же подлетает вверх, оголяя заднюю часть ноги, совсем чуть-чуть бедра.

Девушка, кажется, этого не замечает, продолжая постукивать каблучками.

А он, естественно, не может оторваться.

От худой ноги, маленькой полоски мышц, уходящей под подолы юбки. И вверх — на шею, где мирно стучал пульс по вене.

Спокойно, Малфой. Ты шел в башню — продолжай идти.

Сейчас же. Развернулся и пошел, трусцой.

Но ноги будто вбили в пол гвоздями.

И — нетнетнет — тяжелое чувство трения в штанах. Приятно-болезненное, как обычно.

Ну не надо сейчас.

Она замирает, прислушиваясь к тому, что никаких шагов нет. Что он, видимо, все еще стоит на месте.

— Ты что-то хочешь сказать? — ее голос спокойный, но настороженный.

Да, хочет! Что у него, Мерлин, стояк намечается.

И на что — на открытую ногу.

Его взгляд медленно поднимается к ее лицу. А в голове уже то, как он с силой толкает ее на мягкую кровать, как зарывается в эти непослушные волосы, как снимает маленький лифчик и...

— Ну что ты молчишь? — требовательно.

Не выдержал и провел кончиком языка по губам. Заметив это, девушка хмурится, глядя на приоткрытый рот.

М–м-м, просто понадеется, что ты хочешь его так же, как он тебя сейчас. Всем нутром хочет. Завалить на диван-кровать-пол и трахать.

Ох черт. Перестань думать об этом. Потому что в глазах сейчас будут видны живые картинки их секса.

Ну! Поворачивайся и уходи. Или скажи хотя бы что-нибудь.

— М-м.

И это все? Все, что твоя дурная бошка может произвести?

Она отвечает ему непонимающим взором.

— Извини?

Да не извиняет, блин. Извинил бы, если бы сейчас ушла так, чтобы он смог успокоиться. Или нырнула в его объятия, переносясь в нужное место. В кровать, например.

— Я... хотел сказать, что...

Ага. Что хотел сказать?

Голову сносит. От этих мыслей, которые не вовремя появлялись, как он заваливал ее на мягкие простыни. Как спускался ниже, в интимную зону. И как она гладила, тянула его волосы на себя, крича на всю комнату.

И хотелось еще, еще. Мало было.

И сейчас — было мало одного только взгляда на ее бедро и стояка в штанах.

— Ну? Что? — слегка рассерженно.

Да он трахнет тебя сейчас.

И еще этот хрипловатый голос. С чего вдруг он такой?

— Грейнджер, я...

Хочу трахнуть тебя?

Он подходит ближе к ней, замечая то, что ему нужно — прямо за ее спиной стенка. Он сейчас прижмет ее, обхватив талию и сделает то, что так хочет.

А внизу уже болью отдается.

Скорее. Пока не поняла.

— Что ты делаешь? — она хмурит носик, наблюдая за тем, как он идет навстречу.

Да заткнись ты уже. Этот чертов тембр действует ужасающе — в мыслях звуки ее стонов, бьющихся о стены.

— Что ты?.. — повторяет она.

Но смолкает на слове, когда он — мгновение и — уже стоит в пяти сантиметрах от нее. И вдыхает этот приторно-сладкий аромат шоколада. И чего-то нежного, весеннего. Запах цветов.

Ее взгляд проникает сквозь него, отдаваясь вверху штанов.

Его рука резко, слишком резко для нее, касается шеи, отдергивая воротник.

Ему неинтересно, хочет ли она этого.

Он, черт возьми, хочет.

— Драко?..

Он не слышит ее, вообще не понимает, что к чему. Только видит, как длинные пальцы расстегивают пуговицу, раскрывая дрожащую шею. Как при этом глухой рык вырывается из его уст.

— Да что происходит?

— Грейнджер... — его голос полон возбуждения.

Не думал он, что сможет так быстро хотеть грязнокроовку. Что он вообще сможет делать это.

И да, привет, стояк не по его желанию. Он вообще хотел пойти...

...ох, черт, он упирается прям в ее ногу. И девушка вздрагивает.

Да, Грейнджер, поняла? Хочет он тебя.

— Мне пора идти, — она медленно двигается в сторону.

— Не думаю.

Его рука взметнулась вверх, дотрагиваясь до ее плеча. Заставляя ее остановиться боком к нему, показывая ту, открытую, часть ее ноги.

И уже нет сил терпеть. Потому что мысли растекаются по полу, и ничего нет, кроме ее тела.

Почти хватает ее за обе руки, толкнув в стену. У нее вырывается приглушенный писк, моментально накрытый его ртом. Он жестко, поглощая ее губы, целует.

— Мы же... пос... ди... шко... лы...

Она тяжело дышит, раскрыв глаза, когда он выпускает ее рот.

И он чувствует, что кончит только от одного взгляда на нее.

— Никогда не нарушала правил, Грейнджер? — через силу. Потому ком в горле не дает даже сглотнуть.

След от блеска остается на его лице, и она тянется дрожащей рукой, чтобы убрать пятно.

И это пик.

Хватает ее за ладонь. Тянет за собой, пытаясь успокоить мысли. Разбушевавшиеся воображение.

Заваливает ее в открытый класс, который забыл закрыть невнимательный учитель. Слава ему.

— Дра-ако, — ее голос звучно разносится, пока он ее чуть ли не толкает внутрь. — Не надо.

На каменных ногах она отступает назад, наткнувшись на парту. И отодвигает в сторону, чуть присев на нее.

Оголяя ноги.

Ну почему ты такая сексуальная? Почему ты такая красивая? В этом неопрятном пучке, делающим тебя похожей на библиотекаршу, в этой старой юбке.

— Почему?

— Мы же в классе, — она осторожно оглядывается вокруг.

И чувствует — Мерлин, как не кстати, что ее плоть начинает гореть. И хочется, чтобы его рука вновь лежала на ее плече, вновь прижимала к себе.

Неужели это то, что тебе не хватает? Неужели это то, что ты действительно хочешь?

— И?..

Зубы чуть ли не скрипят от боли.

Держись, Малфой, держись ради всего святого.

Подступает ближе. Касается пальцами правой ноги, которая тут же вздрагивает, покрываясь мурашками.

— Тебе же нравится.

Его бы это забавляло, не будь он так возбужден.

Черт, он никогда не был так возбужден только из-за вида открытых ног.

Средний палец начинает делать круговое движение, медленно двигаясь к концу задетой ткани.

Да, Грейнджер, ты тоже сейчас будешь возбуждена.

— Ты же хочешь этого.

Глухой вздох вырывается из груди, и он перехватывает его своим рыком.

Нет, не стони. Иначе он выебет тебя прямо здесь, без разрешения.

Второй рукой он быстрее проводит по левой ноге, сразу же метнувшись к краю юбки. Он, будто случайно, задевает ее, открывая вид на белые трусики.

Черт. Как же плотно они прилегали к ее плоти. Как же сильно хотелось их снять.

— Драко, нет...

Он смотрит в ее глаза, но уже видит это помутнее и ядовитое желание.

Желание продолжения.

— Ты хочешь.

— Что? — ее голос срывается почти криком, когда палец дотрагивается до тонкой ткани нижнего белья.

Она дрожит. Вся, как осиновый лист. Даже кончики пальцев, который вдруг зачем-то обхватили его спину. Будто случайно.

А у него жар побежал под майкой.

— Ты хочешь меня, Грейнджер. Признай это.

И, без слов, медленно опускает ее на парту, придерживая рукой.

Ее взгляд слегка напуганный, но лицо уже багровеет. То ли от стыда, то ли от желания.

— Признай.

Но она молчит. Сцепив зубы, кусая нижнюю губу.

Специально это делаешь — сильнее заводишь его? Словно так и должно быть — все, что она сейчас творила.

Его пальцы хватают подол юбки и быстро опускают вниз, через ноги. Оставляя девушку в одних колготках с белыми трусиками.

— Ну?

Он сейчас не выдержит. Сейчас зароется в ее каштановые волосы и так трахнет, что...

...что аж мысли в стороны разлетелись.

Пусть только скажет это. Пусть только ответит ему.

Но она продолжала соблюдать молчание, будто провоцируя его.

Он потянулся к тонкой линии на колготках, оттопыривая ее в сторону. И — раз — ткань съезжает по худым трясущимся ногам.

И они, уже мокренькие, откладываются в сторону.

Не хочешь, Грейнджер? Это так ты его не хочешь?

Он опирается о парту руками, придвигаясь к ней поближе. Большой рот накрывает ее маленькие губы, впитывая при этом носом приятный запах, который сводил с ума.

И он ее хотел. Так безумно хотел, что один только поцелуй заставлял все внутренности гореть.

И она пылала. Когда он снимал ее насквозь мокрое нижнее белье. Когда пальцы проводили тонкую линию по одежде от живота до интимного места, останавливаясь на нужной грани. Словно специально не заходя ниже.

— Признавай.

Ему нужно было. Всего одно слово, и он покажет ей, что означает получать кайф от нарушения правил. Что значит заниматься сексом в классе, когда учитель может зайти в любую минуту, так как оставил дверь открытой, потому что собирался вернуться.

Его длинные пальцы снимают мантию, расстегивают рубашку. И она не противится, когда он, подхватив за бретельки, убирает ненужный лифчик.

Обхватив рукой небольшую грудь, он чувствует, как твердеет ее сосок. Как выгибается спина, и маленькие мурашки появляются по всему телу.

Ты так и будешь мучать нас обоих, малышка?

Ноющий орган в штанах чуть ли не разрывал их, стучась о закрытую молнию.

Сейчас, приятель. Потерпи. Не нужно раньше времени.

Он целует ее грудь, опускается по коже вниз. Оставляя мокрую дорожку, слыша приглушенные стоны, которые она пытается скрыть.

Два пальца, сильно сжатых, медленно входят в зону комфорта, и крик раздается на весь класс.

Так, что он чуть ли не кончает от одного этого стона. И смотрит, как начинает ускоряться, как движения, до этого равномерные, становятся какими-то странными. Потому что рука уже почти косится в сторону.

И голова разрывается.

— Признай.

Он возбужден сильнее ее, просто наблюдая за тем, как пальцы погружаются в нее. Слушая, как крики вырываются с ее губ.

— Да. Пожалуйста.

— Ты сказала это?

Он резко вытягивает руку, и хриплый визг вылетает из груди.

— Драко!

Его имя звучало как-то не так. Не зло, рассерженно или пугливо. А так нежно, с просьбой.

И за это можно было родину продать.

Его ладони вспотели, а мокрые пальцы стали непослушными. И уходит гребанных пол века, пока он расстегивает свою ширинку, скидывая лишнее.

Ее руки тянуться к нему, и он поддается ее порыву. Она трясется, сгорая от желания продолжить.

И — раз — он, чтобы не причинить боль, вначале медленно проникает в нее. И от этого все эмоции и мысли разбиваются об огромную скалу возбуждения. Такого приятного чувства, что он получил то, чего так хотел.

Он стонет на весь кабинет, но крик Гермионы перекрывает все: тишину, их движения, его звуки.

Это было так, словно произошло впервые. Словно до этого ничего и не было. Словно они увидели друг друга впервые. Почувствовали.

И это было так приятно — быть с ней, с этой грязнокровкой.

Кто бы мог подумать, что ему будет нравится секс с такой, как Грейнджер. С такой простушкой.

И пусть. Но ему было невьебенно-отлично. Как никогда не было ни с кем.

Ее пальцы цепляются в платиновые волосы, а губы начинают дрожать сильнее обычного. Глаза расширяются.

Вот ты и готова, дорогая.

И в следующую секунду, под стон-мычание, он выходит, содрогаясь всем телом. Чувствуя, что еле держится на руках. Что не прочь принять освежающий душ, который смыл бы пот.

И да — ее лицо было полным радости и расслабления.

— Ты, вроде, не хотела признавать, — хмыкнул он.

Она лишь мягко улыбнулась, поднимаясь на локтях.

— У меня есть важные дела, я, пожалуй, пойду. Закончишь дежурство сама?

И она покорно кивает, не в силах даже поднять рубашку с пола. Ей нужно пару минут, чтобы прийти в себя и продолжить обход. В котором даже Ленни не спугнет ее радости.

Веснушки на лице Рона как-то слишком выделялись на фоне бледной кожи и румянца. Зеленые глаза с благоговением смотрели на Гермиону, но где-то глубоко внутри сидела обида.

Да, она извинилась, да, она сказала, что опоздала просто из-за невнимательности. Но было в этом "да" очень много "но".

Во-первых, верить подруге было нельзя, она еще недавно говорила, что все по-прежнему, а Малфой — злейший враг, но не тут-то было.

Во-вторых, на небрежность и "загруженность" девушка ссылалась весь текущий год, а, на самом деле, пропадала непонятно где. Как и случилось в этот раз, когда она забыла о договоренности встретиться с другом и случайно увидела его сейчас.

В-третьих, их дружба в данный момент находилась в не очень-то ясном положении и могла разрушиться в любую секунду, соответсвенно, доверять друг другу, как в былые времена, они не могли, даже если бы захотели.

Он тяжко вздохнул, украдкой посмотрев на подругу, которая буквально сияла от счастья. И рыжему уже было плевать, почему, и так все понятно.

Они подошли к деревянной двери, ведущей в гостиную Гриффиндора, и, прошептав пароль, зашли в помещение. Девушка ахнула, увидев всевозможные гирлянды, фигурки, украшающие комнату. Как же красиво.

Уизли хмыкнул, отметив про себя, что разы, когда Грейнджер к ним заходила, можно сосчитать на пальцах.

Джинни, сидя в потертом кресле, читала "Ежедневный пророк", всем своим видом стараясь показать неимоверный интерес, хотя взгляд девушки то и дело натыкался на бледное лицо, обрамленное очками.

— О, какие люди, — искренне улыбнулся Гарри, хотя на дне его глаз можно было заметить едва уловимую тоску. Он так скучал за ней, за тем, какая связь была между ними раньше.

— Привет, — сказала Джинни, переводя взгляд с брата на девушку и обратно. Голос ее казался непривычно холодным и отстраненным. — Вы пока поговорите, мальчики, а нам с Гермионой надо кое-что обсудить.

Брови гриффиндорки подскочили вверх, она что-то невнятно пробурчала, озадачено смотря на подругу. Рыжая тут же вскочила, больно сжав руку старосты. Убедившись, что друзья находятся на безопасном расстоянии, девушка начала:

— И что у вас с Роном? — зло прошипела Джинни, сложив руки на груди.

— Просто гуляли...

— Просто гуляли, значит. На свидании.

— Это вовсе не сви...

Уизли истерически засмеялась, а затем в ее зеленых глазах заиграли бесенята.

Она злилась.

Естественно она злилась, парень все рассказал ей. Рассказал ей про то, что Грейнджер сказала утром. Что-то вроде: "Я ошиблась в своих чувствах к Малфою, ты моя истинная любовь." И ей ли не знать, что подруге бошку снесло от этого хорька недоделанного. И она любила девушку, любила всем сердцем, но нагло использовать чувства человека, чтобы отомстить Малфою? Нет, такому Джинни больше не позволит случится никогда, не с ее братом.

— То есть, для тебя, когда парень приглашает прогуляться вдвоем, это не свидание, да? — прошипела она, краснея.

Гермиона охнула. И впрямь, надо быть круглой дурой, чтобы не понять, что Рональд приглашал ее именно на свидание. Настоящее свидание.

И от этого стало очень грустно, ведь, действительно, со стороны ее поведение выглядит, как беготня от одного фронта к другому.

Противно, противно от самой себя.

— Ну... не прямо так, но... — язык не слушался, а щеки стали пунцовыми.

— Ты вообще чем, блин, думаешь? — рыжая яростно повела руками. — Он — мой брат, и я никому не позволю его использовать, даже тебе. Мне плевать, что там у тебя с Малфоем, да хоть спите в одной постеле, плевать! Но не впутывай Рона, ясно?!

— Джинни я... я просто гуляла с ним, — едва слышно прошептала девушка.

Она не хотела делать ничего такого, в ее голове не было и мысли о том, чтобы использовать друга. Он ей дорог, она любит его и не хочет причинять боль.

— Просто гуляла?! — вспыхнула Джинни, и ее огненно-рыжие волосы казались языками пламени в полумраке.

Грейнджер никогда не видела, чтобы подруга смотрела на нее так. Будто бы староста вовсе не подруга детства, а шлюховатая Мария, которую ненавидит добрая половина женского пола.

— Не психуй, ладно? — устало ответила Гермиона, закатив глаза, которые старательно избегали встречи с зелеными Уизли.

— Да я не психую. Понимаешь, для него это не просто гулять! Для Рона все это вообще не просто! Ты ломаешь его, разве не видишь?!

Девушка сглотнула, нервно заправив прядь за ухо. Она чувствовала, как пекут глаза, и пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не заплакать.

— Мне очень жаль, что ты обо мне такого мнения, Джиннерва.

Фраза прозвучала сухо, бесцветно. Сердце колотилось, как бешеное. В глубине души Грейнджер понимала, что подруга права. Гермиона вертела людьми, даже того не замечая.

Когда Драко выливал на нее пруд грязи, девушка кидалась на шею Рону. Но, как только они с Малфоем мирились, (а это происходило всегда), то снова забывала про существование рыжего.

Дура. Мерзкая дура.

Слова, сказанные ей слизеринцем, больно въелись в сознание и вызвали холод, пробежавшийся по всему телу:

"Ты поступила как тварь, Гермиона"

Она весь год поступала, как последняя сука. По отношению к своим друзьям, к родителям, которым она забывала писать, и к Драко сегодня.

Вот она, гриффиндорская честь?

— Да ты просто не хочешь признаться самой себе в том, что оплошала, хотя бы раз в жизни! Ты же Гермиона Грейнджер, такая вся правильная! Но сейчас ты ошибаешься, раз за разом! И, знаешь что, мне надоело! Просто не трогай моего брата, ладно?

Обидно. Ей было обидно до боли, до дрожи в пальцах. Как будто Джинни сожгла весь ее сахарный мирок до дна.

Гриффиндорка жила иллюзиями, совершенно не желая видеть очевидного. Все могло быть по-другому, абсолютно все. Расскажи она друзьям о Драко, не убегай девушка от них весь год. Но врать было так легко и так выгодно, а правда могла все разрушить, и в результате разрушила ложь.

Но это было так привычно: придумывать оправдания и всякие небылицы. Гермиона не могла не отметить того, что ей даже что-то нравилось в скрытности. Их с Драко секрет, о котором не должен был узнать никто. Вечера, проведенные вместе, ночи, горячий секс в одном из классов Хогвартса, тайные взгляды и вечные ссоры.

Да, именно это ей и нравилось.

Опасность. Кто бы мог подумать?

— Бесполезно... — выдохнула Джинни, поджав губы. Она буквально пылала от злости и негодования. И причина на то была.

Девушке было абсолютно по боку на то, встречается ли Гермиона с Малфоем, но то, как она вела себя с остальными парнями, просто возмущало.

То на серую мышку никто внимание не обращал, а сейчас прям заделалась — Мисс школы. Конечно, Грейнджер в этом году похорошела и стала просто красавицей, но нельзя же этим так пользоваться.

Тот же Ленни, чем ей не угодил? Недостаточно хорош?

Мерлин, как же ей это все не нравилось...

Она резко развернулась, невысокий каблук звонко ударялся об пол, каждый раз, когда гриффиндорка делала шаг вперед. Когда она села обратно в кресло, то увидела, что Гермиона стоит рядом.

Странно, Джинни думала, что она убежит, как обычно случалось.

— Ты еще тут? — прозвучал ледяной голос рыжей.

— А почему мне быть не тут? — зло спросила Гермиона, испепеляя подругу взглядом. Судя по выражению лица Гарри, тот подавился крошками имбирного печенья, лежащего на столе. Рон выглядел не менее удивленным и растерянным.

— Ну мало ли, может быть дела, как всегда. Примерно в-о-о-т такого роста, блондинистые и с серыми глазками. — Она невинно улыбнулась и опустила глаза в газету.

— Джинни! — от возмущения девушка чуть не лопнула.

— Хочешь нам всем что-то сказать?

— Нет, не хочу, — сквозь зубы прошипела та, сжимая подол юбки все сильнее.

— Да что, черт побери, происходит? — не выдержал Поттер, отложив печенье в сторону.

В первый раз за пять лет он наблюдал ссору между этими двумя. Да и Рон явно не понимал, в чем дело, хотя брюнет мог поклясться, что в мыслях у него: "тысячу способов прикончить Малфоя, не попав в Азкабан".

Характер Джинни был явно не сладким, и об этом знал каждый, стоило ему попасть под раздачу хотя бы раз. Грубо говоря, таким ярким цветом волос природа ее наградила не зря.

— Заткнись, Гарри! — одновременно полыхнули девушки, яростно сверкая глазами.

Парень вздохнул, закатив глаза. Нашлись тут две, войну миров устроили.

— Может, мы прекратим тему Малфоя, а? Задолбали уже, некого обсуждать больше? — закричал Уизли, чувствуя, как краснеют уши. Пару человек удивленно переглянулись, а Лаванда почти что уронила челюсть до пола.

— Полностью поддерживаю, — кивнув, согласилась староста.

Рон нахмурил брови, сощурив глаза:

— Молчи, Гермиона.

— Может, мне вообще заткнуться навсегда?!

— Может, — согласилась рыжая.

— Да почему вы себя так ведете? — едва не зарыдав, спросила гриффиндорка.

— Мы себя ведем? Глазки открой, — прошипел парень, посмотрев на Гарри, в поисках поддержки. Но тот угрюмо молчал, явно желая сохранить нейтралитет.

— Вам так интересно, почему я провожу большую часть времени не с вами?

Все молчали, выжидающе смотря на подругу.

— Каждый, блин, раз, когда я хочу поговорить, вы начинаете орать на меня, критиковать, влезать в мою личную жизнь...

— Влезать в твою личную жизнь?! — истерически засмеялась Джинни.

Это она сейчас серьезно?

— Ты думаешь, что нравишься ему, да? Ты просто подстилка для него и то — временная. Я хочу помочь тебе, Гермиона! Чем больше ты к нему привыкнешь, тем больнее будет потом. Да он же спит со всеми подряд, а ты бегаешь за этим хорьком, как последняя дура. Очнись, это не книга.

Гермиона молчала — долго, мучительно долго. Замерла на месте, не чувствуя тела. Просто стояла, так и не закрыв рот.

— Да пошла ты, Джинни!

С этими словами девушка вылетела из гостиной, заливаясь собственными слезами. Она ненавидела ее, ненавидела за то, что услышала правду, услышала то, чего всегда опасалась.

— Беги, беги, а то белобрысый, наверное, заждался, — кинула на последок Уизли.

* * *

— И тогда я сказал, что больше никогда не сделаю так, как хотелось ей. И, знаете, что? — задержался на мгновение парень. — Она ответила, что ее это никак не волнует.

Теодор, шедший впереди, дико заржал, а затем его смех поддержала Мария, чуть ли не повисшая на его плече.

— Ду-у-ура, — говорила она сквозь слезы.

— Дура — не то слово, — пробормотала Пэнси.

Драко пнул маленький снежок, который валялся посреди длинной тропинки. Они шли в Хогсмид с самого утра, чтобы занять места в "Трех метлах". Все ученики еще сидели на завтраке, говоря о недавних новостях.

Пивз вчера ночью залил все центральные кабинеты какой-то ртутью из кабинета Снегга. Оказалось, что она настолько ядовита, что все, кто зайдет туда, моментально падают в обморок и теряют возможность свободно дышать. Поэтому ту зону закрыли, а профессора работали над тем, как убрать все оттуда, не губя свое здоровье. Уроки отменили, и вылазку в Хогсмид можно было сделать хоть с раннего утра, как они и совершили.

— И, если бы отстала, так нет — сильнее прилипла, — продолжал вести разговор Теодор.

— Ну ты же у нас ловелас, — гыгыкнул Блейз. Он держал за руку Асторию, которая, положив голову на его плечо, шла рядом.

И как их только не стошнило от романтики друг к другу? Все эти "милые" жесты, взгляды, улыбки.

Фу.

Драко мельком переглянулся с другом, который только в вопросе приподнял голову, но тот отрицательно покивал головой.

Забини, который всегда оставался холодным, безразличным и, в какой-то степени, жестоким, был улыбчивым и более-менее мягким рядом с Асторией. Шел себе в сторонке, слушал ее жужжание, и легкая улыбка касалась его лица.

Это вообще ты, чувак?

Хотя он сам становился другим рядом с Грейнджер. Вначале, с первого дня их совместного дежурства, он ненавидел ее и презирал. И все было, как обычно, пока... Пока что-то не произошло, и его отношение стало меняться.

И какого это произошло?

Продолжали бы быть врагами, и все было бы на своих местах. Но нет... Нужно было попасть в такую непутевую ситуацию — сближаться с грязнокровкой. И не какой-то обычной грязнокровкой, а с Грейнджер.

Это как нужно было головой удариться, чтобы вообще заговорить с ней. Заговорить с ней в нормальном тоне, не плюясь ядом при этом.

Заговоритьдежуритьобщатьсяпереспать.

И вот последнее слово требует особого внимания.

Переспать. Нет, трахнуть.

И он трахнул — или переспал — с ней вчера. И это было не новинкой для него, но в тот вечер, в этом темном классе.

Все было по-другому, словно... словно на тот маленький миг, когда они стали чем-то общим, они сплотились.

И — фу — его чуть ли не передернуло от этой мысли.

Сплотились. Они. Он и она. Драко Малфой и Гермиона Грейнджер.

И вот вообще офигеть. Потому что ни о каких сплочениях речи не должно было быть. Но все же...

Плохо осознавать, что ему было чертовски приятно трогать ее волосы, проводить руками по горячему телу, доводить до неконтролируемого состояния.

Будто он делал ее неправильной, плохой Грейнджер. И никому другому она не позволяла это. Будто он властвовал над ней.

Над грязнокровкой.

И захотелось выкинуть эту мысль из головы хоть на секунду. Потому что... она уже не просто грязнокровка, которую нужно презирать и ненавидеть. Она стала чем-то особенным, чем-то...

Снова — фу. Не думай об этом, забудь.

Трахнулись разок в классе, и все. Да, было приятно, но физическое влечение никто не отменял. Ведь это потребности любого здорового парня. Только дело заключалось в другом — он почему-то решил, что слово "трахались" больше не подходит. Не подходит для нее, для него.

Слишком не так звучит.

— Холодно, — пробормотала прям над ухом Пэнси, прилипшая к руке.

Она уже простила. Просто потому что он впервые сказал: "Угу, переборщил что-то тогда". И вот тебе пожалуйста — как милочка бегает, говоря: "Дракуша мой".

Мфубе.

Дракуша. Надо же до такого додуматься.

И, кстати, что она ему сказала? Ей холодно?

— М?

Она, слегка отстранившись, все еще цепляясь ноготками в толстую ткань куртки, повторила:

— Холодно, да?

— Немного.

И не подумал, чтобы предложить верхнюю одежду девушке. Джентельмен будущий растет.

Пэнси, смутившись, немного отпустила его локоть, но продолжала идти в ногу, словно боялась, что шаг — и он куда-то смоется.

Да куда уж тут, с такой-то "обороной"?

До него не доходило, как ей не надоедает. Терпеть все его бредни, психи, крики, перепады настроения. Бегать за ним, не получая взаимности. Или девушка настолько одурманена, что не может взять вверх над своими эмоциями и чувствами?

Да, скорее всего, так и есть. Интересно, а Грейнджер тоже так бегала за своим бомжом?

Хотя. М-м, какая тебе разница? Ты же просто трахнул его подружку, успокойся.

М-м, никакой. Он просто вдруг задумался, что, вероятнее всего, она пойдет с этими ненормальными в Хогсмид, засядет в "Три метлы" и будет распивать с ними сливочное пиво. Смеяться, разговаривать.

С этим тупым нищебродом, у которого старая куртка его братьев. И не стыдно — появляться с такими на люди?

Ему было бы стыдно. Более, чем уверен.

И нужно будет сказать ей, что пора заканчивать общение с этими полуумками. А то — с кем поведешься, от того и наберешься.

— Купишь мне что-нибудь вкусное?

И снова эти руки сильно оттягивают одежду.

Отпусти, блин. Вещи только растягиваешь.

Да, его волновали именно вещи. А не то, что эти прикосновения были ужасно неприятным. И что вообще нахождение Пэнси рядом с ним было неприятным.

Она была страшно ужасной, если сравнить с Грейнджер. Такой до безумия худой, с волнистыми волосами — нет, запутанными, — с книгой в руках. Хотя бы вид не шлюхи.

Так-так. Малфой, ты не можешь так говорить.

Паркинсон — признанная красотка школы, а Грейнджер — всего лишь грязнокровка. И точка, точка, то...

...но что может быть лучше карих глазах, которые наполнены заботой, добротой и пониманием?

Ладно. С пониманием он загнул, но в остальном — Пэнси так смотреть не умела.

Да, это можно приписать к ее недостаткам. Чтобы хоть как-то оправдать его выбор в с сторону грязнокровки.

И — что?! — как он это назвал? Выбором?

Не-не, не то слово. Что-то другое. Хм... нужно лишь подумать.

Никого он не выбирал. Она — не его выбор. Пусть этот Уизли выбирает ее.

И он подумал, что, если это произойдет, нищеброду придется недельку-вторую походить с гипсом на руке и переломанной ногой.

— Дамы вперед, — нараспев произнес Теодор, открыв деревянную дверь.

Мария, до сих пор улыбающаяся — мышцы щек не заболели? — проскользнула вовнутрь, потащив за собой остальных красоток.

Интересно, как это называется? Когда думаешь о человеке, его дружках, хочешь снести им бошку.

Что-то походит на ревность.

Но нет. Он не мог ревновать ее ни к кому другому. Потому что это было как-то не по его правилам, не его "фишкой".

Как вообще можно ревновать грязнокровку к кому-то? Она ведь даже домашнему эльфу не понравится. Что говорить о нормальных людях...

...и за этот год: Рон-нищеброд-Уизли, Ленни-придурок-Страцкий. И еще, быть может, это Гарри-шрамнавселицо-Поттер.

Да, никому, блядь, не нравится.

И, кажется, тебя это не касалось. Поэтому просто сядь на свое место за столом и включись в беседу.

— Я, пожалуй, буду сливочное пиво, — протянул Теодор, оглянув всех смиренным взглядом.

— Я тоже.

— И я.

— И мне.

В итоге все согласились с выбором парня, который, видимо, списал на то, что все заказали это из-за его выбора.

— Да, — он кивнул головой, — принесите нам семь напитков, — указал точную цифру полной женщине, будто она только и ждала его одобрения.

Напыщенный индюк. Кто позволит тебе оплачивать счет? Чтобы ты до конца дней напоминал об этом, ноя, что больше нет денег?

Драко занял свое место между Блейзом и Пэнси, которая о чем-то переговаривались с Марией. Он повесил куртку на стул, пытаясь вслушаться в их неугомонное жужжание, чтобы не быть слишком отстраненным.

Это ж надо — он слишком отстраненный. Подумать только.

— Она не верила мне. Представляешь? — щебетала брюнетка под возмущенные вскрики русоволосой. — Какой умалишенной нужно быть, а?

Пэнси, да ты сама умалишенная до жути. И вот эти "светские" беседы были до коликов смешными.

Сами ничего не понимают в жизни, а строят из себя мудрецов, проживших семьдесят с лишним лет.

А то ты, Драко, небось сам очень многое понимаешь?

— Тебе оно действительно нравится? — донеся голос Блейза с соседнего места. Он смотрел на свою девушку, слегка улыбаясь.

Астория согласно закивала, и в ее глазах засветилась детская радость, будто парень только что сделал невозможное. И, похоже, так и было, когда он произнес следующее:

— Тогда я куплю его тебе.

И ее худые руки обхватывают его спину, притягивают тело. И почти сразу же слышаться радостные крики.

— Спасибо! Я так о нем мечтала!

И лишь легкий кивок мулата, будто одобряющий ее реакцию.

Интересненько. Это о чем же шла речь? Неужели Блейз настолько влюбился, что готов дарить Астории подарки? И она явно требовала не дешевые покупки.

А что было бы, если бы он подарил что-либо Грейнджер? Украшение или платье, что они там любят?

Наверное, она была бы ужасно рада — кинулась на него, обнимала и целовала. Благодарила за подарок, как это делала чуть ли не плачущая Астория. Или же — что вероятнее — нахмурила брови, уперла руки в бока и говорила, что такую дорогую вещь она принять не может. Но потом улыбка коснулась ее лица, и благодарность засветилась бы в карих глазах. Она бы надела это и была бы самой красивой в нем.

И, Мерлин, захотелось сейчас же вскочить и купить ей что-либо, пусть это будет простой браслет. Ведь она так редко бывает радостной.

И вообще — была ли она когда-то ею? Если не считать тех, сука, чудесных моментов, проведенных с нищебродом.

Он насупился. Нет, пускай этот бомж задаривает ее подарками. Дешевыми, переданными от матери. Но Грейнджер, конечно же, станет рыдать и говорить, что это самая лучшая вещь в мире. Своим профессорским писклявым голосом, протягивая тощие руки к жирной голове Уизли.

Захотелось выкинуть эту страшную картину из своего головы, стукнув о нее палочкой.

Ничего он покупать не будет. Бред какой-то. Еще чего. Чтобы она совсем в царицу превратилась?

Дарить подарок грязнокровке. Никогда и ни за что. Чтобы он ходил и выбирал, а потом показывал ей.

Нет, это даже на шутку не похоже.

— Я тоже хочу, — раздалось рядом.

Закатив глаза, он посмотрел на Пэнси, которая сидела с округлыми глазами, как у кота, слегка выпятив губу.

— Ты тоже хочешь подарок? — бровь полетела вверх.

— Да, очень! Ведь скоро Рождество.

— Ты вон у Теодора попроси, — кивнул он на сидящего парня, — он у нас самый богатый здесь.

Пэнси вмиг посерьезнела, и ее маленький кулачок врезался в его грудь.

— Не смешно.

— Смешно, — грубо ответил он и убрал ее ладонь с себя. — Следи за своими жестами.

Она слегка приоткрыла рот, посмотрев в изумлении на свою новую лучшую подругу.

Знает ли Пэнси, что ее новая лучшая подруга два раза подряд пыталась совратить парня, который ей очень нравится? И пока неизвестно, зачем именно.

Он медленно перевел взор на Марию, которая коротко улыбнулась ему, но моментально нахмурила лоб, недовольно покачав головой.

Актриса. И часто ты так играешь на публику? Или это твое хобби? День прожит зря, если не подделала свои эмоции?

Хотя его день проходил примерно так же. Грустно — ты холоден, весело — ты холоден, — безразлично — ты холоден. Но он не лицемерил и не врал друзьям, как делал этот сущий ангел в коротком платье

— Ты что, Драко? — голос Пэнси был далек от негодования. Скорее, разочарование, копившееся несколько месяцев.

Но ты все равно его никогда не забудешь. И он знает. И он почти пользуется.

Почти.

Он медленно поднялся с места, не обращая внимания на грустный взгляд девушки, которая ерзала на месте. Блейз вопросительно глянул на него, но Драко ничего не ответил, проходя мимо других столиков.

Его раздражало это общество. Одни приперлись, чтобы показывать, какие у них пупер-супер отношения, другая — врунья еще та, Пэнси — чтобы повилять попой перед ним, а Теодор с Гойлом — фиг знает, зачем. Просто так. От нечего делать.

Он толкнул дверь вперед, заходя в небольшую туалетную кабинку. Свет тускло освещал помещение и падал на тонкую линию его скул, на глаза.

Он выглядел уставшим и вымученным. Хотя сегодня довольно-таки неплохо спал.

Довольно-таки — это тогда, когда мать не приходит в страшных кошмарах, его не хотят убить, а Темный лорд не крутит перед ним часы со временем, когда нужно будет убить Грейнджер.

И от этих мыслей стало совсем не по себе.

Он был трусом. Был, есть и будет. Потому что боялся даже задуматься об этом. Так как ее смерть была неминуемой. Чем-то, с каждым днем подходящим.

И как она только держалась? Почему не побежала к своему святому Поттеру, не разрыдалась перед Уизли? И Дамблдор еще не в курсе?

Неужели настолько дурочка, что думает, что Волан-де-Морт оставить ее в живых? Настолько, что может предполагать, что она — дороже его семьи?

Но она действительно стала ближе к нему. Как бы этого не хотелось остановить, это происходило. С каждой гребанной минутой его гребанного существования.

Именно поэтому он ревновал, он думал о ней. Он хотел сделать ей приятно. Как никому и никогда, кроме его мамы.

И вдруг теплые руки касаются его спины, медленно проводят по шеи, заставляя кожу покрыться мурашками.

И — да, блин! — ему жутко захотелось, чтобы это была именно Грейнджер. Чтобы он напомнил ей о неизбежности смерти, чтобы она сделала что-то наконец.

Маленькие пальчики находит пуговицу на шеи, вторую. И очень быстро расстегивают.

Но противный голос опровергает его надежды:

— Что случилось?

И он чуть ли не отскакивает от стойки с краном, убрав руки с плеч.

Девушка с интересом смотрела на него, словно ее совершенно не смутило его действие. Словно ее вообще ничто не могло смутить.

— Что ты хочешь?

Он был холоден. И ему было неприятно от того, что эта Мария стоит напротив, выпятив свою грудь, и смотрит так, будто он чем-то ей обязан.

Свали куда-то, фу. Иначе он не отвечает за себя.

— Поговорить.

И ее — уберисьблин — рука вновь тянется к нему. И он почти сливается со стеной.

Почему этот туалет такой маленький?

— Отьебись, а? Теодор заволнуется.

— Какая разница на него? — она легко улыбнулась и подступила на шаг к нему. — Мы тут вдвоем, не думай о нем.

И — разве так мало места? — Мария остановилась в считанных сантиметрах от него. Ее палец накручивал локон, отпускал его и вновь хватался за волосы.

И его тошнило от ее приторных духов, которых было слишком много. От ее короткого платья, которое было слишком непозволительным. От ее взгляда, который был слишком дерзким. От голоса и жестов.

От близости.

Только не с ней, только не снова.

— Отьебись, Финч, — его губы кривятся в отвращении. Более сильном, чем это бывает с Грейнджер. — И отойди уже.

Но она остается на месте. И вдруг становится серьезной. Бросает занятие накручивания волос, убирает фальшивую улыбку. И — кто бы мог подумать — в глазах появляется беспокойство.

Это дар. Вот честно. Так менять эмоции умела только она.

Даже позавидовать можно.

— Что... что случилось? Драко? — ее голос звучал так хрипло. С дрожащими нотками.

И он вдруг открыл для себя, что, когда Грейнджер произносит его имя, ему это нравится в сто раз больше, чем из этого шлюховатого рта, который только и будет делать, что сосать.

— Святой Салазар! Не делай из себя дурочку, — он произнес это с наибольшей злостью в голосе, на которую был способен. — Хотя и делать не приходится.

Он поправил рукав, аккуратно застегнув пуговицу.

И ее взгляд моментально стал другим, снова. Яростным, почти безумным. Словно у хищника отобрали добычу, которую он искал несколько недель.

Она пылала. И слишком сильно злилась, чтобы скрыть это.

— Что, черт возьми, происходит?

— Это я хотел бы у тебя узнать.

Он сдвигает ее легким движением руки, проходя вперед. Оборачивается, чтобы посмотреть в зеркало. Поправляет волосы, приглаживает их. И, как бы напоследок, бросает:

— Надеюсь, в мое сливочное пиво ты ничего не подмешала? Или мне придется просить Гойла отпивать из стакана первым?

— Драко!

Она подлетает. И, наверное, хочет залепить пощечину, судя по перекошенному лицу и поднятой руке. Но он перехватывает ее запястье, прислонив девушку к стене.

И впервые он увидел это — страх, явно не поддельный. В круглых глазах, быстро моргающих ресницах, учащенном дыхании.

Да, сука, бойся меня. Потому что я сделаю так, что ты не захочешь и на день в этой школе остаться.

— Отпусти!

— Пожалуйста.

Он с силой встряхивает ее, оттолкнув к холодной двери. Голова со стуком врезалась в дерево, и волосы, до этого ровно лежащие, стали более-менее растрепанными. Из груди вырвался ох.

— Ты больной?

— Аналогично.

Драко, взяв ее за руку, отстраняет от выхода и быстрой походкой возвращается за стол.

— Да клянусь! — орал Гойл. — Ударил.

— Мг, — пробурчал Теодор, поглощая содержимое стакана. — Больше пиз...

Он с грохотом уселся на свой стул, схватив напиток. Двумя глотками он опустошил все, что там было, не замечай повисшую тишину.

Тупая Мария. Когда она отвалит от него? Есть же миллион парней, которые заплатят за общения с ней. Пусть шлюхует к ним.

Но ему она не нужна, дура тупая.

Он был зол. Даже слишком для одной худой девушки. Однако ее стервозность выводила его из колеи.

Он посмотрел на Блейза, по виду которого можно было понять, что ему есть, что спросить. Драко коротко кивнул, переводя взор на идущую девушку.

Пыталась привести себя в порядок. Но патлы были растрепанным, кофта помятой, а она — какой-то выжатой.

Ха. Никто не обращался с тобой так, да? Опустилась с небес на землю один раз в жизни?

Поздравляю с прибытием, тебе тут рады.

Она села примерно так же, как и он, и отъехала слегка в сторону. Мария не смотрела ни на кого, только рассматривала свои кроссовки.

— У вас что-то случилось? — первой подала голос Астория, которая почему-то скрылась за спиной Блейза.

Ага, блядь, случилось. Твоя подруга — сука. Все? Проблема решилась?

Он покосился на опустевший стакан, не отвечая. Мария, видимо, решила принять туже тактику.

Ее сопение прервало всю тишину, которая медным тазом повисла над ними.

— Вы что, блин, издеваетесь? — воскликнул Теодор.

Он отставил свой бокал, подскочив на месте. Маленькие крысиные глазки пылали, а лицо стало багрово-красным. Пэнси вскрикнула, пролив на себя пиво, а Астория сильнее вжалась в руку мулата.

Не адекватный.

— Ты что психуешь? — прохладно поинтересовался Драко, наконец соизволив одарить его взором.

И, как оказалось, он только и ждал этого, высокомерно вздернув подбородок.

— Да что ты себе, сука, позволяешь?

И тут уже пришла очередь Драко подниматься горой над этим мерзким парнем.

И как он посмел так говорить с ним? Что он там сказал?

Сука?

Это Малфой сука?

— Драко, Теодор, — с места позвал их Блейз, постучав кулаком по столу.

Однако никто и ухом не повел.

Если ты хочешь, Нотт, чтобы он убил тебя прямо сейчас, — ты только скажи. Он с радостью размажет твою уродскую голову о соседнюю стену и будет любоваться своим произведением вечно.

— Что он себе позволяет? — звонким голоском вставила Мария. Теодор яростно посмотрел на нее. — На каких правах ты это говоришь? Я что, твоя девушка?

Слизеринец, чуть приоткрыв рот, изумленно покосился на нее. Но постарался оставить на своем лице лютость.

Черт, и это было даже смешно.

Старайся-старайся, ничего не выйдет.

Драко продолжал невозмутимо смотреть в предательские глаза, которые начали бегать по всему кафе, будто пытаясь найти выход.

Вот вам — пожалуйста, идеальный пример слизеринца. Гордость, образованна из ничего, и в любой ситуации отпор назад, чтобы спасти свою шкуру. Даже в такой мелочной.

— Между вами что-то было? — подключилась Пэнси. Обращалась она к Драко.

И какая тебе, в жопу, разница?

Он отвернулся от нее, смотря, как медленно отворяется дверь. Как заходит Гермиона с улыбкой на лице, а за ней — Уизли и Поттер. Как они начинают ржать на все кафе, а затем замирают, заметив, как в центре сидят они, двое из которых стоят и смотрят друг на друга так, будто быки.

Он мельком глянул на Грейнджер, которая медленно теряла радость.

И это нищеброд так веселит тебя? Хм. Миленько.

Она уставилась на него с вопросом в глазах, но он лишь отвел взор, чтобы, не дай Мерлину, кто-то заметил, как он глазеет на нее.

Они прошли за дальний столик, и Драко проводил их печальным взглядом.

Это что, специально? Пришла злить его?

Хотя, вероятно, у нее и в мыслях не было. Потому что ее голову небось забивает этот бомж.

Ну да. Естественно.

— Ясно! — прям над ухом орет Пэнси. Так, что даже Гермиона подскочила на месте.

Она встала со стула, отодвигая его к стене. И, схватив плащ, быстрыми шагами удалилась из "Трех метел", взмахивая темными волосами.

Ой. Паркинсон. Скатертью дорожка.

— Пэнс! — ошпарено подлетает Астория. Она собирается побежать за подругой, когда рука мулата касается ее запястья, заставляя сесть.

— Брось.

Блейз посмотрел на Драко впервые за время их перепалки с Теодором. И посмотрел так, будто сам не верил, что ничего не могло было быть.

И — черт — почему кто-то должен был этому верить, если они даже не отрицали этого факта?

Что что-то, мать его, произошло.

— Да ничего не было! — на весь зал заорал он.

И — м-да — весьма не вовремя, потому что Теодор, который садился на место, вновь поднялся в полный рост, созерцая на него зло.

И не надоело притворяться королем школы?

— Хм, — едко хмыкнула Мария, закинув ногу на ногу. Она беспристрастно бросила на Гермиону секундный взгляд, будто это ничего не значило, и добавила: — Если для тебя это "ничего не было", то... — она просто пожала плечами и потянулась к напитку.

И, он мог поклясться, что она сказала это слишком громко, потому... потому что зачем-то посмотрела на Гермиону, зачем-то повысила тон на последней фразе.

Будто эти слова предназначались ей, а не пылающему Теодору.

Драко перевел взгляд на девушку и чуть ли не облегченно выдохнул — она сидела лицом к нему, говоря о чем-то с Уизли. Первый раз он был рад, что она ведет беседу с рыжим.

— То я даже не знаю, что сказать.

В этот раз, Гермиона расслышала. И, оторвав взор от друга, подняла голову на Драко, держа в руках небольших размеров пиво.

И — фак — он готов был убить всех.

И — фак — почему этот Уизли на него смотрит?

И — фак — пусть этот Поттер отвернется.

— А вы чего уставились? — как гром среди ясного неба прозвучал его голос.

И Гермиона, поморгав ресницами, уставилась на Джинни.

Ох. Он только заметил, что тут есть еще одна из многодетной семьи бомжей.

Блейз издал смешок, который отправил в кулак, подставленный к лицу.

Смеешься? Да, есть, над чем.

Нахрен.

Схватив свою куртку, он вылетает на улицу, попутно надевая ее.

Нахрен.

* * *

Ветер по-зимнему обдувал его лицо. И была вероятность подсушить всю кожу, превращая ее в корочку.

Да ладно, зато вид хороший. Правда из-за разбушевавшейся погоды почти ничего не было видно, кроме бесконечных снежинок и мелкой дорожки внизу.

И было хорошо — стоять самому и думать о своем.

Самому. Без окружения шайки, поддельных друзей. Ты чувствуешь себя свободным, как птица в небесах. Будто весь мир принадлежит тебе, и ничто не может сломать тебе крылья.

Он уже поостыл, но игра Марии, которую она затеяла, бесила его.

Что он мог ответить на эти вопросы? Что? Не врать же. А молчание — явный признак того, что что-то да было. Только как этим идиотам докажешь, что виновата она, потому что ручки "случайно" подлили зелье.

Доказывать? Раньше ему не приходилось ничего доказывать. Единственным его доказательством была фамилия — Малфой. И все вопросы решались сами собой, словно их и не было.

Как просто.

Только что-то в этом году система перестала действовать. И он впервые почувствовал себя не защищенным под именем, под его статусом.

— Чисто из принципа, — кричал кто-то сквозь снегопад, — не буду больше читать это.

— Чисто из принципа, — ответил ему недовольный голос, — ты не читаешь никакие уроки.

И возмущенное цоканье языком.

И — только не это — сюда шла эта супер троица во главе с мальчиком, у которого на лбу зиял шрам.

Да-да, привет, компашка грязнокровки, "избранного" и нищего. Приятно будет провести с вами время.

Нет, Драко сейчас стошнит только от одного сознания того, что ему придется стоять с ними тут хотя бы одну минуту.

Он и они.

— Что ты тут делаешь? — подал голос Уизли, выходя вперед.

Маленькие глазки из-под длинных светлых ресниц косились на него.

Он медленно перевел взор на Гермиону, которая стояла поодаль, говоря о чем-то со своим вторым дружком. Видимо, еще не заметила, какая компания собирается.

У Драко настроение, как на заказ. Очень кстати.

— Это я у тебя хочу узнать, — его голос был более ледяным, чем висящие на крыше сосульки.

Грейнджер, услышавшая другой голос, резко обернулась. И явно изумилась. Она быстро подбежала к рыжему, предусмотрительно бросив предостерегающий взгляд на обоих.

— Что это вы тут делаете?

— Тебе-то что, Грейнджер? — презрение, ну конечно же.

И она действительно раздражала его сейчас. Пришла сюда, на Астрономическую башню, с этими оборванцами. И они еще начинают коней мочить.

Валили бы по-хорошему.

— Не груби ей, Малфой.

Опачки. Вот и святой Гарри нарисовался, выступая из-за худой спины.

— Гнию под твоими угрозами, Поттер.

Устрашающий ты наш.

Наш. Фу. Звучит мерзко.

— Ты договоришься когда-нибудь, — Уизли подошел на пару шагов вперед, выставляя руку над головой, чтобы снежинки не попадали в глаза.

— И? Что ты сделаешь? — смешок.

И испуганный взгляд Грейнджер. Подергивание мальчиков за локти. И ноль реакции.

Что, домашние песики не слушаются?

Сожалею.

Давно не подкармливала?

— Например, дам тебе по грязной морде.

И даже неприятно смотреть на это идеальное лицо Уизли, который может бросать такие слова.

Ты же у нас принцесска, ты же у нас красотка.

— Да? — из его рта вылетает очередной полу-смех. — Дашь по морде?

— Рон, — подает голос Гермиона, перепуганно переводя взор с одного на другого.

— Заткнись, Грейнджер, — бросает Малфой, остановивши взгляд на ее лице всего на секунду. — Я здесь с твоим нищебродом разговариваю.

Брови взлетают вверх, но в другое мгновение она чуть ли не кричит, бросаясь вперед. И все, что слышит он:

— Да!

И этот мерзкий налетает на него всем своим весом.

Первый удар — в лицо, где-то в районе глаза. Оставляя там синяк. И, попытавшись, понимает, что не может распахнуть веко. Одно, правое. А второе со злостью смотрело в веснушчатую морду этого придурка.

У Драко гудит в ушах, и все мутнеет на пару секунд.

Уизли хватается за его горло, сдавливая двумя руками. И совсем нечем дышать. Будет воздуха больше нет.

Он хотел задушить этот мерзкого Малфоя. Хотел причинить вред ему, чтобы он никогда... никогда больше не подходил к Гермионе, чтобы он никогда ничего не говорил ей.

И Драко расплескивает кровь на лицо парня, пытаясь вырваться из хвата.

Он с силой цепляется в его волосы, выдрав парочку с корнями. И мгновенно отпечаток появляется на щеке.

Голова будто раскалывается и падает. Будто ее рвут.

Это уже второй раз за сутки. Вначале заклинание, теперь — ненормальный Уизли.

Затем снова кулак врезается, но уже в бровь.

И Рон чувствует прилив адреналина. Он выместит все: злость, ненависть, презрение, проблемы. Малфой стал всего лишь мишенью, но такой, что мало не покажется.

И Драко не удерживается, чтобы не застонать от боли на всю башню.

Потому что, сука, кровь заливает все веко, и перед глазами все плывет. Этот рыжий клонится в сторону, и какие-то белые точки перед ресницами.

— Ну? — орет Уизли. — Хотел? Получил!

И ему вторит чей-то до боли перепуганный голос. Но ничто не может остановить его.

Жидкость попадет в нос, который еще не был сломан, заливалась в дыхательные пути.

Остановись, Уизли. Остановись сейчас же.

Он не может попросить, не может и слова сказать. Потому что из шевелившихся губ вылетают красные капли.

Кашляет, плюется собственной же кровью.

Он не понимает, как хватает Рона руками, пытаясь столкнуть. Он почти не различает его, но отчетливо чувствует.

Пожалуйста, пусть удача будет на его стороне.

Его голова трещит по швам от усердия, а лицо пылает, но он не расцепляет хват.

Но ничего не выходит — слегка наклоняет его влево. Но сразу же получает кулаком в живот, и рыжий куда-то пропадает.

Боль.

Мерлин, она была нереальной. Она летела от сидящего на нем парня, от его тяжелых рук. И скрипом отлетала к девушке, которая...

Он не знал, что она делала. Он только чувствовал.

И лучше бы отключился.

Рон лупил его с такой яростью, что хотелось умереть сейчас же. Он вымещал невероятную злость, ненависть. Будто Драко сделал ему что-то такое, невозможное.

Он мутузил его по лицу, рукам и туловищу. И не было ни одного живого места, не пораненного им.

Он не мог даже рукой пошевелить. Он не мог шелохнуться, черт побери. И от этого стало так страшно, так беспомощно.

Он уже не видел ничего, кроме снега. Скрутившись от мучений. Плюясь красной краской на снежинки, окрашивая все.

Ему не было холодно. Ему было так невыносимо жарко, что, казалось, будто он в печи. И лучше бы он был там, чем получал удары от Уизли.

Искры летели из глаз, а крик вырвался изо рта.

По...

Его стошнит. Его внутренности выворачивает. И он кашляет кровью, которая будто не кончается. Потоком выливается из его глотки, загрязняя все вокруг.

...ги...

Говорят, у аристократов чистая кровь. Ничего подобного. Такая же мутно-красная, как и у остальных.

И он давится ею же, когда теплые руки поднимают его голову.

И исчезают. Потому что кто-то сильно пинает ногой по животу, заставляя полностью распластаться по полу. Будто показывая свое чрезмерное презрение.

Кричал от страданий, кричал от того, что голова рвется, а живот...

Черт, он его даже не чувствовал. Будто там сделали огромную дыру, и вся кровь вытекала оттуда.

...те.

Палочка.

Драко, у тебя же есть палочка. Просто достань ее и направь на...

М-м...

На кого?

Он с кем-то дрался. Но с кем — он не знал.

И что вообще творится?

И вдруг крик, безумный и мученический, прорывается сквозь тишину. И, вроде бы, не его собственный.

И он только сейчас понимает, что лежал и вообще ничего не слышал.

И тут — мольбы, крики. Такие, что били молотами по черепу. Били с невероятной силой.

Заткнись. Кто бы ты ни был, заткнись. Потому что иначе он...

И носок от туфлей бьет его в грудь.

Всхлип. Вздох.

Он сейчас сдохнет.

И он падает в обморок, судорожно вздохнув хоть немного воздуха. И глаза резко закрываются, тело расслабляется.

И он лежит в лужи крови, с изуродованным лицом, почти не дыша. А возле него сидит она — рыдающая, вся в мокрых слезах. Держит его за руку, пытаясь привести в чувства.

Никогда не простит это Рону.

Она действительно никогда не простит его.