Глава 20
Дверь с неприятным скрипом открывается. И придвигается к стене.
— Можно?
И когда это ты стала разрешения спрашивать?
И голос такой боязливый, напуганный.
Что такое, Грейнджер, снова Ленни приходил? Уизли кричал?
Или что тебя пугает, дорогая?
— Нельзя.
Он холоден. И безразличен. Будто время вернуло их назад, когда они только заселились в свои новые комнаты. Когда только начали разделять одну Башню и значки главных старост.
— Драко... Я не понимаю.
Она неторопливо входит в комнату, заправив волосы за уши. И оглядывается вокруг, будто в поисках чего-то.
— Чем я могу помочь?
Он поднимает серые глаза на девушку, стоящую в сторонке.
И снова, как в первые дни, он сжигает ее простым взглядом. Выливает ненависть потоками. Заставляет дыхание участиться.
— Но... я всего лишь хотела узнать, все ли нормально? Ты вчера пришел такой...
— Узнала?
И он вновь груб. Такой, каким всегда был. Такой брезгливый и обозленный.
Да иди ты нахуй.
Грейнджер.
Она подступает к кровати и садится на самый край, поправив простыню. С трепетом заглядывает в каменное лицо, обладатель которого зачем-то рассматривает завязки на рубашке.
Да что ж такое, Малфой?
— Я не понимаю тебя. Что случилось? Все же было нормально.
Она мягко касается его плеча. И он моментально, будто словил снитч, отбрасывает ее руку своей. И, скривив лицо, стряхивает грязь.
— Откуда тебе знать, как и что было?
Он оборачивается к ней, выгнув линию губ. И пожирает ее Господи-перестань-так-смотреть глазами.
Потому что это было так странно — видеть его прежним. Словно за то время, пока она говорила с Ленни, пришла в гостиную и дожидалась его в районе двух часов, что-то поменялось.
И это было заметно. Потому что он пришел, весь мокрый от чего-то, скинул куртку на пол, снял ботинки, швырнув их на ковер. И, даже не глянув на нее, забежал в комнату, хлопнув дверью.
И она осталась сидеть, рассматривая разорванные шнурки.
— Ясно.
Она несколько раз кивнула, сглотнув.
Отлично. Все эти месяцы к черту. Все их поцелуи к черту. Все их слова к черту.
Все к черту.
Одной минуты хватило, чтобы она стала той, кем была в сентябре.
Чтобы не было этого декабря, который менял их жизнь.
И она поднялась, почти ушла.
— Что тебе ясно?
И он жадно вглядывается в ее лицо, не понимая, что стоит, прижав ее к стене тяжелой рукой. Обхватив ткань свитера пальцами, натягивая ее на себя.
И ее боязнь в глазах, которая почти блестит слезами.
Только не надо плакать, Грейнджер. Вчерашний день.
— Отпусти меня.
И она пытается убрать его, отодвигая в сторону. Но он и на миллиметр не отходит, вдавливая ее в холодную стену.
Не так быстро, Грейнджер.
Не после того, что он услышал вчера. Не после того, как предмет, который должен был переместить их в Мэнор-смерти, лежал у него в нижнем ящике, закрытый на ключ. Не после того, как он нашел ее глазами и хотел теперь...
Он много чего хотел. Но имел в итоге ничего.
— Да что с тобой?
Ее голос, как фоновая музыка.
Она даже не знает, что будет убита через семь дней. Что человек, который стоит напротив, сделает это, наставив гребаную палочку в голову.
И...
Авада Кедавра, Гермиона.
Отличный конец их романтичной сказки. Отличное начало Пожирателя. Отличная середина жизни.
Заебись просто.
— Со мной — ничего.
Он говорит это почти шепотом.
И пробегает взглядом по нахмуренному лбу, подрагивающих щеках, на которых россыпью были веснушки, тонким губам, которые, кажется, что-то говорили.
Он стал сумасшедшим. Он даже не представлял, как будет говорить непростительное заклинание, адресованное ей.
Он должен будет сделать это, смотря в ее карие глаза.
Смотря в такие блядь-родные глаза.
И говорить это. Так, будто предаешь.
Но она же поймет? Что это для матери, для отца. Что по-другому их всех убьют. Что и тебя все равно убьют.
Не все равно ли, когда?
Испуганные глаза, широко смотрящие из-под густых ресниц.
И его рука исчезает с талии, сползая вниз.
Еще секунда, и он не выдержит. Дай только повод, и он расскажет, что будет на Рождество. Просто не сможет молчать. Потому что это снова было слишком тяжело.
Ведь она стоит рядом, такая нежная и добрая. Наивная по-детски и чего-то ждущая. И в пяти сантиметрах он, будущий убийца.
Таинственная мафия, черт возьми.
— Драко, у тебя что-то случилось? Ты можешь мне рассказать.
Теплая ладонь прикасается к холодной щеке и поглаживает. Аккуратно поправляет платиновые волосы. Обводит по контуру губ, по выделяющимся скулам.
— Черт...
Его рука с силой врезается в стену. И он почти мгновенно впивается ртом в ее маленькие губы.
И она выдыхает страх в его кожу.
Прости меня, Грейнджер.
Мерлин, если бы только знала, как он виноват. Как же он, блин, виноват.
Это жестко, это грубо. В поцелуе нет и намека на нежность, лишь какая-то печаль, которая сразу же передается ей.
Он боится, слишком напуган. И все это уже так глубоко засело, что нельзя было выкинуть, куда-то деть.
Он вдыхает ее приятный запах и тонет в поцелуе. Почти растает. Пока она отрицательно стоит на месте, не отвечая тем же.
Почему все должно закончиться так быстро? Почему именно у них?
Вот она — девушка всей его чертовой жизни. И всего через семь дней он должен будет смотреть на ее неживое тело.
Так просто — сказать два слова, одну фразу. И существование человека оборвется. И из-за кого?
Из-за, мать вашу, него.
Он с горечью проводит рукой по ее ключицам и отрывается.
Так больше нельзя.
И не пониманием отражается в ее глазах, когда он вылетает из комнаты, скрываясь за дверью.
* * *
— Надо поговорить.
Его портфель с грохотом падает на ее парту, чуть ли не сбив чернильницу с пером. Уизли шумно садится на стул, полный странной решимости.
— Я уже с тобой обо всем поговорила.
Действительно. Вчерашней беседы ей хватило с головой.
Ей вообще всего хватило с головой.
— Нет. Мы не договорили, — он настойчиво продолжает.
— Слушай, Рон! — ее голос срывается на крик. Но она сразу же понижает его, замечая заинтересованные взгляды одноклассников. — Ты, может, и не договорил, но я еще как договорила!
Его щеки загорелись, а взгляд стал более серьезным. Будто он задумался над тем, что сказать дальше. Поерзал на месте.
— И вообще, — она ткнула в его рюкзак пальцем, — сядь за другую парту, будь добр.
Прочистил горло, кашлянул.
— Это еще почему? — он достал учебник с тетрадью, демонстративно разложив их по столу.
Она сейчас убьет его на месте голыми руками.
— Потому что я хочу слушать профессора, а не тебя, — она прохладно посмотрела в сторону рыжего.
Ага. На самом деле, ее взгляд скользил по стене и двери, будто это могло увеличить процент того, что Драко придет.
А он не приходил. Уже меньше пяти минут до начала урока, а его фигура так и не переступила порог.
Хотя чтобы это поменяло? Он бы зашел, буркнул себе что-то под нос и уселся рядом с Блейзом, который, конечно же, ржал бы над чем-то. И еще эта противная Паркинсон заливала весь класс своим естественным смехом.
Да, это ничего не поменяло бы. Но она хотя бы попыталась прочесть в его глазах что-то, что могло бы оправдать его поведение утром. Потому что все это было ненормально.
Потому что она, в конце концов, поменялась с прошлой Гермионы, которая осталась в осени. Она была другой, и ей это нравилось.
Может быть, поэтому Малфой бесился? Может быть, ему нужна была старая она, девочка, бегающая повсюду за ним?
Рон на секунду смутился, но сразу же взял себя в руки. И фыркнул.
— Ты здесь бронь не оставляла. Поэтому буду сидеть там, где захочу.
И еще одно фырканье — с ее стороны. И закатывание глаз. Ее разочарование от того, что напротив сидел Уизли, почти отразилось на лице.
Детский сад.
— Да пожалуйста.
Она подняла свою сумку с пола, забирая чернила. И отсела за парту, стоящую на другом ряду.
Нет, она бухнула на стул так, что листочки сидящей рядом Парвати подлетели в воздух. И изящно опустились обратно.
— Это не разговор! — зло отозвался Рон, повернувшись к ней лицом.
Он решительно смотрел на нее, будто действительно хотел сказать что-то важное. А она — как жаль-то — так себя вела.
— А я и не хотела начинать его!
Его голос утих вместе с остальными, когда профессор Флитвик, которого до этого никто и не замечал, в десятый раз постучал палочкой о стол. И тоненько пропищал:
— Приступим к изучению нового материала! Откройте ваши учебники на девяностой странице и прочтите первый абзац.
Последующие слова утонули в негодовании слизеринцев, которые нехотя тянулись за книгами. И с не менее доброжелательными лицами читали то, что следовало. Видимо, факультет полностью погрузился в канун праздника.
— Э... Гермиона, — соседка по парте озадаченно перевела взор с нее на Рона и обратно.
— Что еще?
Она раскрыла нужный параграф и сделала умный вид, бегая глазами по строчкам.
— Снегг попросил передать тебе и... — она выдержала паузу, — тебе и Малфою, что если вы еще раз пропустите его дополнительное задание при следующем наказании, он пойдет к директору и потребует ваше отчисление.
— Мисс Грейнджер! — Флитвик недовольно замахал рукой. — Не могли бы не отвлекаться от материала?
Парвати затихла, молча уставив глаза в строчки.
И это замечание было снегом на голову.
Снегг. Как же она могла забыть о нем?
Отлично. Еще проблем с этим психом не хватало. Это же надо было так сглупить.
Куда делись ее прошлогодние мозги? Где она голову свою потеряла?
— Ага, спасибо, — грустно отозвалась она соседке, которая, пожав плечами, кивнула.
— Профессор Флитвик, — доносилось с задней парты. Симус, изобразив улыбочку, смотрел на учителя.
— Да, мистер Финниган?
— А это правда, что вы были лучшим по дуэлям?
Шумок пронесся по партам, и кто-то из Слизерина заржал.
— Да, все верно.
— А расскажите подробно? — мягким голоском, послав воздушный поцелуй через ряд какому-то парню, имени которого Гермиона не помнила, попросила Дафна.
И, конечно же, профессор пустился в двадцатиминутный рассказ о своих подвигах. А Малфоя все так и не было.
Гермиона покосилась в сторону мулата, который все еще играл в "Гляделки" со своей подругой. И он не очень выглядел озабоченным. Или хоть чуть-чуть удрученным.
Хотя, понять, о чем именно он думает, было невозможно.
Если бы только она была в их "элитной" компании, то запросто смогла бы спросить у него, что с Драко. Рассказать, к примеру, про утреннюю ситуацию, чтобы он это как-то объяснил. Он-то уж точно знает эту загадку человечества лучше, чем она.
Но нет, Гермиона и все эти красивенные девочки, которые были из чистокровных семей, не вязались.
С другой же стороны, сказал бы кто-то раньше, что у нее и Малфоя что-что получится, она бы сочла этого человека идиотом. Но Малфой и девочки — разные люди.
— По-моему, — рассерженный голос с передней парты отдернул ее, — сейчас самое время, чтобы продолжить.
Она перевела взгляд с Блейза и Грегори, который в тупую смотрел в раскрытую книгу, на Рона. Устало посмотрела на профессора, который увлечено показывал Симусу один из его матчей, хотя сам ученик чуть ли не засыпал на парте.
— М-да? — она покосилась на Парвати, которая явно порывалась пересесть Дину. — Ну, давай, раз ты так настаиваешь.
Она безразлично проследила за тем, как соседка все же по-быстрому пересаживается к парню, не сказав и слова. Подперев подбородок рукой, она почти улеглась на парте.
— Честно тебе скажу, Гарри проел мне мозг полностью...
— Ах, дело в Гарри? — ее брови полетели вверх.
— Нет... не совсем, — он опустил глаза на свои колени.
— А кстати, где он? — девушка окинула взглядом комнату, не находя друга в ней.
И не находя в ней Малфоя.
Ему, видно, стало совсем наплевать на то, что существуют уроки. У него, кроме его личности, вообще ничего не существовало. Она, конечно, по дурости своей, стала сомневаться в этом в последнее время, однако события показывают его настоящую оболочку.
— Гуляет с Джинни, — Рон закатил глаза, будто эта тема сидела у него в печенках.
— Что? Во время уроков?
— Ага, — он удрученно закивал головой.
Гермиона хмыкнула. Ну да, дай тебе волю — ты бы вообще забыл, что такое уроки.
— Так о чем ты хотел поговорить?
Она убрала затекшую руку и стала переделывать ужасную прическу на более-менее приемлемую гульку. Достала резинку и заколки из сумки.
— А, да, — он махнул рукой. — О том случае с Малфоем.
И она с силой вонзила шпильку в волосы, ойкнув от боли.
Вот только не надо на весь класс орать эту тупую фамилию!
Ей даже показалось, что Пэнси удивленно глянула в их сторону. Хотя, наверное, только показалось, потому что брюнетка о чем-то беседовала с Дафной, которая не могла не улыбаться Блейзу.
— Ты уверен, что это нужное место для беседы?
— Да. А почему нет?
— Посмотри вокруг, — обозлено прошипела она. — Не видишь, что ли? Наш любимый факультет в двух метрах.
— Наш? По-моему, ты очень сдружилась с этим факультетом.
Она в миг проснулась от задумчивости. И, злясь, как маленькая девочка, яростно посмотрела на друга.
— Знаешь, если ты хочешь поговорить об этом, то делай это с кем-то другим. У вас много появилось желающих обсудить мою личную жизнь.
И села, надувшись.
Подружилась. Она и эти крысы.
Ну конечно! Лучшие друзья на веки.
— Гермиона... — в ответ зашипел он.
— Что "Гермиона"? Уже не Герм? — она ядовито улыбнулась.
И почему-то вспомнилась ухмылка Паркинсон, которая будто приросла к ее лицу. Такая-вся-на-каждый-день. Снимала бы хоть иногда маску свою, актриса недоделанная.
— Ну что ты к словам цепляешься? — он раздраженно вздохнул, вновь закатил глаза.
Действительно. Что-то слишком трудно стало общаться со старыми друзьями.
Что это? Время их так меняет?
И сейчас все посмеялись несколько раз. Их меняли обстоятельства, люди.
Вернее, меняли ее. Потому что Рон — был прежним Роном, Гарри был Гарри. Только она стала другой, и им это явно не нравилось.
Неужели ее изменения были в худшую сторону, а она просто этого не замечала? Что, если общение Малфоя действительно оказывает такие действия?
А ведь и вправду — как только она начала сближаться с ним, друзья полетели на второй план. Начались постоянные ссоры и разборки. Хотя такого раньше не было. Не так часто.
Звонок прозвенел по школе, заставляя всех смолкнуть на пару секунд. А затем громким шумом поднять.
Да уж, умеет профессор вести уроки — нечего и сказать.
Она поднялась, складывая вещи в сумку. И писк Фливтика о домашнем задании остался для нее недоступным.
— Ну что ж, — она кивнула Рону, изобразив разочарование, — не получилось поговорить.
И, перевесив сумку через плечо, зашагала прочь из класса.
* * *
Он посмотрел на толпу девочек, которые прошли, улыбнувшись Марии. Одна даже подошла, чтобы узнать, как у нее дела. А затем снова — новая кучка, и все машут ей. И парни, и девушки. Словно заведенные.
— Ты специально решила поговорить здесь, чтобы отвлекаться постоянно? — он устало переводит взгляд с одной дамы на другую, которые приветливо здоровались с Марией.
— Нет, но я же не могу им не отвечать, — она на секунду посмотрела на него и вновь принялась за свое утреннее приветствие.
— А я здесь зачем тогда? Для интерьера? — он уткнулся лицом в руки, впирая локти в колени. Сидел, будто невидимый, на ступеньках. Наблюдая за популярностью Марии.
— Конечно же, нет, — улыбка коснулась ее лица, — мы сейчас продолжим.
— Хочу напомнить, что мы и не начинали, — тонко подметил он, с легким раздражением цокнув языком, когда она поцеловала очередную подругу в щеку.
— Значит, начнем сейчас, — она слегка раздраженно глянула на него, словно не видела никаких проблем.
А проблема была. И, как оказалась, весьма серьезная.
Ведь его единственная сестра врала ему столько времени и, можно сказать, вертела им в своих целях.
Да уж. Сестра — лучше не найти.
Вчера он слишком злился, чтобы как-то осознать все ее поступки. Находясь в приступах ярости и страха, он действительно не мог полностью проанализировать все.
А сейчас — мог. Что он и делал с самого утра, когда встал после долгой бессонницы на рассвете.
И вот, что у него было на уме: он болен. И это было главным. То, что делала Мария, его больше не волновало. Потому что это скрывалась за фоном того, как он теперь будет жить? Что он теперь будет делать?
И он не знал ответа на эти вопросы. Они крутились у него в голове быстрым вальсом, и он был не в состоянии остановить их.
Потому что выхода не было.
Он не сможет контролировать свои поступки. Эти ужасные действия, эту злость, которую он вымещал на Гермионе. Ведь это болезнь управляла им, как хотела.
И что ему оставалось делать? Писать матери, чтобы немедленно забирала его? Ведь каких дров он может наломать, когда пойдет второй год, третий? Когда болезнь будет ухудшаться?
Он возьмет нож и убьет кого-то?
Ведь пытаться бороться с вирусом невозможно. Это и нельзя было брать за надежду, потому что и маленького процента не существовало.
Он болен неизлечимо. Он действительно сможет кого-то убить в порывах сумасшествия.
И этим человеком может оказаться Гермиона.
И — черт, — если он даже сделает это, то не вспомнит через пару часов.
— Кажется, все мои друзья уже разошлись по классам. Можем начинать, — она с легкой улыбкой уселась около него, оправив короткую юбку.
— Ну да, — он тяжело вздохнул.
Как много у нее "друзей". И как ко всем она хорошо относится. Только вот почему-то для собственного брата ее не хватило. И бедная сестрица решила обманывать его.
— Я хотела попросить у тебя прощения за все мои поступки.
Она коснулась руками его плеча и положила голову на него. Мягко поцеловала через свитер.
— Ты же не в обиде?
Он хмыкнул.
Раньше он был лучшего мнения о Марии. Он ее слишком сильно любил, чтобы замечать все плохие качества, но все же он был ее братом. И, как никто другой, знал ее нехорошие стороны. Закрывал на это глаза, потому что идеальных людей не бывает.
И еще — у нее было кое-что, чего всегда не хватало другим: некий позитив по жизни. Он редко видел ее отчаявшиеся или обозленной проблемами. Она была легкой и простой в общении. Но так только кажется. Потому что, на деле, она очень хорошо плетет свою паутину лжи и вечного управления другими.
— Знаешь, я "не в обиде".
— Да? — она радостно вцепилась в его руку, засмеявшись.
"Нет".
— Я не в обиде, Мария. Я в ужасе от того, что ты делала.
Ее хватка слегка ослабла, и она удивленно посмотрела на него.
— Я доверял тебе, как никому другому. Я думал, что ты — лучшее, что было у меня в жизни. Потому что отца у меня нет, а мать всю жизнь сидела за своими колбами. И я жутко обижался на нее за это, а в тебе находил единственного человека, который понимал меня. Я души в тебе не чаял, Мария, — он с горечью посмотрел в большие глаза. — И не подозревал, что все может повернуться так. Оказывается, — он хмыкнул, — мать искала мне лекарство, а ты врала. Бывают же такие случаи.
Он резко поднимается, отдернув ее руку в сторону.
— И я не прощу тебе этого никогда.
— Ленни!
Она поднимается на ноги, взмахнув длинными пышными волосами.
— Что?
Она впервые видит его таким в здравом уме, не пораженным болезнью. Он будто зеркальный, отражая, что у него в душе: разочарование, боль и страдание.
И он был таким несчастным, незащищенным. И ей было до невозможности жаль его, ведь это Ленни... ранимый Ленни, которого она всю жизнь любила.
И ее любовь обернулась ей боком.
— Зачем ты так?
— Зачем я так? — он почти смеется.
— Да, ты! — она беспомощно разводит руками, будто рыба, выброшенная на воду.
И что можно сказать на это? Человеку, который болен, который может умереть через пару лет?
Любимому брату, который был для тебя всем? Который считает тебя вруньей?
— Разве это я целый год обманывал тебя? Я утаил такую вещь?
— Тебе лучше было не знать!
— Да с чего ты это взяла? И почему вообще ты решила, что мне лучше: знать или нет?
Он пылал. И горел.
И боялся, как бы зверь в его душе не проснулся. Потому что, какая бы боль не сидела в его сердце, он не мог причинить физическую боль своей сестре. А противостоять болезни было выше его возможностей.
— Это не я... меня попросила...
Она чуть ли не плакала. Судорожно вдыхала воздух, оглядываясь по сторонам.
— Кто? Кто тебя просил?
Он схватил ее за руку, слегка дернув.
И по красивому лицу потекли соленые слезы. Смывая косметику, въедаясь в кожу.
Он молча смотрел в ее глаза, скрытые за слоем воды. И не мог проявить хоть грамм жалости. Потому что... черт возьми, она заслужила это.
Он не думал, что когда-то сможет так думать о собственной сестре, но после того, что сделала она, слезы — были легким послевкусием.
— Мама твоя! — ее голос срывается, а затем вырываются рыдания.
И она падает вниз, зарывшись пальцами в волосы. Стирая краем свитера остатки косметики, вытирая слезы.
Первый чертов раз, когда он даже не смотрит на нее с пониманием или жалостью. Нет того нежного взгляда, который беспокоился, как его сестра.
Он стал для нее словно чужим. И это она сделала его таким.
— Допустим, — он жесток. — А врать тебя тоже мать просила?
— Да где же я врала? — она почти кричит. И обида съедает ее изнутри.
— А что это было с Гермионой? — он огляделся по сторонам, замечая, что, видимо, прослушал звонок, так как никого в коридоре не было. — Когда я приходил к тебе, — он безжалостно смотрел на мокрое лицо сестры, — рассказывал, что не понимаю. Что я, мать твою, запутался! Что она обижается на что-то, а я, сука, ее не понимаю! — и он уже орал. — И ТЫ МОЛЧАЛА! ТЫ ДАЖЕ СЛОВА НЕ СКАЗАЛА! Только твердила, что Гермиона — дура, которая находит повод, чтобы перестать со мной дружить!
И его крикам отзывались ее стоны. Ее нервное дыхание.
Она просила прощения у себя в голове уже в тысячный раз. И с жалостью смотрела в его темные глаза, которые так не свойственно глядели в ее.
Вот и оно. Он стал другим для нее.
Пусть время вернется обратно. Когда она переступала порог этой чертовой школы. Висла на шеи Ленни и злобно глядела в сторону Гермионы. И начинала свой "план". И врала ему.
Черт возьми.
Почему она так сглупила?
— Я что, не имею право на ошибку?
И голос слишком хриплый. Такой рваный, как и ее настроение. Как и все вокруг, залепленное снегом.
Чертова зима, чертов декабрь.
— Имеешь, Мария! Конечно, имеешь. Только не на такую.
Темная мантия поднеслась, почти ударив ее по лицу. И фигура стремительно скрылась в коридоре, удаляясь все быстрее.
* * *
— Спасибо, что согласилась.
— Да не за что. О чем вообще речь?
Его лица коснулась благодарная улыбка.
Они шли вдоль школы, закутавшись в зимние куртки. Хотя мороз стоял не сильный, поднимался ветер, неприятно дувший в спину.
— Ты поговорил с Марией?
Она посмотрела на Ленни, который вмиг посерьезнел.
— Если не хочешь об этом, то можем закрыть тему.
— Да нет. Я могу говорить обо всем.
Она тихо засмеялась. Достала перчатки из карманов, надевая на замершие пальцы.
— Просто, понимаешь, — он понизил голос, всматриваясь вдаль, — это слишком тяжело.
— Что именно?
— Простить ее. Ведь столько врать мне, будучи сестрой. Как будто мы не родные.
— Да уж.
Она действительно не понимала, что двигало Марией, когда она поступала так. Как можно желать своему брату столько горя?
И что вообще такого в том, чтобы он общался с другими девочками, влюблялся? Или Финч настолько не нравилась ее кандидатура?
Даже, если это было так, то она не имела права и одно словечко лживое говорить или что-либо таить. Потому что это не ее жизнь.
Про болезнь она вообще молчала.
— Давай не будем о плохом? — он весело посмотрел на нее.
— Давай, — она мягко улыбнулась.
— Ты уже придумала, что наденешь на бал?
— А что? — девушка громко засмеялась.
Сегодня Амбридж собрала всех после уроков, чтобы официально объявить о том, что бал состоится. И Гермиона была не слишком рада. Хотя бы потому, что платья у нее уж точно не было.
Рядом с ними пробежала какая-то девушка с другого курса за парнем, который так летел, что чуть ли не падал. Они громко смеялись.
И — черт — она вспомнила, как видела точно такую же парочку, когда она гуляла с Роном. Это было так давно, что она даже не смогла бы вспомнить неделю или день.
Они тогда кидались снежками друг в друга, не зная о проблемах. Не думая, что у кого-то из них есть болезнь, а у кого-то может быть беда в семье.
И да — ее мать ей до сих пор не ответила.
И это начинало волновать ее с нарастающей силой. Так, что ноги привели ее сегодня в совятню, чтобы настрочить пару строк.
— Все девушки уже говорят об этом. Пока я шел из зала, они все уши прожужжали.
— И что же они говорят?
— Ну, — он поправил длинный шарф на шее, — кто что наденет, у кого какая сумка будет, туфельки и еще разные вещи. Я не запомнил, — он подмигнул Гермионе. — Поэтому и спрашиваю о твоих планах.
Хм.
О ее планах?
Начать можно было с того, что пойти ей было не в чем, так как она и не предполагала, что Министерство затеет подобную вещь. Денег, чтобы купить новое, не было, а тревожить родителей сейчас по этому поводу было бы просто не человечно. А идти в школьной юбке и рубашке, чтобы выглядеть дурой, ей не слишком хотелось.
Поэтому — да — планов было столько, что не пересчитать.
— Эм... Ленни, — она смущенно улыбнулась.
И как сказать человеку, что у тебя одной нет ничего, что могло бы подойти? Что даже времени особо нет, чтобы подобрать, как-то сшить?
— Да?
— Я... я еще не думала об этом.
— Серьезно?
Она натянула ткань на подбородок, чтобы холодный ветер не слишком врезался в кожу. Вздохнула.
— Ну да. А что тебя так удивляет?
— Я же говорил, — он мягко продолжил, — другие девочки уже полностью в празднике. А ты — нет.
— Да, — она кивнула. — Это плохо?
— Нет, что ты? Это твое личное отношение. Можно же вообще не приходить — никто не заставляет.
Не приходить? Об этом она не задумывалась. А, видимо, стоило. С такими-то темпами.
И когда она стала стыдиться, чтобы прийти в обычной одежде на праздник? Ведь дело было не в этом.
— А ты? Пойдешь?
— Я?
Он кашлянул. Остановился. И притормозил ее рукой.
— Ну... вообще, да, собирался.
Она понимающе закивала головой. И опустила глаза на ладонь, которой он придерживал ее куртку.
— В моих планах было... кхм... — он покусал губы. И даже засмеялся на пару секунд. — Ну...
— Ну?..
Даже в темноте она видела, как краснеют его щеки. И подрагивают пальцы, которые продолжали держаться за ткань.
— Короче, я хотел пригласить тебя.
И рука моментально слетает оттуда, словно облегчение. Он сжимает губы, которые вот-вот готовы расплыться в улыбке.
О Боже, что?..
Он пригласил ее на бал?
Ее. На. Бал?
Видит, Мерлин, не была она готова к такому.
— Ты? Герм, ты хотя бы подумаешь?
И эта ну-специально-что-ли надежда в глазах. В этих старых глазах, которым она так слепо верила. И доверяла.
По-ду-мает?
О таком вообще думают? Что вообще в таких моментах делают?
Дрожь прошлась по всему телу. Пока она разглядывала снег в темноте.
Это вот дни такие пошли, удачные?
— Конечно, — выдавливается у нее со слабой улыбкой.
— Хорошо, спасибо, — радость, словно рука, достает до его лица. И светится в глазах огоньками. — Идем?
Она сковано кивает и идет за парнем.
Че-е-ерт. Он бы ей еще встречаться после всего предложил.
Она знает, что это болезнь. И он вообще не виноват. Но куда деться страху, который уже на стадии рефлекса появлялся при виде него? Ведь избавиться от ужасных воспоминаний было нельзя, как это происходило у него.
Вот бы ей такой талант. Хотя то, что это все была болезнь, слишком страшно.
Она не понимала, как он собирался жить дальше. Как вообще люди живут с таким.
Когда ты один, а в душе... Господи, у тебя в душе жил зверь, который появлялся, когда хотел, и уничтожал на своем пути все.
Наверное, это гораздо страшнее, чем просто смерть. Да и к тому же, знать срок, когда черная мгла придет за тобой.
— Знаешь, — вылетает у нее, — я согласна. Давай пойдем вместе!
И почти ударом по голове.
Ты дура или как?
— Правда?
Он резко оборачивается, застывая с широченной улыбкой на лице. Такой довольный, будто это был подарок на Рождество.
— Правда.
Она улыбнулась в ответ.
Ну и пусть, пусть они пойдут. Потому что это хоть как-то поднимет его настроение. И вообще — почему бы не сделать человека счастливым, когда у самого счастья не хватает?
— Спасибо тебе, Герм!
Он сиял, как новогодняя елка. И смотрел с благодарностью, словно она сделала что-то невероятное.
— Я... Как вы в Гриффиндоре говорите? Святой Годрик? — он засмеялся. — Святой Годрик, я так рад!
Он схватился руками за голову, не переставая освещать дорогу своей сверкающей улыбкой. А затем — слишком стремительно — подлетел и коснулся влажными губами ее рта. И так нежно провел рукой по лицу, наклоняя ее тело вниз. Придерживая, при этом делая с ней все, что хотел.
А она мертво стояла, чувствуя, как ее клонят вниз, держа за талию, как в типичных мелодрамах. Чувствуя не родной вкус на губах. Чувствуя эту-не-ту руку на куртке. Этот запах одеколона, который врезался в нос.
И вообще. Это же был не Драко. Тогда какого?..
Какого лешего?!
И вдруг удар по плечу. Так резко, что руки, болтавшиеся до этого по воздуху, с силой хватают Ленни за спину, чтобы не упасть. И он дергает ее на место, отрываясь.
Она изумленно смотрит на него, опустив взгляд на слегка красные губы от ее помады. На довольные глаза и легкую улыбку.
Черт. Она же только стала хорошо к тебе относиться.
— Кто это был? — тяжело дыша, спрашивает он, всматриваясь куда-то за ее спину.
И до нее сразу же доходит, как только глаза видят темную фигуру, скрывающуюся за снежинками. И паром, закрывавшим его платиновые волосы.
— Черт...
— М? Что? — Ленни настороженно смотрит на нее.
— Ничего. Эм, Ленни, — она нетерпеливо отталкивает его от себя. — Договорим завтра.
— Но...
И она бежит следом. Спотыкаясь о сугробы, камни и бугры. Не видя ничего из-за волос, которые лезли в глаза.
— Гермиона!
И она продолжала идти, чувствуя, как кровь приливает к голове. Не думая ни о чем, кроме того, что Драко шел впереди.
Просто подожди. Остановись хоть на секунду.
— Герм!
— Потом! — орет она в ответ, не оборачиваясь к Ленни.
Да пошел ты!
Идти на бал — одно, а все эти поцелуи.
Да пошел нахрен!
Ветер дул ей в лицо, отталкивая назад. Заставляя падать в снег и чуть ли не кричать от боли, когда в колени врезались палки.
— Драко! — кричит она.
И фигура, которая мерцала вдали, даже не останавливается. Продолжает туманом покачиваться.
— Прошу тебя! Остановись!
И он замирает. Оборачивается.
И девушка поднимается, хватаясь руками за ближайшее дерево. Быстрым шагом идя к нему, не обращая внимания на дырки в колготках, замерзшие и промокшие ноги. На зубы, которые стучали друг о друга. И сердце, которое почти выпрыгивало из груди.
— Драко...
Она приближается к нему. И в страхе смотрит на двое сжатых пальцев, в которых виднеется сигарета.
Он молча заносит ее, вдыхает дым и отправляет его в воздух, почти скрываясь за туманом.
— Драко, ты что делаешь?
— Тебя ебет?
Вновь подносит тонкую "веточку" смерти. И вдыхает почти с блаженством.
— Зачем ты это делаешь?
— Ты морали мне читать будешь? Иди к своему дружку.
— Ты куришь?
Ее рука сильно хватает за его запястье, почти вырывая белую сигарету, которая дымилась. А взгляд в стопоре уперся в раскрытую ладонь, на которой под порывами ветра колыхалась трубочка.
— А тебе какое дело?
Он с ожесточением ударяет ее пальцы, и сигарета с большой скоростью летит вниз, зарываясь в снег. И, не посмотрев на ее удивленное лицо, закрылся в мантии, как летучая мышь. И попытался скрыться в метели, пока тяжелая рука вновь с силой сжала его плечо.
— Драко! Ты теперь все время мне так отвечать будешь?
Смешок. Уголки губ влезают вверх.
— Какая тебе разница, что я делаю, Грейнджер?
Фырканье.
И он презрительно убирает ее руку, вновь отряхивая грязь с куртки.
— А то ты не знаешь!
Она уже злится. И быстрым взглядом окидывает его одежду, будто из кармана должна торчать упаковка с сигаретами. Или что-то, что могло бы действительно подтвердить его новое "увлечение".
— Знаешь что, — он с яростью шипит, — пускай тебя Страцкий твой волнует! Уебок конченный!
— Не надо кидаться на людей с оскорбления, не зная их!
— Даже так? Защищаешь его уже? — он гневно покосился назад, словно надеясь взглядом найти Ленни и убить его. — Пошла тогда нахер к нему!
— Да что ты раскомандывался?
И беспомощный вздох вырывается из груди, когда он вновь поворачивается спиной и быстрыми шагами идет прямо. Скрываясь за метелью, которая становилась стеной между ними.
— Ну Драко! — беспомощно и устало.
Это уже стало пожизненно: он обижается, она извиняется. Нормой дней.
Но все это сидело у нее в печенках. Как и то, что она, ни в чем не виноватая, бежала вслед за ним, еле поспевая за скрывающейся фигурой. Беспомощно блымкая глазами, смотря за тем, как пары вылетают из его рта.
И когда он стал курить? Новое увлечение аристократа? Или это считается престижно — пыхтеть, как паровоз?
Она бы поинтересовалась, но кто соизволит дать ответ на все это?
Грязнокровкам не понять.
Действительно: куда ей? Зачем вообще ей что-то объяснять?
Один орет, психует, потом вдруг становится чуточку милее, затем его словно огревает чем-то тяжелым, и все по кругу. Другой пол года извиняется за свое поведение, а потом затем за одну минуту все рушит. То поцелуями, то словами.
Отличный месяц, нечего и говорить. Что будет дальше — она даже представить боялась.
Тяжелая дверь с грохотом отворилась, пропуская мрачную фигуру вовнутрь, а затем тихо закрылась, словно принимать кого-то другого не хотела. Однако Гермиона с напором дернула за ручку, и та поддалась, скрипнувши при этом.
Приглушенный стук каблуков, которые отдалялись от нее, быстрым шагом поднимаясь по ступенькам. Длинная мантия, волочащаяся после хозяина, который небрежно снял ее и перебросил через плечо. Платиновые волосы, подскакивающие на его голове на каждом шагу.
Ей стало совсем не по себе. Как только они зайдут в комнату — она в этом уверена, — начнется долгая ссора, которая явно не закончится миром. И пойдет все сначала: она будет извиняться, а он обижаться. Конечно, может быть и другое развитие событий, но это было вряд ли.
Вся ругань ей уже настолько надоела, что хотелось один раз плюнуть на все и забыть этого человека. Потому что каждый день приносил все больше разочарования и боли, которая выедала всю плоть и въедалась в душу. Настолько сильно, что не было место для других чувств.
Дружба, преданность, любовь. Она, кажется, забыла, что это такое. Лишь отдаленное напоминание об этом вертелось у нее в голове — когда-то ты дружила так, что готова была отдать жизнь. Когда-то ты была настолько предана школе, друзьям, что не могла и представить, что существует кто-то или что-то, способное затмить это. А любовь...
Может, она испытывала ее сейчас. Но за страхом, утратой и вечной суетой не могла уследить это чувство.
Когда еще одна дверь, мягко коснувшись стены, открыла проход в знакомую гостиную, она еле слышно вздохнула и проследовала за ним. Прикрыла глаза. Насладилась минутной тишиной. И приготовилась слушать.
Однако ничего не последовало. Лишь скребущая тишина, которая царапала перепонки.
Он обошел кресло, сел на диван. Спокойно, не торопясь, достал пачку сигарет в белой упаковке из кармана мантии, открывая ее. Пальцы ухватились за длинный папирус. Губы коснулись убийственной палочки, и зубы раскусили маленький кристаллик.
Затянулся, выдохнул струю пара. Так, словно курил уже с десяток лет. И совсем не заботился о вреде табака.
Его глаза холодно остановились на ее лице. Он выдержано, будто ему не доставляло особых усилий контролировать себя, выдохнул еще раз и сказал:
— Мне просто интересно, — с прохладой обычного прохожего, спрашивающего у незнакомой дамы время, — все заучки такие? Или ты... — он выдержал паузу, — особенная?
Она сковано поерзала на месте.
Он пугал ее. Своим внезапным спокойствием. Лучше бы наорал, стукнул кулаком об стену. Так нет — сидел, выражая полнейшее равнодушие. И курил эту сигарету, которая уменьшалась в худых пальцах.
Он не был похожим на себя. Каким-то другим.
Растрепанные волосы, подрагивающие губы, шмыгающий нос. Порванная сверху рубаха и грязная мантия. Темные пятна на руках и одежде. И эта сигарета, что совсем убивала в нем Малфоя.
— Ну? — требовательно, но со странной выдержкой продолжил он монолог. — Чего молчишь? Или тебе сказать нечего?
Он пару раз струсил пепел, а потом, решивши, что время этого папируса пришло, выкинул его в камин. Он, прошипевши, зарылся в углях.
Драко встал. Медленно, оставив мантию на диване. И грациозно подошел к ней, стоящей у стены.
Вздохнула, дрогнула. Испуганно поджала губы.
В таком состоянии она его еще не видела: слишком убитый, потерянный.
Сильный запах от сигарет ударил ей в лицо, как только между ними осталось меньше десяти сантиметров. И она поморщилась, скривив губы, потому что терпеть не могла этот дым.
— Что такое, солнышко? Я больше некрасив для тебя? Страцкий лучше?
Он подходит еще ближе, заслоняя тощую фигуру своей. Наклоняется, заставляя ее сглатывать, прикрывая глаза от неприятного запаха.
— Отойди, пожалуйста.
Она устало смотрит на него. И молча шевелит губами.
Отойди.
Неприятно, противно. До жути противно. Почти так же, когда Страцкий подходит к ней и...
Боже, он действительно сделал это сегодня. Поцеловал. И не просто прикоснулся губами, а поглотил ее полностью, словно Гермиона — его собственность.
И да, ей было слишком обидно, чтобы держать все это в себе. Чтобы дать разуму заговорить.
Просто маленькие слезы, выступившие на глазах. И, слава Мерлину, всего лишь застрявшие на темных ресницах.
Рука твердо упирается в его грудь и отталкивает парня в сторону. Она быстро проходит вперед, смахивая капли одним пальцем.
Че-ерт. Поцелуй. Он был слишком сокровенным. Это было что-то для нее, чем нельзя было разбрасываться. Что-то, что должно было принадлежать одному человеку.
А получилось иначе. И теперь ей было тошно даже думать о том, чтобы поцеловать кого-то вновь.
Она с силой отворяет дверь в ванную и влетает. Почти падает возле крана. И с громким воплем опускает руки, чтобы открыть воду.
Холодная, разрывающая кожу на тысячу иголок вода стекает по запястью, локтю и падает на пол. Мочит одежду, которая моментально повисает на девушке длинными патлами.
Она судорожно вдыхает, пытаясь, чтобы ни одна слеза не скатилась по ее щекам. Большой ком с болью сжимает горло.
Почему?
Этот вопрос не давал ей покоя весь этот год.
Почему она стала старостой старост? Почему она влюбилась в Малфоя? Почему она так быстро забыла о друзьях? Почему ее отец? Почему у нее эти ссоры? Почему ее должны убить? Почему ее хотят изнасиловать? Почему ее "парень" попадает в больницу? Почему из ее "круга общения" есть человек, который болен?
Почему вообще эта жизнь досталась ей?
И почему эти слезы вновь разрезают ее лицо? И рыдания вырываются из глотки, заполняя всю гостиную жалостью.
Она осела, упала. Ударилась головой об кафель и тихо взывала.
Глотала соленую жидкость.
И, черт, ей было так плохо, что ни одна живая душа не смогла бы помочь.
А он стоял вдали, смотря на то, как ее тело извивается на полу. Как мокрая куртка почти душит худую шею. Стоял и молча хлопал светлыми ресницами, закуривая очередную сигарету.
Больно? Ему тоже было больно. И он мог представить себя на ее месте. Но продолжал выдыхать убийственный дым.
Убийственный? Сигарета была малой частью того, что действительно смогло бы убить его или ее, например. Потому что были вещи, были люди, гораздо опаснее, чем маленькая белая палочка, которая догорала в его руках.
Он снова выбрасывает ее в камин и медленными шагами проходит в ванную, где, скрутившись, забившись в дальний угол, плакала она.
Успокой ее. Тебе же ничего не стоит сделать это.
И он подступает ближе, присаживаясь около нее, его девушки.
Это осознание пришло настолько мгновенно, как и то, что его руки обхватывают ее спину, прижимая ее к себе.
Девушка? Она была его девушкой?
Да.
И пусть это было тайной даже для них, это было правдой. Потому что иначе назвать нельзя было. Да и не нужно — хватало и того, что он убирал волосы с ее лица и вытирал пальцами большие слезы. И прощал ей поцелуй со Страцким, заглядывая в испуганные глаза.
— Ты боишься?
Спокойно, прорывая ее хриплые рыдания.
И она вновь чуть ли не задыхается, чувствуя, как новая волна слез течет вниз.
А вода громко ударяется по умывальнику, будто поддерживая ритм. И они отлетают вдаль, оседая на ее коже. Смешиваясь с горькими слезами.
— Боишься?
— Да.
И ее пальцы хватаются за его воротник, оттягивая на себя. И он сильнее сжимает ее тельце, приподнимая с пола. Перекладывая на свои колени.
— Драко... Я так боюсь.
— Чего?
Он продолжает водить подушечкой по ее щекам, стирая мокрые следы. Чтобы от них не осталось ничего.
— Не знаю. Но этот страх, — она дрогнула. И до боли сжала его шею ладонью. — Он не дает мне покоя. Я только сейчас поняла, как напугана.
И он осознает, насколько она не понимает своего положения. Ведь она наверняка уже забыла о том, что поручение в силе. Что Волан-де-Морт не дает заданий в пустую. И даже не знает, что на это Рождество его палочка будет дрожать около ее виска.
Поэтому сейчас, давая ложную надежду, шепчет:
— Я здесь. Я рядом. Не бойся, Грейнджер.
— Ты не оставишь меня?
Пауза.
И новая порция лжи, как по маслу ложится на тарелку, с аппетитом проглатывая:
— Нет.
Потихоньку успокаивается, закрыв глаза. Уже легче, уже спокойнее. С ним, в его объятиях. Слушая привычные капли из раковины. Чувствуя засохшие слезы на щеках.
— Я сниму.
И его тяжелая рука мягко касается пуговиц ее пальто. Расстегивает их, не отводя взгляда от ее глаз и подрагивающих ресниц.
Красива. В любом случае, она была невероятна красива, кто бы что ни говорил.
Да ему было наплевать. Потому что она тут, с ним. Не с каким-нибудь Страцким или Уизли, а с ним, полностью утопая в его руках.
Насколько же она доверяла ему. Даже сейчас, когда он бережно снимал пальто с маленьких плеч и откладывал в сторону. Принимался за рубашку, которая оттопыривалась в районе груди. Она молча лежала, упираясь затылком в его руку.
Глаза опускаются к лифчику, который стал выглядывать из-под школьной формы. И он в миг убирает лишнее, замирая на белых узорах.
Грейнджер, как он соскучился за этими тупыми рисунками на нижнем белье. За ее телом, за ней в целом.
Пальцы скользят по талии, съезжая к мягкой ткани юбки. И медленно расстегивает ее, зацепившись за молнию. Приподнимая Гермииону за бедра, он стягивает все, вместе с розовым трусиками.
Она слегка дергает ногой, будто холодный ветер ударил по ее коже. И открывает глаза, с не пониманием уставившись на него.
— Я просто помою.
И тянет за застежку на лифчике, который со скрежетом скатывается по телу на пол, где образовывалась лужа от воды из крана.
Ее руки цепляются за его шею, и парень забирает ее, поднимаясь на ногах. Опускает в кабинку душевую и включает теплую воду.
Она прижимается грудью к коленям, уперевшись подбородком в твердые выступы.
Он подносит душ к ее телу, пробуя, достаточна ли температура воды. Опускает его на ее голову, рукой смывая грязь с волос. Взявши мыло с тумбочки, намыливая длинные волосы.
Струи стекают по ее телу. Не слишком теплые, но она молча сидит, проглатывая воду.
Он делал это. Он действительно делал это.
И она не могла поверить в реальность ситуации. Потому что... черт возьми, она была настолько погружена в эту странную атмосферу, что другие мысли не лезли в голову. Даже Ленни с поцелуем ушел далеко на второе место.
Руки Драко, его прикосновения. Его поцелуи в макушку.
Он перешел на спину, натирая ее мылом. Водя руками по ней, направляя струи из-под душа на кожу.
И когда пальцы перешли к шеи, опустились на ключицы и в итоге сжали грудь, она не выдержала. Резко поднялась, убрала душ из его рук, отбросив в дальнюю сторону кабинки.
Неожиданность промелькает в его глазах всего на секунду, пока она не хватает его рубашку с силой, притягивая на себя. И у него сразу же, будто картинка, мелькает отрезок из того прекрасного секса там, в классе какого-то профессора.
Когда он толкнул ее на парту, заметил эту вспышку в ее глазах и с яростью вошел в нее.
И он чуть ли не стонет на пол ванны, чувствуя, что ее пальцы блуждают по его рубашке. Расстегивают ее, трогают голую кожу.
И он растворяется на месте. Смотрит в ее широко распахнутые глаза и в мыслях ебет ее уже не первый час.
Моя. Ты только моя.
И он с силой толкает ее снова. Уже не на парту, а в стену, которая оказалась там очень вовремя. Толкает и через мгновение нависает над ней, уже раздетой.
Глаза пробегают по идеальному телу, и руки впиваются в нее.
Стон из ее уст, как первый сигнал о том, что территория завоевана.
Она горит. Кипит. Тяжело дышит. И дрожит только от одной мысли, что он снова будет в ней. Что это все повторится снова.
Его руки.
Он сжимает ее.
Хватает волосы.
Обхватывает грудь.
Целует кожу.
И входит. Резко. Так, что голову сносит. Так, что ты рассыпаешься на тысячу частичек.
И она медленно простанывает. И плывущим взглядом смотрит на то, как рубашка, которая была на нем, постепенно намокает из-за душа, который хлестал воду в разные стороны.
И она рьяно, с невероятным желанием набрасывается на него, разрывая ткань руками. Не нужно. Все это не нужно.
Только он, только его тело.
И когда она стала такой сумасшедшей?
Даже если и думать об этом, то не сейчас. Потому что она была мокрой девочкой, которая откидывала рваную рубаху в сторону. Которая брала инициативу на себя, потому что еще так никогда не хотела этого человека.
А у него уже вулкан разрывается в штанах.
Это было, кажется, пределом его мечтаний. Она, полностью раздетая, мокрая снимает с него всю одежду, извиваясь своим телом. Приседая, чтобы спустить штаны.
Он скоро не сможет и вьебет ей с такой силой, что стены разойдутся в разные стороны. Так, что услышит вся школа. Так, что профессора сбегутся на их рванные крики.
Он тяжело дышит, когда ее фигура выравнивается. Когда грудь подрагивает, а тело трясется. Он кончит прямо сейчас, всего лишь рассматривая ее.
У него каменеет в ногах, внизу.
Вез-де.
Он статуя. Которая возбуждается от ее губ, что вдруг облизали язык. И это его вернуло в реальность, почти моментально.
Он царапает пальцами ее кожу, опускаясь по ключицам вниз. И стон вырывается из ее груди, которую он с силой сжимает. И поцелуем касается кожи живота.
Она прогибается, вцепившись ногтями в его волосы. Вжимаясь спиной в холодную стенку. Мурашки бегут по всему телу, когда мягкие губы прикасаются к телу.
И вдруг руки ведут по левой ноге, царапают правую. Так, что она чуть ли не падает, теряя равновесие.
Она уже дрожала, крича в свой кулак. Но он слышал это снизу, прохрипев.
Заткнись. Иначе будет очень больно, потому что сдержаться он будет не в состоянии.
Она его возбуждала до такой степени, что он уже не контролировал себя. Провел пальцем от пупка до интимного места, останавливаясь где-то посередине. Слушая громкий визг.
Да-а, Грейнджер.
Стони.
Эту мелодию он готов слушать вечно.
И он резко, крикнув сам, вошел в нее двумя пальцами. Она, дрогнув всем телом, выгнулась. И не устояла на ногах, падая вниз. Он подхватил ее, вдавливая в стену. И вновь просунул пальцы вовнутрь, пока она чуть ли не задыхалась от возбуждения.
Детка, моя детка.
— Д...ра...ко...
Ее губы протягивают его имя, пока он быстро двигает рукой, уже почти кончая только от этого. Она еле стоит, уперевшись ладонью в его голову.
Он так же внезапно убирает пальцы, как и засунул их. Вздох разочарования вырывается у нее, но он в ту же секунду входит в нее весь.
И сам орет, не слыша ее. Лишь смотря на то, как поднимается грудь. Как ее руки расцарапывают его спину до крови. Как почти рвут волосы на его голове.
И он, поддавшись животному рефлексу, больно впивается в ее шею губами, оставляя темные следы.
Движется, вбивая в стену. Кусая ее шею, на которой пульсировали вены.
Она мычит, до крови закусывая губу. Ей так хорошо, так невероятно.
Она уже потеряла себя. Куда-то летела, мчала с ним. Пока вода, ставшая вдруг до невозможности холодной, ножами впивалась в горячие тела. Она отрезвляла, но совсем на чуть-чуть, пока он вновь не входил. Сильнее прежнего.
И, ударившись головой об стену, стонет, когда он выходит, и она почти утопает в оргазме.
Такие моменты нельзя было заменить или куда-либо убрать. Ей было просто до невозможности хорошо.
И, спасибо Мерлину, что это было с Драко. Потому что никто, лучше его, не смог бы сделать это с ней.
* * *
Они шли в ненавязчивой тишине: он держал ее за руку, бросая опасливые взгляды, Гермиона все еще плохо реагировала на прикосновения Ленни. Порой все ее тело пробивала холодная дрожь, а бледная кожа покрывалась мурашками, сливаясь со снегом, который припорошил землю вокруг. Но девушка старалась не подавать виду, ведь он не виноват, он никогда не был виноват не перед кем из них. Всего лишь молодой парень с помутненным рассудком, парень, которому осталось жить всего ничего.
Гриффиндорка больше не боялась — страх испарился вместе со жгучей ненавистью, которая пронизывала ее с ног до головы в течении последних месяцев. Ленни любит ее — вот, что важно.
Гермиона не могла смотреть на него, не испытывая жалости, не испытывая этого колюще-режущего чувства где-то в груди. Старалась, но не могла.
В глубине его темных, как душа дьявола, глаз гриффиндорка различала то тупое отчаяние, которое так часто можно увидеть во взгляде беззащитного животного, которое осознало, что попало в ловушку, и чем больше оно рыпается, тем сильнее сходятся тиски на тонкой шее, лишая возможности дышать. Точь-в-точь таким же взглядом смотрел на нее Драко после того, как стал Пожирателем.
Страх. Отчаяние. Безысходность.
Его серые глаза напоминали по цвету пепел, а тонкая кожа была настолько прозрачной и хрупкой, как у мертвеца. Но взгляд... взгляд был как никогда живым.
Вокруг сновали покрасневшие от мороза дети, раздавалось угрюмое чавканье сапог, в воздухе витал аромат свежеиспеченного имбирного печенья и корицы. Все вокруг казались счастливыми, все, кроме Гермионы и ее друзей.
Жизнь заставила их повзрослеть слишком быстро. Жизнь оставила на каждом из волшебников слишком много шрамов. Жизнь, которую никто из них не выбирал.
Девушка почувствовала, как когтевранец до боли сжал ее ладонь, а затем неловко прокашлялся. Его глаза бегали из стороны в сторону, а на щеках играл нездоровый румянец, и мороз тут явно был ни при чём.
— Ленни, ты что-то хочешь мне сказать? — поинтересовалась она, голос прозвучал слишком тихо и неуверенно. Услышав вопрос, парень вздрогнул и громко вздохнул, будто бы набираясь смелости.
— Я хотел извиниться за то... за то, что произошло тогда. Я не знаю, как это вышло, просто я полный кретин, и я пойму, если ты...
— Ленни! — гриффиндорка резко остановилась, карие глаза смотрели с жалостью и печалью. — Я понимаю, просто забудем.
Страцкий сдержанно кивнул и вновь уставился вниз, на свои черные ботики, под которыми, словно сахар хрустел белоснежный снег. Он понимал, что не может просить у Гермионы что-то, помимо дружбы, — не после того, как узнал о всех потайных уголках своей души, не после того, что сделал.
Ненависть к себе лежала тяжким грузом на плечах Ленни, она ломала его, почти что втаптывала в рыхлую землю. Демон, сидящий внутри него ликовал, но человек рассыпался на части. Он всегда был рядом, обрывисто шепча, вызывающие дрожь слова. Демон был во снах, его обезображенное лицо озаряла улыбка, а темно-карие, такие знакомые, но, в тоже время, неимоверно чужие глаза, лихорадочно блестели. Он заходился в хохоте, а затем замолкал, и это молчание казалось отчаянным. Демон продолжал улыбаться ухмылкой, похожей на оскал. И Ленни готов был поклясться, что если бы смерть могла улыбаться, то улыбалась бы именно так.
Не по-людски. Холодно и до безобразия надменно.
Его демон показывал свою власть над ничтожным мальчишкой, пробирался под кожу, заставлял измучено орать до хрипа в горле. Его демон, который с каждым днем становился все сильнее, подпитываемый яростью и страхом.
— Ленни, я... — знакомый голос словно привел в чувства. По коже прошел ряд мурашек, будто бы крошечные осколки разбитого зеркала глубоко вошли в плоть. Когтевранец не стал дослушивать сестру, через миг он уже стоял перед ней, тяжело и хрипло дыша.
— Пошла нахрен отсюда, Мария, — рыкнул он, словно дикий лев, увидевший давнего врага. Его сердце колотилось как бешеное, сумасшедший ритм отдавался в висках, руки дрожали, из-за чего он их плотно прижал к штанам.
Когтевранка испуганно дернулась, часто хлопая своим длинными, золотыми ресницами, губы подрагивали, а слова застряли в горле, так и не прозвучав вслух.
Ленни оторопело посмотрел сначала на сестру, потом на удивленную Гермиону, выпустившую его ладонь, и приглушённо простонал. Парень устало потер глаза, пытаясь успокоиться.
— Мерлин, прости, — девушка продолжала стоять, словно статуя, застыв на месте. Она бы хотела ответить, но не могла.
— Чёрт возьми! — почти прошептал он, готовый, как последняя тряпка разрыдаться прямо здесь, у всех на виду. Что дальше, Страцкий? Убьешь всех на кого зол, не сумев подавить ярость? Как бы ни так. — Герм, — он виновато покосился в ее сторону, — нам нужно поговорить.
Шатенка рассеянно кивнула, смотря, как Мария удаляется в сторону "Трех метел". Немного потоптавшись на месте и бросив испуганный взгляд на гриффиндорку, парень последовал за сестрой.
* * *
Девушка без малого уже час шлялась по заполненной радостно-возбужденными людьми деревушке, вслушиваясь в окружающие ее голоса. Пальцы окоченели и не хотели шевелиться, нежную кожу на щеках неприятно щипало, пышные, кучерявые волосы были покрыты сетью причудливых снежинок.
Ей бы пора согреться, выпить горячего шоколада и закутаться в теплый плед. Но гриффиндорке было плевать на то, что после такой "прогулки" она запросто может слечь с ангиной. Ей не больно, не холодно, а замерзшие конечности упрямо продолжают ковылять вперед. Словно безвольная кукла, уже не чувствует н и ч е г о. От собственных мыслей захотелось улыбнуться сквозь слезы.
Гермионе почти удалось выбросить поведение Страцкого из головы. Все спокойствие и бесстрашие, которое она испытывала ранее, улетучилось, на замену пришел откровенный, что ни на есть самый настоящий, окутывающий душу, страх. Нет, не за себя, а за Ленни. Ведь он даже контролировать себя не может — просто марионетка в руках своего больного сознания.
Слева о чем-то оживленно спорила толпа слизеринцев: кто-то повышал голос и яро жестикулировал руками, кто-то делал очередную затяжку сигареты, выдыхая ментоловый дым через полураскрытые губы, кто-то со скучающим видом облокотился на ветхие стены домов.
Гермиона прищурилась, в надежде увидеть светлую макушку, острые, словно выбитые из камня скулы и надменное идеальное лицо. Но нет, горя и любви всей ее жизни видно не было.
Девушка до боли закусила губу и уныло пожала плечами. Почувствовав на себе чей-то тяжелый взгляд, староста вновь повернулась в сторону змеиного факультета. Блейз задумчиво посмотрел на нее, карие глаза, выглядывающие из-под густых бровей как-то вымучено уставились на гриффиндорку. Спустя несколько секунд мулат еле-заметно для других покачал головой, как бы говоря: "Нет, Грейнджер, Малфоя тут нет".
Гермиона выдохнула, густой пар растворился в воздухе. Она смущенно улыбнулась, по уши зарываясь в свой вязанный шарф, подаренный мамой на четырнадцатилетие. Старая, потрепанная, вся в зацепках, невзрачная серая вещица, которая так много значит для девушки.
Вспомнились тихие вечера в домике у озера, когда слышен был лишь треск огня в старой печи, и ненавязчивое кваканье жаб перед грозой, сливающееся с журчанием воды, и пронзительным кряканьем селезней. Какофония звуков вовсе не раздражала, а даже напротив — успокаивала. Гермиона помнила, как крепкие руки отца бережно подхватывали тогда еще маленькую девчушку, которая сладко сопела под тарабанящий за окнами дождь, и даже негромкие раскаты грома вдали не могли ее потревожить.
Мерлин, как же она скучает: не выносимо, до боли в сердце, до сжатых в крепкий кулак пальцев, до влаги, которая так и норовит скатиться по щекам.
Но поддаваться слабости не было ни сил, ни желания. За этот год ей пришлось пережить уйму страшных событий и самое жуткое еще впереди.
Она замечает его и сразу же останавливается.
Плечи согнуты, в тонких пальцах недокуренная сигарета, глаза прикрыты, а отросшие волосы небрежно растрепанны. Делает очередную затяжку, чувствуя как кружится голова, затем еще одну, стряхивая на белоснежный ковер пепел. Она неподвижно стоит, громко дыша.
Слишком громко.
— Грейнджер, — и почему-то ее имя звучит словно ругательство из его уст, все, как всегда, когда он обращается к гриффиндорке где-то, помимо их гостиной. И это было действительно их место, где было пролито так много слез, но подарено так мало улыбок. Место, где она говорила, что любит его, где он упорно молчал, — еще не надоело пялиться?
Ему даже не надо было оборачиваться, чтобы понять, что это именно Грейнджер. Слишком громкими были шаги, слишком пристальным взгляд и слишком-блядски-невыносимым запах шоколада, который он успел так полюбить.
Гермиона, наконец-то выйдя из ступора, подошла к слизеринцу, который небрежно выкинул окурок куда-то в сторону.
И с каких пор Малфой начал курить? С тех пор, как его мир покатился к чертям собачьим. С тех пор, как эта хренова Метка навсегда въелась в его кожу. С тех пор, как мама ослабла и теперь чахла с каждым днем.
С тех пор, как Драко услышал, что должен убить девушку, которую он, видимо, охуеть, как любит.
И, конечно же, хрен он скажет ей такое в лицо, даже выкурив две пачки сигарет и выпив бутылку огневиски, если это вообще возможно без летального исхода. Он уже почти признался себе в этом, но отрицание чувств к заносчивой гриффиндорке стало частью его жизни. Но переступить через это слизеринский принц не мог, а, может, просто не хотел. Но если выпрыгивающее из груди сердце, проявление нежности, которое для Малфоя вовсе несвойственно, наплевательское отношение к чистоте крови и стояк при воспоминании о ее хрупком, извивающемся теле, это не любовь... Ну, тогда пусть какой-то умник скажет, что это.
Ой, да ну тебя, Малфой. Ты же, блядь, с ума сходишь по этой девчонке. Крыша с треском поехала куда-то влево, окончательно и бесповоротно. Было столько девушек вокруг: Дафна, Пэнси, Астория, Ханна, но его угораздило влюбиться (да, чёрт возьми, влюбиться) в гордую подружку Поттера, которую Драко должен убить в качестве подарка на Рождество. Влюбился в самую, чтоб ее, необычную и прекрасную девушку во всем Хогвартсе.
Чертова Грейнджер.
Втрескавшийся по уши мудак.
— Еще не надоело выпендриваться? — спокойным голосом поинтересовалась девушка, гордо подняв подбородок. Фыркнув, гриффиндорка подошла ближе, положив руку на плечо парня. Тот отдернулся, словно от огня, скривив лицо так, будто бы перед ним стояла не Гермиона, а уродливый тролль.
Как же ей надоела эта поза, эта маска "я-самый-чистокровный-маг-на-земле". Неужели даже здесь, в узком пустом переулке, где не было ничего, помимо парочки пустых безумно дорогих магазинов, он не может вести себя нормально?
— Брось, Малфой, ты видишь хоть одно разумное существо в округе?
— Нет, Грейнджер, ни одно разумное существо я не вижу.
— Ты невыносим!
— Знаю.
Молчат, испепеляя друг друга взглядом. Так и должно быть, верно? Пламя и лед, вечно враждующие меж собой.
Он сдается, раздраженно вздыхая, и идет вперед, засунув руки в карманы пальто. Понимает, что ведет себя глупо, но продолжает делать это. Слышит торопливые шаги, а затем чувствует дыхание девушки у себя под ухом.
Такая Грейнджер.
Внезапно взгляд девушки натыкается на золотую вывеску одного из шикарный магазинов, затем ниже, на витрину. От того, что она видит перехватывает дыхание: пронзительно-синяя, словно бушующее море, шелковая ткань, охватывающая изящный силуэт манекена. Ручное кружево, настолько тонкое, что трудно поверить, что его создал человек. Ряд маленьких камней, переливающихся словно бриллианты, длинная, красивого кроя юбка со шлейфом.
Драко медленно останавливается, перестав слышать удары каблучка об лед. Слегка рассерженным взглядом следит за взором гриффиндорки, чувствуя, как челюсть падает куда-то вниз. Парень криво усмехается, представив, как девушка будет выглядеть в этом произведении искусства — платьем назвать язык не поворачивается. Он закрывает глаза, отчетливо видя прекрасную, стройную фигуру, тонкую талию, бледную, как фарфор кожу, выделяющуюся на фоне темно-синего шелка. Гермиона была в нем королевой бала — в этом Малфой не сомневался.
Он терпеливо ждет, пока глаза девушки пожирают это чудо, затем она отводит разочарованный взгляд, покусывая губу, и бредет дальше, понуро опустив голову.
Драко даже не замечает того, что теперь они идут плечом к плечу, касаясь друг друга. Но замечает, как непроизвольно его пальцы переплетаются с ее, ледяными, когда они сворачивают на пустынную улицу. Настолько узкую, что даже при особом желании они бы не смогли отойти друг от друга.
Остается надеяться, что их никто не увидит.
Парень останавливается, заглядывая прямо в орехово-карие огромные глаза, тепло смотрящие на слизеринца, сжимает руку девушки сильнее, когда взгляд натыкается на припухшие от холода, алые, точно кровь, губы. Она хитро ухмыляется, заметив его так о многом говорящий взгляд, и надвигается на парня. Он очнулся уже тогда, когда оказался впечатанным в стенку.
— Что ты дела... — начал было шипеть Малфой, хотя голос его еле-заметно дрожал от предвкушения.
Гермиона кладет свою ладошку ему на шею, и Драко словно током пронзает. И вот, ее лицо непозволительно близко, он чувствует теплое дыхание, зарывается пальцами в этой темной гриве волос, и они целуются. Яростно, неистово.
Девушка прижимается к нему слишком сильно, и он чувствует, как камни впиваются в лопатку.
К чёрту, что их могут увидеть.
К чёрту, что на улице холодина.
К чёрту, что из его губы сочится кровь после того, как гриффиндорка кусает ее.
Все к черту, кроме Грейнджер.
Он отдергивает воротник от старого пальто, с ухмылкой замечая засосы после вчерашнего вечера.
Она резко прерывает поцелуй, опускаясь губами на шею, проводя язычком по солоноватой коже, и Драко уже не может сдержать стона восхищения. Она посасывает нежную плоть, оставляя красноватые пятнышки. Руки пробираются под кашемировое пальто, под свитер, поглаживая упругий живот. Дотрагиваются до его спины, где длинные царапины дают о себе знать. Он приглушённо рычит, сжимая ее ягодицы, чувствует, знает, что она улыбается.
— Грейнджер, ох... — словно в бреду шепчет он, когда она опускается к его выпирающей ширинке, ощущая себя полным безумцем, опьяненным грязнокровкой. И он действительно безумец рядом с это девочкой, которая готова отдать всю себя ему, Драко.
Перед глазами проносится их первый поцелуй, когда он начал испытывать что-то, помимо отвращения. Вспомнил те ночи, когда она засыпала рядом с ним, делясь со слизеринцем своим теплом. И вот Гермиона говорит, что любит его впервые, а он, наставив палочку, не может остановить жгучих и таких ненавистных слез. Их первая ночь после Хэлоуинна, то, как она выгибается, выдыхая его имя. Тот вечер, когда он изменил ей с Марией и чуть ли не единственный раз за всю жизнь убивался из-за своей ошибки. То, как она целовалась с этим ублюдком, как его грязные лапы трогали его Грейнджер — ничью больше. То, как слизеринец нахамил Уизли и думал, что это последние минуты его существования, ведь кости громко хрустели под массивными кулаками, и он до сих пор отчетливо помнил ее крики. То, как Драко обнимал ее вчера, успокаивал, потому что любил. Любил, как никого прежде. И сейчас сходил с ума от запаха грязнокровки, от ее поцелуев, прикосновений.
Малфой готов простонать настолько громко, что услышит половина Хогсмида, когда ее руки сжимают его узкие бедра, когда пальчики неумело растягивают пуговицу, когда низ живота превращается в один сплошной натянутый клубок нервов.
— Ох, Грейнджер, блядь...
Он уже готов проломить эту гребанную стену, когда слышится хихиканье и быстро удаляющиеся шаги. Он открывает глаза и видит, что стоит посреди переулка, возбуждённый до предела, распатланный, с расстегнутыми брюками и красными щеками.
— Вот сука! — сквозь зубы цедит парень, когда понимает, что его развели, как последнего лопуха.