Глава 19
Тишина ночи укутывала темным пледом, клала голову на мягкую подушку и нежно прикрывала воспаленные глаза. И так гладко, с любовью гладила худое тельце, застывшее на месте. Но мгновение, и сознание вновь пробуждается: в голове отдается бешеный стук сердца, а руки с испугом протирают веки.
Нет, ты не заснула. И не надо.
Теплые пальцы нащупывают холодную плоть и со страхом трясут за худую ладонь. И, конечно же, никакого результата — все по-старому, как и прежде.
И она уже так устала за эти два дня и две ночи, которые прошли слово несколько месяцев. Слово она ни на секунду не ложилась спать, ее глаза не смыкались, а дыхание не становилось тихим.
Она действительно не спала. Не хотела, не могла, боялась.
И — пожалуйста, черт возьми — проснись уже. Уже наконец. Потому что это слишком тяжело для нее. Слишком тяжело сидеть и смотреть в пустоту мраморного лица.
Он мирно лежал на постели, белый, как фарфор. Грудь равномерно вздымалась и опускалась, ресницы иногда дергались пару мгновений, а он чуть ворошился. И создавалось впечатление, что он просто спит.
Просто спит уже скоро третий день. И почему-то не просыпается.
И она готова была плакать, как в пятницу, когда его только доставили в госпиталь. Когда она билась в истерике, пока ее выставляли за дверь, чтобы провести процедуру. И это были ужасные тридцать минут в ее жизни.
Когда она стояла около стены и пыталась услышать, что там происходит. Что делают с ним внутри. Как его спасают.
Потому что спасение было необходимо.
И ей было невероятно больно за него. И даже сейчас — всего лишь сидеть около него — было слишком тяжело.
Или это просто усталость. Она не знала.
Кажется, вчера, в субботу вечером, он уже должен был проснуться. Однако шел двенадцатый час воскресения, а пробуждения так и не было.
Или она пропустила. Ведь отлучалась на пару минут, на мгновения.
Но нет, ей бы точно сказали. Она бы перестала видеть легкий испуг в глазах мадам Помфри.
И, блин, все шло не так. Все шло совсем не так. Потому что, черт, он должен был очнуться!
— Иди, — отстраненный голос прорывается сквозь сумрак ночи.
Но она молчит. Потому что, наверное, от молчания голос будет слишком тихим вначале.
Тихим, громким — не имеет значения. Она даже не могла раскрыть рта, чтобы сказать хоть слово. Хоть слово, не обращенное к нему, к ее Драко.
— Иди. Ты слышишь меня?
Но она не слышит. И не хочет.
Просто закрой свой рот. Как она может уйти?
Куда?
— Грейнджер, — почти так же пренебрежительно, как Драко.
Но все равно не так, по-другому.
Она поднимает красные глаза на напряженное лицо Блейза. И тот, остановившись всего на секунду на ее лице, переводит взор снова на бледное лицо друга.
Он сидел неподалеку, с другой стороны. Ничего не говорил, ни о чем не спрашивал. Не плакал, не выглядел расстроенным. Сидел статуей по несколько часов и, как бы странно это не казалось, помогал Гермионе. Духовно, невидимо. Только тем, что сохранял спокойствие. И от этого было более спокойно на душе.
Но все же, совсем редко, блики страха отражались в его глазах. И тогда казалось, что внутри холодеет. Что все выворачивается наизнанку.
И только она поднималась, чтобы позвать мадам Помфри, она приходила сама. И что-то говорила. То ли он идет на поправку, то ли удивлялась, почему до сих пор Драко лежит без сознания.
Она не знала. Главным было то, что он уже больше двух дней лежал в непробудном сне.
— Грейнджер.
— Что?
Первое слово за это время. Первое слово после того, как она стояла, кажется, вечность под палатой, безжизненно смотря на Рона.
Их насильно повели в кабинет к директору, выясняя, что же произошло. Но она молчала, тупым взглядом созерцая на красного Феникса, который, видимо, умирал.
И она боялась, что в этот момент умирает Драко.
— Иди.
— Зачем?
Она бессильно посмотрела на мулата. Он, склонив голову, глядел на пол. И высматривал там что-то, неизвестное ей.
— Отдохнуть.
Холоден. Безразличен. Спокоен.
Дайте все это ей. Дайте. Потому что она не сможет больше так.
Она ломалась, по швам. Так, будто крой юбки разошелся. И она лоскутами падала около кровати, где лежал Драко.
Падала.
Падала.
Падала.
И падала уже третий день, смотря на безжизненное туловище. И готова была падать, не останавливаясь.
— Куда?
Темные зрачки останавливаются на ней и замирают. Руки упираются к верхнюю часть ног, а спина медленно наклоняется вперед.
— Откуда я знаю, где ты отдыхаешь?
И чувствуется, как он устал находиться здесь безвылазно, выходя всего на пару часов.
Никто из друзей Драко не бывал в госпитале так долго. Даже Пэнси, которая приносила с собой истерики, выдерживала, от сил, сорок минут, а затем, вытирая щеки платком, скрывалась в безлюдных коридорах.
Гермиона стояла за дверью, скрываясь от девушки. Блейз сказал, что так будет лучше. И ей осталось только согласиться.
— Все будет хорошо, иди.
И сейчас — согласилась.
Потому что голос успокаивал, согревал.
И она просто кивает. Наклоняется. Дарит мягкий поцелуй в холодные губы и уходит, склонив тело вправо. И ноги еле держат.
За это время она спала всего несколько часов. И этого было слишком мало, чтобы чувствовать себя хорошо. Чтобы голова не разрывалась от боли, какие-то дурацкие мысли лезли в разум, а глаза то и дело закрывались от усталости.
Но она боялась, что может что-то случиться. Что Драко будет слишком незащищенным, когда она уйдет.
И она останавливается посреди коридора.
Вернуться? Прийти к нему?
Нет. Там же Блейз. Ничего не случится.
И она идет, плетется. И, дойдя, мгновенно засыпает.
* * *
Капли от дождя приглушенно стучат по стеклу и опадают на землю. Так тихо, казалось бы, спокойно. Успокаивающее и нежно, словно мягкие прикосновения.
— А что еще? — его голос был таким же успокаивающим. Потому что она все еще не могла поверить, что он очнулся.
— А еще... — она закусила губу, расплываясь в улыбке. — За тобой, похоже, скучает Паркинсон.
— Да-а? — Драко изогнул бровь. — Ну, это не взаимно.
— Серьезно? — ее глаза весело смотрят на него.
— Конечно. Она скучает, а я — нет.
Гермиона прыснула от смеха.
Ха. Вот вам и «ха». Прекрасная Пэнси, которая сводит с ума столько парней в школе, уступила ей, заучке, место. Причем не на обычного мальчика, которого никто и не знает, а на Драко — идеала для всех девушек.
Она медленно развернула пакет, выпуская пряный запах наружу.
— М-м-м, — раздалось с койки, и платиновая голова тут же поднялась. — Как пахнет-то.
— Да, я принесла тебе булочек. Разных. Есть с клубникой, маком, вишней, черешней.
— Та дай мне уже хоть какую-то, — он с нетерпением окинул пакет взглядом. — Ужасно есть хочу.
— Даже так? — она засмеялась, протянув ему ватрушку, усыпанную пудрой. — Ты знаешь, что мучное вредно?
— Пустяки, — отмахнулся он рукой, уминая вкусное тесто. — Это тебе нужно следить за своей фигурой, а мне зачем? Я и так Бог, — он подмигнул Гермионе, которая моментально расплылась в улыбке.
Она до сих пор не могла поверить своему счастью — Драко, прежний Драко, наконец, проснулся. Она, сидя у его постели, теряла последнюю надежду, смотря на бледную кожу.
И это был лучший подарок на Рождество, которое должно было совсем скоро прийти. Она бы променяла все только для того, чтобы снова увидеть этот холод в его серых глазах. Услышать его язвы и недовольства. Поцеловать его в тонкие губы.
— Драко... — она с нежностью дотрагивается до его руки.
Как же она скучала. Как же ей не хватало его всего. Его, Мерлин, такого родного.
Его губ, взгляда, его лица.
— Драко...
Он поднимает на нее серые глаза, перестав протягивать руку за новой булочкой. Просто замирает, опуская взгляд на ее веснушки на щеках. На ее длинные ресницы. На ее тонкий носик. На ее губы, которые все еще шепчут его имя.
И он бы не простил ей, если бы они шептали так же нежно чье-то другое, не его имя.
— Я так боялась.
Ее плечи содрогаются, будто пропустив разряд электричества. А в следующую секунду в уголках глаз появляются слезы.
— Чего ты боялась?
Он мягок. Спокоен.
Он больше не может терпеть ее рыданий. Ее боли. Ее грусти.
Она должна быть счастлива. Иначе он не сможет.
— Гермиона?
Тяжелая рука дотрагивается до щеки, и тонкая струя моментально скатывается по коже и застревает между его пальцев.
— Что потеряю тебя.
И она не может сглотнуть.
И волны боли, отчаяния скатываются вниз, к его ладони, поглаживающей ее лицо.
— Тише...
Он не мог смотреть на ее слезы. Никогда больше.
Это было слишком — видеть ее такой. Несчастной, горькой. Она страдала. А он...
Он не делал ничего, чтобы сделать ее счастливой. Чтобы принести ей то, в чем он нуждалась.
— Тише, эй.
Он кладет вторую руку на плечо, притягивая худое тело к своей груди. Она упирается головой в его шею. И он чувствует, как мокрая смесь градом спускается по щекам.
Не плачь, не надо.
Прошу тебя. Только не плачь.
Ее тонкие ручки обхватывают его спину, и он отклоняется назад, на подушку. Ладонью гладит ее волосы, которые теперь походили на цвет осенней листвы.
— Герм, не стоит.
Она быстро кивает головой, сильнее прижимаясь к его груди.
Тише. Моя родная.
Дорогая.
Самая лучшая.
Только не плачь.
— Все уже хорошо. Не надо слез.
— Да, но... — слова почти тонут за реками рыданий.
— Но что?
Маленькие пальчики почти до боли впиваются в его кожу. И отпускают. И вновь оттаскивают футболку на себя.
Ей нужно было ощущать его присутствие. Словами, прикосновениями.
Чем-либо. Только знать, что он рядом. Что он — близко.
—Я волновалась, что ты уже никогда...
— Ч-ч-ч... я бы все равно проснулся. И стал бы надоедать тебе, — он усмехнулся. И уголки губ полезли вверх, когда он услышал ее громкий смех.
— Да уж.
— Все? — он приподнимает ее голову, смотря на красные глаза, воспаленные. И впалые щеки, темные синяки. — Ты успокоилась?
Она кивает и сразу же ложится на него, прижимаясь всем телом.
Ее тепло. Ее руки. Ее лицо.
Он бы не променял это ни на что другое. Она была его. И он никому бы не отдал ее ни за что на свете.
Потому что, мать вашу, для него лучших не бывает. Потому что она была, такая неидеальная, идеальной для него. В этой старой пижаме, с заплаканными глазами, усталым видом.
Заучка. Жалкая девочка.
Была его.
Он медленно опускается — так, чтобы быть на уровне ее лица.
— Ты больше не будешь реветь?
— Нет.
Мягкая улыбка появляется на ее щеках.
— Вот и хорошо.
Он убирает волосы за ухо и смотрит, долго и нежно.
Дорогая.
Он мягко прислоняется к ее губам, забирая все мокрые слезы, соленые. Целует нос, улыбающиеся щечки. Теплый лоб и снова возвращается ко рту.
Он мог бы делать это вечно — целовать ее.
И зачем ему это? Такое «приятное», «трепетное» чувство? Разве оно вообще должно было коснуться его сердца?
Он верил, что нет. Но, видимо, плохо верил.
— Я так устала, Драко. Я не могу даже заснуть.
Он знает, милая. Он видит.
И ничего страшного. Это пройдет, когда ты уснешь. Когда твои карие глаза закроются.
— Спи.
Удивление отражается на ее красивом лице.
— Что?
— Засыпай. Я буду рядом.
— Я... могу лечь спать с тобой?
Радость светится в ее глазах теплым блеском. И на щеки снова проступают слезы.
— Да.
Он поднимается, дотягивается до большого белого одеяла. Накрывает маленькое тельце, которое сжимается от холода.
Она поворачивается спиной, сжимая губы, которые расплывались в улыбке.
Она была счастлива. Как никогда прежде.
Тяжелая рука ложится на талию, притягивая девушку к себе. Он кладет голову рядом с ее волосами, упираясь взглядом в худую шею.
Запах терпкого шоколада. Такой родной. Он успокоением действует для него.
— А если нас увидят?
— Дверь в Палату закрыта. Мадам Помфри проснется только к восьми. А к этому времени мы уже встанем. Не беспокойся.
И его теплые губы дотрагиваются до ее шеи, прежде чем глаза смыкаются в долгом сне.
* * *
Он шел по пустым коридорам, убирая нависшие волосы со лба.
Куда шел — не знал. Откуда пришел — не знал. Зачем это делал — не знал.
Что-то происходило с ним. А что именно он никак понять не мог.
Было ощущение, будто кто-то еще, кроме него, контролирует мысли в голове и управляет ими. Причем он сам никак воздействовать этому не может. Словно он беспомощный хозяин собственного организма.
Как такое вообще могло быть?
Он забывал, где находился сегодня утром, что делал. Но это не было временной потерей памяти, потому что каждого друга он узнавал, все места в школе, все занятия.
В с е. Он помнил все. Только некоторые моменты будто пропадали из жизни.
Раньше он не обращал на это никакого внимания, пока...
Он в серьез задумался над этим после разговора с Герминой. Она точно обвиняла его в чем-то, причем жутко удивлялась, когда он не понимал, о чем шла речь.
Причем он действительно не понимал, не помнил. Не знал.
Как подчистую.
А затем произошло следующее: он шел куда-то, а затем, примерно через час или два, оказывался в совершенно другом месте, злой, как дракон. И суть заключалась в том, что он понятия не имел, где находился в это время.
Он предполагал, что это какая-то болезнь. Он перерыл пол библиотеки, пытаясь найти хоть что-то, схожее с его показаниями.
Одна книжка нашлась, где четко прослеживалось его поведение: нарушение памяти, забывчивость событий. Не понимание, что происходит, как это могло случиться. Повышенная агрессия и ярость.
Но эта болезнь может быть только у людей с рождения, а проявляться через много-много лет.
Неужели он был действительно чем-то болен? Ведь у него все, как сказано там:
"Часто к больным, имеющим такой вид болезни, не знающие о заболевании, могут подходить близкие люди и ругаться за какое-либо событие. Которые больной даже вспомнить не может. Обычно, когда болезнь вновь поражает клетки головного мозга, человек поддается приливам агрессии и вымещает ее на других, превращаясь в невменяемого. А через час уже не помнить, что сделал..."
Ведь так и было. Гермиона обижалась. И она не могла делать это просто так, не из чего.
И она не просто обижалась, она избегала его уже которую неделю. Да и к тому же, он никак не мог вспомнить, откуда у него появились травмы одним днем осенью. Единственное, что он тогда мог помнить, — как гулял с Гермионой, все шло более-менее нормально. А затем раз, и он в больнице, кричит от боли.
Было во всем этом что-то не ладное. И ему нужно было срочно разобраться со всей этой дурью.
— Ленни!
Он резко остановился, услышав знакомый голос. Ему навстречу бежала красивая девушка, расплывшись с улыбкой.
— Приветик! Давно не виделись, — она мягко поцеловала его в щеку. — Где пропадал?
— В библиотеке, — нехотя отозвался он.
Она, кивнув головой, схватила его за руку, приволочив совсем в другую сторону, в какую он идти не хотел.
— Я тебе сейчас такое расскажу... — таинственно начала она.
— Мария, — его пальцы убрали худую руку, — не сейчас.
Удивление промелькнуло в больших глазах.
— Почему? Что-то случилось?
Она заботливо коснулась его щеки, положив ладонь на плечо.
— Ты только мне скажи, я... — она резко запнулась.
И уже испуганно, словно о чем-то вспомнила, она тихо добавила:
— Я сделала все, что ты просил.
Ленни изумлено покосился в ее сторону, отведя руку в сторону.
Сестра. Такая сестра.
Вокруг нее всегда крутились сплетни. Она всегда и обо всем знала. Ни один слух не пролетал мимо нее.
И девушка любила такую жизнь. Потому что, странным образом, все должны были ей. Причем по гроб. И она все равно оставалась для них ангелом во плоти.
Какой же манипуляторшей она была. До безумия красивой, до нереальности хитрой.
Если бы он не знал ее, то, наверняка, бы удивился тому, что такие девушки существуют. В ней сочеталось все: нежность, женственность, доброта, чувство юмора, красота. Но, в тоже время, зная ее, можно было увидеть, что всему этому есть вторая сторона медали. Что все это для хорошей роли, годами отработанной. Что от нее ничего, кроме внешних данных, не останется, если убрать весь наигранный пафос.
Но никто, чудным образом, этого не видел.
Хотя играла она всегда.
Всегда. Но было исключение. И этим исключением был он — человек, которого она действительно любила и готова была на все.
И он ценил это ранее. И даже отвечал ей взаимностью. Но потом...
Что-то слишком быстро произошло, и она стала ему надоедать одним присутствием. Словно заноза в одном месте. Куда не пойдешь — везде она, Мария эта.
Хотя это было и неправильно — так думать о сестре.
— Ты вообще о чем? — он изогнул бровь.
— Как? — ее рот раскрылся от изумления. Она приподнялась на носочках, говоря в ухо: — О твоей просьбе. Чтобы я переспала с Драко.
Ч т о?
Он отталкивает ее так же быстро, как эти слова пролетают мимо его ушей.
Что значит "чтобы я переспала с Драко"? Что за бред она несет?
Он в изумлении, смешанным с неосознанным страхом, посмотрел на нее округленным глазами.
— Ты чего? Ленни? — она заботливо посмотрела на него, изогнув одну бровь. — Ты что?
— А? — он в отрешение помотал головой. — Что ты говоришь?
Она в ступоре нахмурила лоб.
— Спросила, что с тобой такое.
— Нет, — он протер рукой мокрый лоб, — до этого.
Она вовсе растерялась, словно ее поставили в тупик.
— О твоей просьбе.
— В чем она заключалась?
Мария, теряя остаток терпения, зло скосила на него глаза, пытаясь понять, не шутит ли он. Но он выглядел таким серьезным и потерянным, что она продолжила:
— Ну... я должна была переспать с Драко. Так, чтобы Гермиона узнала.
— Зачем? — он сглотнул ком в горле.
— Чтобы она стала ревновать, и они поссорились, я думаю. Ну а вообще, ты мне так-то о своих планах не говорил и... Ленни? — она дернула его за плечо, когда тот стал уходить куда-то. — Ленни!
— А? Что? — он растерянно развернулся, пытаясь глазами найти причину, позвавшую его.
— Да что происходит?
Она потрясла его за руку.
Волна страха окутала ее полностью. Так, что стало невыносимо холодно.
— Я... ты уверена? Я точно просил тебя об этом? — он с волнением заглянул в ее широко распахнутые глаза.
Она поморгала ресницами, пытаясь прийти в себя.
— Ленни... конечно, я уверена. Ты что, ты не помнишь?
Она мягко отвечала ему взором, пока понимание медленно приходило к ней.
Ну да. Как она сразу не подумала?
Это все не было его желанием. Им управляла эта дурацкая болезнь.
Ленни никогда не был таким, каким сделала его эта гадость: жестким, грубым. Если он полюбил кого-то, то никогда бы не причинил ему боль.
Никогда в жизни. А Гермиона ему, как минимум, жутко нравилась.
Неужели все настолько серьезно? Неужели те мелкие поступки, которые были на первой стадии, переросли в это? Сделали его тираном? Таким, что теперь сам себя мучал, не имея возможности все вспомнить. Не имея возможности знать, что с ним творится.
Если бы только она не рассказала ему всю правду.
Но...
Она посмотрела в его глаза, переполненные страхом. Переполненные неизвестностью.
Видимо, пора.
— Ну почему ты молчишь?
Его голос был жалким и таким, Мерлин, беспомощным. Он смотрел на нее с надеждой, будто именно Мария могла разложить все по полочкам.
И она могла.
Но так боялась. Потому что до потери пульса дорожила им.
— Ленни... сядь, — она кивнула на ступеньки.
И он беспрекословно рухнул на них, не видя.
Испуг ужасающей волной накинул его с головой. Так, что даже просвета не было видно.
— Говори же!
Он думал, что говорит еле слышно. Но на деле — орал на пол Хогвартса своим дрожащим голосом.
Ее сердце колотилось в груди. Она не могла унять дрожь.
Не могла стоять, не могла сидеть.
Она не могла ничего, лишь смотреть на убитого брата глазами, полными слез.
— Ленни... я надеюсь, что ты правильно воспримешь все, что я сейчас скажу тебе.
Он поднял голову, глядя на нее так, будто ее слова были чем-то непонятным для него.
Правильно воспримешь.
Все дело было в правильном восприятии.
— Я не знаю, как начать.
Она присаживается около него. Долго и мучительно смотрит, будто пытаясь запомнить такие идеальные для нее черты лица.
Она любит его. И, если ему нужно знать правду, она расскажет.
Вопрос был вот в чем: сможет ли он ее выдержать?
— Ленни, знай, что я люблю тебя. И, чтобы ни случилось, всегда буду рядом. Слышишь?
Он еле заметно кивает головой.
Туман. Непроглядный туман стоял у него перед глазами. А в ушах звенело скрипящим звуком.
Вот оно, начало чего-то нового.
Он уже точно был уверен — он болен неизлечимой болезнью. От этих припадков, потери памяти еще не нашли лекарство, хотя лекари, черт их возьми, усердно работают над этим.
И все же — легкая надежда, которая уже махала ему рукой на прощание, оставалась.
Он не болен. То, что написано в книге, не про него. И Мария сейчас подтвердит это.
— Дело в том, что... — она учащенно дышала.
Эти слова были самыми тяжелыми в ее жизни.
Почему именно она должна произносить их? Почему именно она должна сказать человеку, ее любимому брату, что он болен? Причем тем, что причиняет вред и ему, и окружающим.
За что ей это? За что это Ленни? Человеку, который в жизни мухи не обидел.
— Ты...
Слеза разрезала ее щеку. Покатилась, попала в рот.
И она готова была зарыдать на его плече, моля о прощение.
Ведь она утаила. Ведь она, зная, что он, на самом деле, никогда бы не разлучал Гермиону с Драко в здравом уме. Ведь она делала это специально, чтобы он понял, что они все равно будут вместе. Не смотря на все эти глупые ссоры.
Она так надеялась. Что наступит день, когда Ленни осознает, что Гермиона — не его человек. Что он придет к ней и скажет, как ошибся. Как сильно любит ее и хочет быть вместе.
Но этого не происходило. И он сильнее загонялся из-за этой девчонки. И, кажется, с каждым днем все сильнее сходил с ума по ней. Особенно в те дни, когда, приходя к себе в комнату, жаловался Марии, что она его избегает.
И она каждый чертов день видела, как он убивается по этому поводу. Как он мучается от неизвестности. Как не имеет представления, что наделал он, находясь под властью болезни.
Но она молчала. Каждый раз лишь качая головой.
И он никогда не простит ей этого.
Ее пальцы зарываются в белокурые волосы.
Как же она оступилась, скрывая это от него. Какой же глупой она была.
И он не поймет этой тайны. Он никогда не поймет.
— Ты болен.
И его мир оборвался. Как и ее, падая за его душой.
Он болен. Болен.
И надежды больше нет. Она умерла с этими словами.
* * *
— Таким образом, пересекая линию вдоль, — она взмахнула рукой по воздуху, — можно получить раствор не за год, а всего за пару минут, повторяя выше написанное несколько раз. Хм, — она отложила книгу на стол, взглядом остановившись на лежащей рядом тетради.
— "Хм"? Это действительно то, что ты хочешь сказать?
— А что я должна была сказать, по-твоему? — ее брови в возмущении приподнялись вверх, а взгляд продолжал бегать по пустым строкам.
— Что здесь все четко и ясно рассказано. И это твоя голова перестала соображать, что ты не можешь выполнить такое легкое домашнее задание, — он слегка ухмыльнулся, наблюдая, как ее щеки становятся красными.
—Слушай ты, признанный ученый, может, перестанешь изображать из себя супер умного? — она покосилась на парня, сидящего в метре от нее. — И сделаешь, например, это сам?
— Нет уж, — он едко засмеялся. — Ты сама вызвалась делать всю грязную работу за нас двоих все это время, — он развел руками, выражая крайнее сочувствие девушке.
— Во-первых, "все это время" подразумевает под собой то, что это будет продолжаться всего лишь до тех пор, пока ты не сможешь ходить на уроки. И то, я делаю за тебя уроки не потому, что твои пальчики так ослабли и не могут даже перо держать, а потому, что мне впервые стыдно за Рона.
— М-м-м, — протяжно отозвался Драко. — И?..
Он изогнул одну бровь и надкусил зеленое яблоко. Из фрукта слегка прыснул сок на его губы, и парень, облизнув их, расплылся в прохладной усмешке.
Гермиона, до этого наблюдавшая за поведением его языка, отдернула себя и заставила сосредоточиться на многочисленном вопросе.
— Что «и»?
Он пожал плечами и откусил следующий большой кусок. Чуть-чуть пожевал.
— Что дальше? Ты сказала: "Во-первых", я жду продолжения.
— Хм... да. А во-вторых, хватит валять дурака. Твой язык отлично подвязан и объяснить мне, тупой, как сделать эту работу не составит для тебя труда. Ведь так?
— Составит.
— Да что ты? — она откинулась на диване, взяв в руки стакан с соком. — И почему же?
— Видишь ли, — он сделал подобие улыбки, — мадам Помфри запретила мне перетруждаться.
Он покрутил фрукт в руке, поворачивая его новой стороной. Послышался звук жевания.
— Сделать единственное задание за эту неделю — это перетруждаться?
— Именно так. Ты же не хочешь, чтобы я на всю жизнь остался калекой.
Он внимательно и почти серьезно оглянул девушку, которая еле держалась, чтобы не нахамить ему.
Калека. Какая из тебя калека, блин?
— Ты ею, скорее, станешь, если явишься без этой самой работы на урок к Снеггу.
— Ну это мы еще посмотрим, — он многообещающе кивнул, расправившись с яблоком. Кинув огрызок на маленький лист, он откинул голову на подушку, тяжело при этом вздохнув.
Она уткнулась в колени носом, поставив стакан на столик. Приятный запах от теплого одеяла проник в нос, пропитанный мягким ароматом ее духов.
— Я договорился с Забини сегодня.
— Зачем?
— Грейнджер, я перед тобой отчитываться не должен, — он тяжело вздохнул, закинув руку за голову.
— Ты бы лучше уроками занялся, а не шастал в таком состоянии по школе, — она отрицательно покачала головой и перевела долгий взгляд на трескающийся камин.
— Сам решу.
Она поджала губы, вернув взор на его холодное лицо.
И все же странным он был. Вроде бы, временами лед топился, и он становился более теплым человеком. А потом снова, когда ты и не ожидаешь, он возвращается в прежнее русло ни с того, ни с сего.
Это еще ладно — пережить можно, но его закрытость. Вечные секреты, тайны на ровном месте. Было ощущение, что он сам от себя что-то скрывает, не говоря уже о других людях.
Но Гермиона была не просто "другой". Она была чем-то близким, уже привычным. Но он все равно был окутан тайнами, даже для нее.
Наверное, единственный, с кем Драко считался, был Блейз. Уж ему-то он рассказывал хотя бы восьмую часть своей жизни — Гермиона была более, чем уверена.
И сколько же им пришлось пройти вместе, чтобы он так заслужил расположения у Малфоя? Какие такие поступки подняли его в глазах аристократа? Причем до такой степени, что он полагался на него.
На самом деле, она не понимала, чем Блейз так услужил ему. Она не видела в нем парня, который бы бегал за Драко, или же человека, не имеющего собственного мнения. Но Малфой общался с ним и даже, как ей иногда казалось, слушался его. Что было уже, по меньшей мере, странно.
Потому что Малфой никого и никогда не слушает.
И еще одна вещь: она в упор не замечала в Блейзе человека, на которого можно полностью положиться. Вот хоть дыру в нем проделай — она не могла увидеть в нем опору.
Хотя. Кто знает, какой он на самом-то деле? Это виднее самому Драко. Потому что, раз уж доверяет он, то повода волноваться нет.
— Слушай.
Он приоткрыл глаза, устало глянув на нее.
— Ну?
— Э... — она посмотрела на свои ноги, покусав губу.
И как сказать этому человеку о торжестве? Как сказать, что ее просто будто обухом по голове ударили, когда она узнала, что рождественский балл совсем скоро — в следующий четверг. А до него осталось всего ничего — восемь дней.
И она стала волноваться. Потому что...
Потому что, блин, она не хотела идти туда без него. Потому что она не хотела танцевать с кем-либо, кроме него. Не хотела наряжаться в дурацкое платье, если он не увидит. Если возьмет чертову Пэнси или Марию за талию, приглашая на танец.
Ей хотелось только с ним. Только для него. Только чувствуя его поддержку.
— Я жду.
Его поддержку?
Это она загнула.
— Я вот вспомнила, что... бал скоро.
Она боязливо подняла на него глаза.
Лицо даже не изменилось в гримасе камня. Лишь одна бровь сильнее выгнулась.
— Рождественский?
— Да, — она сильнее сжала плед пальцами.
— И? Хочешь похвастаться тем, что тебя пригласил нищеброд?
— Драко! — она сурово заглянула в серые кристаллики. — Если ты не хочешь говорить по-человечески, то не надо!
Что ни тема, так нужно упомянуть Рона. Причем после драки это стало постоянным событием. Совершенно по любому поводу.
Сходила на уроки.
"С нищебродом хорошо пообщалась?"
Пошла на обед.
"Нищеброду хватило еды?"
Задержалась в библиотеке.
"Помогала нищеброду слово прочесть?"
И так было постоянно, уже который день.
— Да ладно. Правда режет глаза? — он ехидно улыбнулся.
— Мерлин, Драко! Какая правда? Я с ним даже не общаюсь, а ты говоришь про приглашение, — она ядовито ухмыльнулась в ответ, скорчив рожицу.
Он уже надоел. То ли эта забава была такая — доставать ее разговорами о Роне, то ли он задевал Драко за живое, раз тот не мог каждый час не говорить о рыжем.
Неужели он ревновал? Или не мог успокоиться до сих пор, что он проиграл? Что какой-то там Уизли уделал его?
Скорее всего, в это все и заключалась, а ревность здесь была ни при чем.
— Теряет хватку.
— Кто? — она угрожающе посмотрела на него.
— Уизли твой ненаглядный. Раньше бы давно тебя позвал, а теперь придется идти самому. Потому что никто, кроме тебя, с ним пойти не согласится.
Драко пожал плечами, кивнув головой. Будто сам согласился с чем-то.
— Знаешь, еще одно слово, и я действительно пойду с ним на бал, Малфой.
Она раздраженно откинула плед в сторону, поднимаясь с кровати. Всунув ноги в тапочки, она решительным шагом направилась к двери.
— Ну и куда ты?
Она лишь с грохотом распахнула дверь и вылетела наружу.
Все эти разговоры уже настолько осточертели ей, что не хватало нервов.
Везде был Рон, везде, черт возьми. Начиная с того, что ей приходилось видеть его целыми днями и игнорировать, заканчивая тем, что она, приходя в башню радостная, неся Драко ужин, слушала про Уизли. Причем ни одному, ни второму не надоело делать это. Первому появляться на глаза, а другому — говорить про такого-сякого нищеброда.
И если на слова Драко она как-то реагировала, то Рона просто обходила стороной, даже не посмотрев. Она и не собиралась пытаться начать разговор с ним. Потому что она пообещала себе, что такое не прощают. Что его выходки ей надоели, и она не собирается терпеть это.
Хотя, по правде говоря, сам Рон пока не проявлял инициативы заговорить с ней. Только опускал голову, видя ее, и отходил куда-то в сторону, спотыкаясь о собственные ноги по несколько раз.
И ее это немного пугало. Неужели их дружба так и закончится?
Да, она не хотела прощать ни его, ни Гарри так быстро, но... они сами не предпринимали ничего, чтобы вернуть подругу. И это было весьма странно.
Или они чувствовали себя виновными до такой степени, что боялись начать беседу, что было мало вероятно, или же до сих пор не осознали своей вины.
Ладно Рон, тому для понятия нужна неделя, если не больше, но Гарри... уж он-то должен знать, что их поступок был слишком жестоким. К тому же, это уже второй раз, когда они налетают на него и бьют до такой степени, что Драко не в силах подняться самостоятельно.
Да, в тот день Гарри не приложил руки к этому бешеному нападению и приступу Рона, однако не сделал ничего, чтобы помешать. Значит, он был причастным.
И вообще — не хотят, значит, не хотят. И ей не нужно было думать о таком.
— Смотри, куда...
Он запнулся, когда она, отскочив, убрала волосы с лица.
И замер, хлопнув несколько раз ресницами.
— Ой. Извини. Я не думал, что это ты.
И это первые слова за все время. Растерянные и смущенные.
И весьма отстраненные.
Хм.
— Мг, — выдавила она из себя, переступая через раскрытую книгу, упавшую во время столкновения.
Ее лицо слегка дернулось.
И нужно было переться этим путем?
— Подожди.
Холодная ладонь касается ее руки, слегка притянув в свою сторону. И она моментально вырывает ее, отшатнувшись назад.
Мягкие глаза дотрагиваются до нее, но она лишь отступает.
— Трогать меня не надо.
— Но, Герм...
Его голос похож на стон утопающего. Будто это была последняя надежда, протянутая ниточка. И сейчас она пропадала, так и не сделав нужного.
— Я тебе не «Герм».
Она была груба и, местами, яростна.
Если он думал, что от одного "Герм" что-то поменяется, то это были глупые надежды.
Она зло оглянула родное лицо, покрытое веснушками, и развернулась, чтобы уйти.
— У тебя книга выпала, — презрительно выпалила она напоследок, задев обложку началом носка туфель.
— Постой.
Дрогнувшие нотки долетают до ее ушей.
Ой.
Отстань.
И вновь это Боже-фу прикосновение.
Она неспешно оборачивается, заправляя длинные волосы за уши.
— Зачем? И меня побьешь, Рональд?
Он устало прикрывает веки, потерев лицо рукой.
Огромные синяки красовались под глазами, а кожа стала настолько бледной, что было не понятно, чем он занимается ночами. И этот жутко больной голос, будто он почти садится полностью.
— Нет. Ты же знаешь, я девушек не бью.
— Да? — она едко засмеялась. — Я думала, ты и парней без причины не бьешь.
Он тяжело вздохнул. Посмотрел по сторонам.
— Причина была, — с легким напором.
— Не расскажешь, какая?
Она раздражена. И весь вид говорит об этом: злые огоньки в глазах, вена на шее, руки в боках. Этот стук каблука о пол.
— Ты сама прекрасно знаешь, — его брови полетели вверх.
— Нет, — она оглянулась вдоль коридора, замечая какое-то движение вдали, — нет, не знаю. Я и не думала, что ты псих, Рональд.
Его зрачки сузились, а губы поджались. Он нетерпеливо смахнул со лба рыжие волосы.
— Я не псих, Гермиона. Ты могла бы и поблагодарить меня.
Он нагнулся вниз, потянув книгу за две странички, которые неприятно зашуршали. Аккуратно закрыл.
Она небрежно проследила за этим движением, фыркнув.
— Поблагодарить? — смешок.
Она направилась вперед размашистыми шагами. И услышала торопливые позади.
— За что? Что ты искалечил моего напарника? Спасибо.
Она даже голову не повернула, почувствовав, что парень ее нагнал.
— Он оскорблял тебя. Мне это не понравилось. Ты моя подруга, и он не имеет права...
— А вот это, — она остановилась на месте, — не твое дело. И решать, что он там имеет, а что — нет, точно тебя не касается. К тому же, о защите я не просила, если моя память мне не изменяет.
— То есть, ты хочешь сказать, что для тебя это нормально?
Он изумлено покосился на нее.
— Нормально что? — она еле держала себя в руках.
Терпение медленной ниточкой выходило из нее. Еще чуть-чуть, и она психанет.
Он стал напротив нее, спрятав книгу в рюкзак.
Его брови встретились, а лоб нахмурился. Он беспомощно развел руками.
— Нормально, что он пользуется тобою.
— Что?.. — она округлила глаза. — Да откуда ты там можешь знать, что он делает?
Пользуется? Да что он может понимать в их с Драко отношениях?
— Послушай, Гермиона! — он мягко коснулся ее плеча, но она отдернула его, ударившись о стену.
— Да не хочу я ничего слушать!
Она потерла ушибленное место и возобновила быструю ходьбу, удаляясь в темень коридора. Длинная мантия волоклась следом, словно тень.
— А ты послушай! — крикнул ей в след Рон, поправив завязку на штанах. И почти сразу же поравнялся с ней. — Это вижу не только я.
— А кто еще? — она бросила на него раздраженный взгляд.
Он потупил глаза, поджимая губы. Струйка пота скатилась по лицу.
Он решался.
— Джинни, например. И Гарри еще.
— Ах Джинни и Гарри еще. Слушайте, следопыты, сюда, — она зло ткнула ему пальцем в живот, вновь остановившись около поворота. — Что делает Драко вас волновать не должно, ясно? И не доставай меня больше своим обществом.
Она слегка оттолкнула его в сторону и почти бегом скрылась за углом.
Че-е-ерт.
Ей казалось, что она взорвется прямо сейчас, не дойдя до Большого зала.
Мерлин, Мерлин!
Он что, окончательно поехал, сидя в своей гостиной? Это что за бред он сейчас нес?
Нашелся мыслитель, блин. Главный по личным делам! У самого-то опыта, как...
Она с быстротой гепарда залетела в раскрытые двери, вновь налетев на кого-то.
И что за день?
Обычно-простой.
Тарелка с грохотом ударилась о пол, и девушка в испуге отлетела назад, в ужасе глядя на осколки.
— Я все уберу, — сказал спокойный голос.
Парень наклонился, сметая осколки палочкой. Затем посмотрел на Гермиону отстранёно, словно ее здесь и не было.
— Привет.
— О.
Это что, специально сегодня? Или как, день выдался особенно хорошим?
Она почесала затылок, отводя глаза. Видеть его ей хотелось меньше всего, особенно в таком состоянии.
— Ты что-то хотел?
— Эм... вообще, да.
Она подняла на него глаза.
Черт. Даже сейчас она боялась его такого, чем-то разбитого и удрученного. Она не могла выкинуть из головы тот день, когда он предал ее, рассказав все МакГонагалл. Тот день, когда чуть не изнасиловал ее. Когда, такое чувство, преследовал ее.
Она уже устала от него. Боялась, опасалась. Сам человек вызывал все чувства сразу, смешанные с грузом боли.
Столько плохих воспоминаний, сколько было у нее с ним, она не могла простить. Он причинил ей невероятную моральную боль. И она не позабудет об этом никогда.
— И о чем же? — она вздохнула, поправив подол мантии. — Мне кажется, я сказала тебе все, что считала нужным.
— Гермиона... Герм, — он трепетно дотронулся до ее плеча, обращая внимание на себя.
Но она подлетает, как ошпаренная, смахивая руку.
— Не смей трогать меня.
Усталость резко пропала. И пришел страх, который был в ней, как в своем доме уже.
"Герм". С каких пор она позволила этим двоим так ее называть?
Герм.
Она им никакая не Герм, блин.
— Хорошо. Как скажешь, — он мотнул головой в знак согласия. — Я хотел попросить прощения.
Она едко усмехнулась. И поджала губы.
Давай спокойно. Ленни явно пока в нормальном расположении духа.
— Опять, что ли?
Не "опять", а снова.
Снова этот мягкий взгляд, добрые глаза, нежные прикосновения.
Извинения.
Она сходила с ума от постоянного круга жизни. Будто все каждый день повторялось. И не было возможности выбраться отсюда.
— Я... Гермиона, я прошу только одно: выслушай меня. Ты можешь не верить и не прощать, но выслушай.
Она сглотнула.
Опять же наступит на грабли. И они стукнут со всей дури по голове за это доверие. За эти бесконечные шансы, которые она давала Ленни.
От его самого.
Черт.
И она просто кивает головой.
— Это не займет много времени, — его лица касается легкая улыбка.
Нет уж, в сотый раз она не поверит ему. Никогда больше.
Уж много раз она доверяла этим фальшивым жестам.
— Ты не против, если мы присядем? — он окинул взглядом длинные скамейки.
Она медленно проследила за ним, осматривая пустой зал. Здесь было так тихо и спокойно сейчас, так безлюдно. Только эльфы копошились где-то за стенами.
Вообще, она шла на ужин, но, видимо, запоздала. Засиделась вместе с Драко, делая уроки за двоих.
— Я слушаю, — пробормотала она, присев на пустующее место.
— Да, — он с готовностью уселся рядом.
Она на секунду закрыла глаза, вздохнув.
Ну что ж, попробуй не загрести в новую лужу лжи, Гермиона.
— Я не знаю, поверишь ли ты в то, что я сейчас скажу, но я хотя бы попытаюсь, — он обессиленно выдохнул.
— Ну попытайся.
Большой зал уже был украшен новогодними штучками: несколько здоровых елок, необычайной красоты, стояли в разных сторонах, снежинки висели на потолке, испуская искусственный снег, который, не долетая до земли, пропадал.
Все было так красиво, так празднично. А она до сих пор не чувствовала этого трепетного настроения в преддверии Рождества.
— Да... дело в том, что... я понятия не имею, как буду стараться донести до тебя эту информацию, однако... все же...
Она перевела взор с противоположного стола на парня, который походил на больного. В этом году все выглядели такими, будто прошли семь кругов Ада.
— И?.. У меня не вагон времени, — она потерла висок пальцами.
— Я понимаю, — он покивал головой. — Все те случаи, когда я причинял тебе боль... Хотя я о них не помню...
Она внимательно посмотрела на него.
И внутри что-то замерло на секунду.
Он сам заговорил об этом? Неужели?..
— Я действительно не помню, — кривая улыбка коснулась его лица. Кончики задрожали, и он опустил голову в руки. — Ничего не помню, когда делал с тобой что-то плохое.
Она в непонимании уставила на него.
Он был убитым. Таким она не видела его никогда прежде.
Он весь дрожал, как осиновый лист. Будто то, что он говорил, давалось ему с большим трудом.
— Я... Я просто знаю, что между нами произошло что-то плохое. Но, я клянусь тебе, — он поднял голову, смотря на нее долго и печально, — я вспоминаю только хорошо проведенное с тобой время и... и те моменты, когда ты почему-то злишься на меня. Но я даже не знаю, на что! Не знал тогда, — он кашлянул.
Она не понимала. Ничего из того, что он пытался произнести.
Наверное, он и сам еще полностью не понимал.
— Успокойся. И объясни нормально.
Впервые за долгое время она сказала это мягче, чем обычно. Так, словно немного потеплела. Словно на мгновение решила поверить ему.
Ведь... ведь он казался таким разбитым. Таким потерянным. И запутанным.
А она сама за этот год не раз чувствовала себя забитой и никому не нужной.
— Спасибо.
Он облизал пересохшие губы.
Настройся, Ленни. Это последний шанс доказать ей, что все это время это был не ты.
— Я долгое время не понимал, что происходит. И мне было больно от того, что ты избегаешь меня.
— Какая тебе была разница? — вылетает у нее быстрее, чем она вообще останавливает себя.
Смешок.
И отчаянные слова:
— Потому что я люблю тебя.
Тишина повисает в зале. Такая звонкая, что в ушах трещит.
Любит.
Господи, как же это не вовремя. Как же это ненужно.
Почему все эти годы никому не было дела до нее, а в этом, как гром средь ясного неба, всем вдруг припекло бегать за ней? Почему, когда у нее столько проблем, еще и проблемы чужих наваливаются? Почему, черт возьми, она постоянно чувствует себя виноватой?
Кто вообще построил ей такую судьбу? За что, блин?
— Я понимаю, — горько продолжил он, — тебе это ни к чему, — на его лице исказилась гримаса боли. — Ты любишь Малфоя, но...
— С чего ты взял? — она резко перебивает его.
— Это видно, — улыбка появляется в его глазах. — Это видно мне, потому что я все время смотрю на тебя, Герм.
Она отрицательно покачала головой. Встала.
— Извини, но я лучше пойду. Я слишком устала, чтобы слушать признания. Прости, но я...
— Нет, постой! — он в ужасе поднимается следом. — Я, я перейду к делу. Только не уходи!
И эта печаль в его прекрасных глазах.
И она возвращается на место, проклиная все на свете.
— Я лишь добавлю, что полюбил тебя с первого взгляда, поэтому...
— Ленни... — она протянула его имя.
— Поэтому никогда не смог бы причинить тебе боль. Дело все в том, что есть такая болезнь.
Он замер. Запнулся.
И моментально стух. Будто слово "болезнь" вдруг стало для него чем-то вроде смерти. Чем-то страшным и опасным.
И он не мог собраться. Потому что пелена слез стояла перед глазами. Потому что его било током.
Его предали, вся семья. Никто ему и не намекнул на эту ситуацию, а Мария... Господи, она же знала, как он любит Гермиону, но молчала.
Она молчала каждый раз, когда он недоумевал, почему Гермиона обижается. Она молчала каждый гребаный день, как чертова рыба!
Он был сам. В целом мире, будто покинутый. И ничто не могло вернуть его в прежнее русло.
— Какая болезнь, Ленни?
Теплая рука ложится на его спину и делает несколько медленных успокаивающих движений. Он кивает головой и тяжело выдыхает.
— Держи, — он протягивает раскрытую книгу. — Там все подробно описано.
Ее глаза опускается на строчки, которые будто начинают расплываться, когда она читает первые два слова: "Болезнь Арихстеля".
Болезнь Арихстеля, как она много о ней слышала. Давно, лет сто назад, жил ученый-самоучка Арихстель Маркель, который был сумасшедшим. Всю свою жизнь он покупал детей у бедных людей, которые не могли прокормить семью. А затем ставил опыты на сиротах, пробуя на них различные выведенные вирусы и заболевания.
И болезнь Арихстеля — одна из них, причем сильнейшая в списке. Она образовывается в человеке, когда плод не достаточно созревает для родов и преждевременно рождается. В 0,1% болезнь функционирует и заражает ребенка.
Она может появиться через год после рождения, а может — через пятьдесят лет. Человек становится неуправляемым. И главное — он не контролирует сам себя. Клетки мозга полностью поддаются вирусу, который заполняет их. Человек превращается в монстра, который совершает ужасные поступки. И, что самое страшное, через пару часов он и понятие не имеет, что сделал.
Такие люди не живут больше пяти лет после старта болезни.
Она сглатывает застрявший ком в горле. И тихо закрывает книгу.
Она не будет читать — и так все знает.
Лекарств нет. Спасения нет.
Таких людей запирают в клинике, потому что они могут стать убийцами. Потому что они смертельно опасны.
— Меня отправили в эту школу, и я ничего не знал о заболевании. Мама надеялась, что болезнь проявится, когда я уже состарюсь, как это обычно бывает. В 80% так и случается, — он горько усмехнулся. — Но я попал в те 20%, когда организм не способен бороться уже в раннем возрасте.
Он смотрел прямо перед собой, положив руки на колени. Маленькая снежинка качнулась и выпустила струю мелкого снега. Он летел, подскакивал и, так и не долетев, разбивался о порыв воздуха.
Так и он разбивался, не дождавшись старости. Так и он должен был умереть.
У него больше ничего не будет. Он ничего не получит от жизни.
По словам Марии, которая и рассказала ему обо всем, болезнь начала свое действие год назад. Значит, ему осталось жить каких-то четыре жалких года.
Оказывается, мама пыталась его вылечить. Магазин зелий, который она открыла, был создан специально для него, чтобы найти противоядие. И она с его рождения навсегда закрылась в маленькой коморке, пытаясь отыскать лекарство.
Но все было без толку. Лучшие лекари мира не могли создать то, что победило бы такую страшную болезнь.
— Ленни... — ее пальцы сильно сжимаются на плече. — Ленни...
И маленькие слезы скатываются по щекам.
А он почти слышит, как звери разрывают его грудную клетку, и громкие рыдания вырываются наружу.
Он умрет. И перед этим сойдет с ума.
* * *
Метка жгла. Нет, она горела, чуть ли не срывая кожу с мясом. Даже холодный воздух не помогал.
И эта боль была слишком сильной, чтобы выдержать.
Он бежал по заснеженной улице. Вообще неизвестно, как он мог это делать, считая с тем, что его обе ноги хромали.
Но он продолжал путь, спотыкаясь о сугробы снега. Периодически падая на холодные тропинки, зарываясь лицом.
Темнота поглощала его, она манила. И всем своим видом показывала, что уйти невозможно. Что спасительной дороги нет.
Вообще ничего нет. Кроме этой маленькой тропки, что вела в Хогсмид. Кроме того, чтобы занести руку над Меткой и перенестись в его родной дом.
Впервые он не хотел оказаться там. Впервые теплые объятия Мэнора не должны были раскрыться перед ним.
Он свернул в сторону, пытаясь ориентироваться без света палочки. Лишнее внимание было не к чему. Особенно если учесть, что сейчас перевалило за полночь.
Он мягко ступил на снежную тропку и понесся вперед. Капюшон ударялся о спину, отлетая назад. И через секунду вновь касался спины.
Один рукав он подкатил, чтобы Метка обдувалась зимним ветром. Однако это ни на мгновение не остудило ее, а еще, казалось, сильнее разогревало изнутри.
И ему эта боль уже приелась. Она была родной, с каждым днем все чаще приходящей.
Она была везде: в теле, в голове, в душе. Казалось, что это было, своего рода, проклятием — вечно испытывать ее.
И он не мог избавиться от чувства, что это только начало. Что все плохое еще впереди.
И главное было действительно впереди — Рождество уже через семь дней.
Гермиона ведь не знала, что именно в тот день он будет вынужден доставить ее в Мэнор и сделать то, что ему приказали. Она ведь думала, что это будет где-то там, в неизвестности.
А это должно было произойти через жалкую неделю, пока все эти ученики будут отмечать Рождество. А он должен будет убивать ее.
Черт возьми.
Как же он ненавидел эту Грейнджер. Этот ее взгляд, этот смех.
Чтобы она подавилась им.
Почему именно он? За что? Разве он в жизни так согрешил?
Почему ему суждено убить в этом возрасте? И не кого-то, а Гермиону. Человека, которого он так...
Он так?..
Он и сам не знал, чем было выражено это "он так...". Но это "он так" не давало ему сил смириться с тем, что он возьмет такой грех на душу. Не давало сил рассказать все Гермионе. Не давало сил вообще ни на что.
Порой, он хотел побежать к Дамблдору и рассказать все о Волан-де-Морте. Рассказать, что он должен будет убить гриффиндорку в Рождественскую ночь. И старик бы помог ему и решил, что делать.
Вся Англия бы узнала о том, что страшный волшебник жив. Что он еще сзывает своих слуг и заставляет их убивать невинных людей.
И, каждый раз, когда Драко уже собирался подняться по ступенькам к кабинету профессора, он разворачивался, чтобы уйти. Потому что смелости обо всем поведать не хватало. Потому что там, в тусклой комнате Мэнора, лежала его больная мать. Потому что ее и отца могли убить за одну только строчку, которую он донес: "Темный лорд жив".
И приговором в голову.
Он подошел к маленькому магазинчику, где линия кончалась. Где он мог телепортировать, если бы умел. А все, что он мог сделать сейчас, — занести руку над Меткой.
Если он сделает это, то, может быть, каким-то образом спасет себе жизнь. Потому что придет туда, куда сказал Повелитель. Потому что не ослушается его.
И ничего страшного в этом нет.
Только сердце почти вырывается из груди, а пальцы трясутся. И спина наклоняется, а колени сгибаются.
Как немощный старик. Он не мог шевелиться. Будто что-то захватило его тело, и мысли — это все, что у него осталось.
Он не мог сдвинуться с мертвой точки, стоя около витрины. Тупо глядя в темное окно, будто в нем видел спасение. Будто от этого что-то решалось.
Давай, Драко, наставь руку.
Ну же. Не дури.
И он поднимает запястье на пять сантиметров, еще выше.
Давай! Нет времени ждать.
И через мгновение Метка чуть ли не разрывается, а его тело пропадает в страшном вихре.
Темная мгла говорит: "Привет". И тусклая гостиная уже двадцать минут отзывается ей слабым писком. А все люди — стоном.
Их было немного: он, мать, отец, тетка и Темный лорд. Они сидели по кругу за большим столом, тупя взгляды. Скрещивая пальцы, чтобы не было видно, как они дрожат. Смыкая зубы, чтобы их стук не разносился по всему залу.
И да, он еле держался, чтобы не упасть в обморок прямо здесь, грохнув со стула.
Он был один. В этом помещении, чувствуя мурашки по рукам.
Его мать была не с ним. Его отец был далеко. А тетя...
Тетя была отдана Волан-де-Морту навсегда. И племянник — это не то, что волновало ее.
И он сидел, опустив подбородок, боясь поднять голову и заглянуть в пустые глаза Темного лорда. А тот спокойно ходил вокруг стола, будто выжидая что-то. Изредка кивая головой.
Он приносил страх, беду. Одним своим видом он заставлял человека терять разум. И сейчас Драко нужно было сидеть в трех шагах от темной фигуры, которая маячила туда-сюда, сюда-туда. Словно специально, растягивая время.
И жуткая змея, будто длинная лента Смерти, волочилась за ним. Периодически раскрывала пасть, показывая двойной язык. И его шипение было подобно голосу Смерти.
Все здесь было, как в доме Смерти.
— Драко, — ледяной голос раздался, как эхо. Отскочил ото стен и забрался в голову к маленькому мальчику, ужаснувшемуся от своего имя. — Я рад, что ты сегодня вместе с нами. Нарцисса давно желала увидеть тебя.
Волан-де-Морт перевел взгляд на худую женщину, которая еле сидела на твердом стуле. Длинные рукава скрывали худобу рук, а кофта смыкалась на тонкой шее. Серьги из алмазов были крупнее, чем голова Нарциссы. Казалось, что она периодически покачивалась из стороны в сторону, будто ей было тяжело удержаться прямо.
Она едва заметно кивнула, на мгновение прикрыв уставшие веки.
Драко сидел рядом, ощущая ее тяжелое дыхание. Мать была не здесь, а где-то в другом мире.
Статуя, изваяние. Но не его родная мама, любимая.
И ему было страшно. Потому что болезнь ухудшалась, и это можно было понять невооруженным глазом.
— Благодарим за проявленное понимание, Милорд, — подала голос Беллатриса, учтиво качнув головой.
Волан-де-Морт спокойно посмотрел на нее, а затем снова обратил свои бусинки на белое лицо мальчика.
Он сжимался под одним взглядом. Потому что не нужно было слов — Темный лорд и так все понимал, без предупреждения залезая в голову. Он читал все мысли, он видел все поступки. Как будто проникая туда своей страшной рукой и вырывая все наружу.
И Драко почти истекал кровью от этого невероятно долгого времени, которое тянулось так медленно, что перед глазами пролетали годы жизни.
И у него скручивалось все внутри в тугой узел боли. У него сочился воздух между легких, и они переставали работать так, как нужно было.
— Драко, я созвал вас сюда, чтобы узнать у тебя кое-что, — его тонкие пальцы обхватили палочку и повертели ее.
Ему кажется, что голова сейчас отлетит на пол. Потому что древко, которое проносилось по воздуху, словно специально останавливалось на нем. А затем вновь — куда-то пропадало.
И, черт возьми, у него сжималось сердце каждый раз, когда Темный лорд касался его глазами, а палочка словно оставляла поцелуй.
Он сейчас умрет без Авады. Сдохнет на месте.
И ни что ему, блядь, не поможет.
И лучше бы так и произошло. Потому что каждая минута нахождения здесь приравнивается к одному кругу Ада.
— Ты же расскажешь мне, как там девчонка? — холодный голос красной лентой сомкнулся на его шее, подвешивая тело.
Девчонка.
И, показалось, что он умер на несколько мгновений.
Перед глазами стало так густо-темно, что ресницы задрожали, пытаясь найти свет. А нос судорожно вдыхал воздух.
Он был, как ослепший. Как человек, который одной рукой искал выход, пока веки оставались закрытыми.
И не одной чертовой мысли. Что он вообще спрашивал?
— Драко, — потусторонний голос будто вырывает из тусклой тьмы, которая сгущалась вокруг него.
Тонкие пальцы сжимаются вокруг его запястья, и он вздрагивает. Опускает глаза.
Худая рука матери сильнее стискивает его. И Нарцисса еле заметно кивает.
Успокойся, Драко. Мать знает, что происходит.
Просто доверься.
А он не мог и рта раскрыть. Такое чувство, что нитями зашили его губы, которые пересохли. Которые дрожали.
И ему никогда не было так страшно. Разве что, в день Обряда.
Черт возьми, скажи хоть слово!
Его глаза впиваются в деревянный стол. И из уст вырывается:
— Да, мой лорд.
Кашель. Чуть ли не приступ. Так, что слезы проступают на глазах.
Он не имел понятия, как будет говорить длинную речь, если после трех слов у него такая засуха во рту.
Пальцы, обвешанные дорогими кольцами, погладили его. И рука исчезла.
Умереть и не встать, как ему было страшно. Пусть это скорее закончится, пусть все это пойдет к черту.
Все, что угодно, но только не то. Заберите все деньги, заберите все. Но еще одной минуты он не переживет.
Страх съест его изнутри, подобно этой жуткой змеи. И уже никогда не вернет прежнего: беззаботного пафосного мальчишку, у которого деньги и связи решали все.
Решали. Пока не пришло задание убить живого человека.
Убить ее.
— Надеюсь, с ней все нормально?
Драко сдавлено кивнул.
Конечно, нормально. Все и было бы нормально, если бы ему блядь-не-надо-было-убить-ее.
И вообще — лучше бы она умерла сама, вдруг. Резко бы остановилось сердце, и все.
А не приложи-палочку-и-скажи-проклятие-Драко.
Скажи его.
И он представлял это. Как стоял бы, прижав древко к ее виску, и смотрел в умоляющие глаза. Смотрел, как по лицу бегут слезы, струятся. А затем — глянув в бледное лицо матери, произнес самые страшные слова в мире. И ее маленькое тело рухнуло бы перед его ногами.
И так будет. И он ничего не изменит.
Он не перехитрит Лорда.
А даже если каким-то образом спасет Гермиону, то подпишет приговор и себе, и матери, и отцу. К тому же, ее все равно затем убьют.
— Тогда это просто прекрасно, — звонкий смех отразился от стен, вновь.
И стало страшно холодно от него. Даже камин позади не помогал, трескаясь на дровах.
Он мог бы превратиться в глыбу льда, слушая голос Лорда несколько часов. И не удивительно.
Отец рядом шелохнулся, подняв голову. Он быстро посмотрел на Беллатрису, которая сидела, уперев глаза в пол. И сразу же вернулся в исходное положение.
Он даже не взглянул на сына, когда Драко переступил порог комнаты. Лишь кивнул головой, смотря куда-то на стену.
Страх слишком сильно засел в его груди? Он растворился в его теле?
— Конечно! — вновь заговорила тетка, посмотрев смиренным взором на Повелителя. — Драко — очень ответственный мальчик. Все будет так, как прикажете.
— Беллатриса, — он остановился около ее стула темной мглой. — Я знаю.
Она быстро кивнула, и улыбка коснулась ее лица.
Она была полностью отдана ему. Если бы нужно было пожертвовать жизнью ради Волан-де-Морта, она бы сделала это, не задумавшись ни на секунду.
А он... он бы сделал все, чтобы лорд умер. И как можно скорее.
Темная фигура вновь начала хождение по комнате. А животное, приносящее смерть, ползло следом.
Чтобы они вместе сгнили под слоями...
— Драко, о чем ты думаешь?
...земли.
И его сильно шибануло этими словами.
И кровь так быстро прилила к щекам, а в висках застучало.
О чем...
...Драко...
...думает?..
— Я... о задании, мой лорд.
Его голос был таким же тихим, как снег, осыпавший улицы за окном. Он был почти беззвучным, будто говорили одни губы.
Но Темный лорд понял. И кивнул.
— Я знаю, что вы еще не обучались навыкам телепортации. Так ведь? — его взгляд остановился на глазах Драко.
Он выдохнул.
Хоть бы не задохнуться.
— Да, Повелитель.
И как он еще не растворился здесь?
Жара стояла страшная. Его спину жег огонь сзади. А пот катился по лицу.
— Поэтому ты будешь вынужден попасть в Мэнор с помощью предмета, который я тебе сейчас дам.
Его плащ вздернулся, когда мужчина резко дернул палочкой. Он повернул голову в другую часть зала.
Драко поднял глаза, ощущая, что веки до невозможности тяжелые.
Ему навстречу плыла небольших размеров тетрадь в синей обложке. Она медленно опустилась на столе перед ним, дрогнув страницами.
— Я буду ждать тебя ровно в двенадцать в Мэноре. Надеюсь, ты понимаешь, что с этим делать? — маленькие глаза без эмоций заглянули в его лицо. И Драко показалось, что весь мир перевернулся несколько раз.
Это было слишком страшно, слишком больно.
И он был слаб, чтобы выдержать это испытание.