Глава 44. Драко
поместье Малфоев стояла тишина, та самая вязкая и тяжёлая тишина, которая не даёт покоя. Драко сидел в своём кресле у окна, без интереса глядя на сад, где когда-то они с Элис гонялись друг за другом, прячась за статуями и живыми изгородями. Теперь сад казался чужим — слишком ухоженным, слишком правильным, как будто в нём никогда не звучал смех.
Ему было скучно уже который день. Не просто скучно — пусто. Утренние завтраки стали мучительно однообразными: серебряные приборы, идеально отполированные тарелки, горячий чай... и молчание. Никто не спорит, никто не задаёт глупых вопросов, никто не рассказывает ему о странных книгах, найденных в библиотеке. Он ловил себя на том, что каждый раз, когда входил в столовую, почти ждал услышать её голос. Но, конечно, его там не было.
Нарцисса вела себя так, будто Элис никогда не существовала. Она не упоминала её имени, не хранила её вещей на виду — даже маленький серебряный гребень с драконьей инкрустацией исчез с туалетного столика, как будто его и не было. Драко видел, как мать расставляет вазы с белыми розами, как обсуждает с отцом дела, как ведёт беседу с гостями — и всё это с тем же безупречным спокойствием. Но он знал: это спокойствие — маска. Только она решила носить её всегда, даже дома.
Драко пытался чем-то заняться — читал, писал, тренировался в заклинаниях, но всё казалось бессмысленным. Даже квиддичные журналы лежали на полу в углу, нераскрытые. Каждый вечер он снова садился у окна и ловил себя на том, что слушает ветер, словно надеется услышать шаги Элис на гравийной дорожке. Но тишина поместья только давила сильнее.
Ему хотелось злиться на неё за то, что она уехала, но злость тонула в этой глухой, липкой тоске. Всё вокруг будто выцвело без её присутствия.
***
в комнате Драко — тихо, так тихо, что он слышит даже шорох страниц, когда лениво перелистывает книгу. Но глаза всё время возвращаются к аккуратно сложенному листу пергамента на тумбочке.
Он берёт его в руки уже в который раз за эти дни. Письмо пахнет слегка выветрившимися духами Элис, и от этого в груди неприятно сжимается. Чернила чуть размазаны — то ли от её спешки, то ли от того, что она сама сдерживала слёзы, пока писала.
Драко медленно перечитывает строки. В них нет ничего обидного, только её мягкое, но твёрдое объяснение, почему она уходит, и просьба понять. Каждое слово он уже выучил наизусть, но от этого легче не становится. Наоборот, боль только сильнее.
Пальцы невольно сжимаются на бумаге, а горло предательски перехватывает. Он чувствует, как горячие слёзы начинают собираться в уголках глаз. Он моргает, пытаясь проглотить ком, но строчки перед ним расплываются.
— Глупая, — почти шёпотом произносит он, но в голосе нет злости, только усталое, безнадёжное тепло.
Он опускает письмо на колени, проводит рукой по лицу, но слёзы всё равно текут. Не рыдания, а тихие, редкие капли, скатывающиеся по щекам. Где-то внизу слышен ровный, холодный голос матери, и от этого сердце ноет ещё сильнее — она действительно ведёт себя так, будто Элис никогда и не существовало.
Драко зажмуривается, крепче прижимая письмо к груди. В этой бумаге — всё, что у него осталось от сестры. И от мысли, что он не знает, когда снова её увидит, внутри становится пусто.
Драко так и остался сидеть на кровати, письмо всё ещё прижато к груди. Он смотрел в пустоту, пока мысли медленно, вязко тянулись куда-то в темноту. Потом, будто из последних сил, он дотянулся до стола, достал чистый лист пергамента и перо.
Рука дрожала, но он всё же начал писать. Сначала слова шли легко — он рассказывал, как скучает, как всё в замке стало серым и тихим без неё, как Нарцисса избегает любых разговоров о ней. Потом он стал писать о том, что злится на неё за уход... но злость быстро растворилась в усталости и пустоте.
Чернила на кончике пера едва подсыхали, когда он дописал последнюю фразу: «Пожалуйста, вернись... хотя бы на день».
Он перечитал письмо — и понял, что не может его отправить. Он не знал, где она. Не знал, в каком доме, в какой стране, и вообще жива ли сова сумеет её найти.
Драко опустил перо и медленно лёг на спину, положив письмо рядом на подушку. Потолок расплывался перед глазами, а внутри было ощущение, что его придавили огромной тяжестью. Сова тихо ухнула где-то за окном, но он даже не поднялся, чтобы открыть клетку.
С письмом в руках он пролежал так до глубокой ночи, слушая, как за стенами замка гуляет холодный ветер. Письмо осталось неотправленным — таким же застрявшим между ними, как и всё, что он хотел сказать ей в последний вечер.