17

— Так, ну давай ещё один замес хуйнём, — возле Bertuetti вновь возникла фигура добрячка, с чаном в котором находилось белое тесто. — Готов?

— Ну так...

— Ладно, давай ещё пару раз покажу, а потом уже сам продолжишь.

Добрячок опустил руку в муку, приподнял ею тесто, сделал легкий надрез и положил его на ленту, немного посыпал по краям и сделал следующую укладку. Так он провёл несколько итераций, пока не подошла моя очередь.

— Так, ну давай, пробуй, а я посмотрю.

Первые разы повторять то, что я наблюдал было как-то страшновато... но как говорится, «глаза боятся, а жопа болит...» — возможно, конечно, там слегка не так говорится, но в итоге, я сначала поместил руку в небольшой тазик с мукой, затем полез ею в чан, и первый раз дотронулся до теста для бургерных булочек.

Сам по себе это достаточно странный опыт. Тесто оказалось слегка мокрым, от чего первое время руке было даже как-то неприятно и противно. От этой склизкости хотелось вытереть руку или как-то отмыть её...

— Блять, да ты не так делаешь... Отойди, вот так нужно, блять! — добрячок начал исправлять мои ошибки. — Понял?

— Понял я...

— Продолжай тогда.

Я продолжил, но спустя немного времени добрячок, кажется, вновь был недоволен тем, как я всё делал.

— Да я же тебе сказал, ты, блять, не так делаешь! Эта какая-то хуйня, вот так нужно... — он вновь показывал, как нужно.

Если честно, особой разницы между тем, как делал я, и как добрячок, для меня на тот момент вообще не было. По крайней мере, сам я её найти или понять в чём она была тоже не мог.

Если судить уже сейчас, по прошествии семи лет, то могу предположить, что отличие было в нескольких вещах. Во-первых, я либо слишком слабо обсыпал руку мукой, из-за чего тесто сильно липло к ладони, и отлепить его дальше было затруднительно. Либо же, наоборот, слишком сильно обсыпал руку мукой — тогда тесто вообще не липло к руке. И что в первом, что во втором случае, как говорил добрячок, это было одинаково «хуёво».

— Давай, дальше пробуй.

Я начал пробовать дальше.

— Ну, блять... как ты его разминаешь... это же пиздец, блять...

Следующий сложный этап, с которым я столкнулся после нарезки теста из чана — это уложить его на рельсу, которая ехала для распределения и нарезки булочек.

Вспоминая сейчас весь процесс работы машины, помню, что тесто на рельсе в ширину было примерно 20-30 сантиметров. Проходя весь маршрут, оно нарезалось на три полоски, которые затем превращались в небольшие прямоугольные формы, которые после накрывались куполом внутри Bertuetti, где вращались, превращаясь в кружочки. А уже после они раскладывались по формам и отдавливались рабочими женщинами.

Ещё одной сложностью, которая стояла перед о мной, было правильно уложить тесто на рельсу по ширине и высоте. Если с шириной всё было относительно просто — имелись чёткие края (хотя даже они иногда не помогали), то вот подобрать идеальную высоту... это первое время было огромной головной болью.

Вся проблема высоты была в том, что если она будет слишком низкой, то формы для булочек, будут выходить слишком худыми и не проходить по весу. А за это я сначала получал выговор от добрячка:

— Ну блять, они слишком маленькие! Ты нормально, сука, тесто укладывать можешь?

Затем — от женщин, а в особенности от истерички:

— Ты, блять, вообще, за размером-то следишь? Хуево работать будешь — нахуй отсюда вылетишь!

Даже и не знаю откуда столько злости у неё было...

Ну и последнее от кого прилетало — это от начальства. Но там уже не словами, а виде заработной платы, а точнее её уменьшения из-за штрафов. Ведь бракованные булочки уходили в брак, а за это кто-то, да должен был платить...

Так же, не менее простым было следить за высотой теста. Проблема состояла в том, что когда оно подъезжало к концу ленты, там, где нож разрезал его на три части, то из-за высоты, оно часто застревало и дальше весь налаженный процесс, как говорил добрячок, «шел по пизде», а, как известно, мало кому такое нравится.

Для того, чтобы процесс был налажен обратно, приходилось лезть внутрь машины, отлеплять прилипшее тесто и оттягивать его обратно так, чтобы его высота уменьшилась, либо звук, который сопровождался с застревание повторился бы вновь:

— Да, блять! Я же тебе сказал нахуй, ты можешь за высотой следить?

Как, наверное, несложно догадаться, этот звук я слышал очень и очень много раз первое время...

— Так, вроде бы закончили, — обратился ко мне добрячок после пятого замеса за первый рабочий день.

— То есть, на этом всё?

— Ну как всё? Тебя ещё столько замесов дальше ждёт, сам не представляешь! Но на сегодня — да, ты свободен.

— А когда в следующий раз приходить?

— Завтра в ночную.

— В ночную?

— Ну да, к восьми вечера. Всё, как всегда. Не работал что-ль, никогда?

— Да не особо...

— Ну, ты иди спроси у начальницы, во сколько и когда тебе подходить.

Я поблагодарил добрячка и направился к кабинету, где за стеклом сидела склонившаяся фигура за монитором компьютера.

— Ну что, как тебе первый день, тут у нас? — спросила начальница смены.

— Ну, нормально кажется.

— Ещё придёшь? — неожиданно в кабинете оказалась горбатая женщина.

— Конечно, придёт! Куда он ещё денется... Да шучу я, чо ты так напрягся? — рассмеялась она.

— Я хотел уточнить, у нас завтра смена в 20:00 же начинается?

— Да. Ну ты главное это, пораньше приходи, минут за 15, чтобы всё успеть. Как сегодня в общем.

— Да, хорошо.

— Ждём тебя завтра, — попрощалась со мной горбатая.

— До свидания, — ответил я.

Я вышел из кабинета и направился в раздевалку, в которой, кажется, не был почти что целую вечность.

Я прошёл санитайзер, через, который утром я ещё проходил.

Спустился по лестнице и оказался возле своего шкафчика, под номером 42.

«Интересное, конечно, число мне всё-таки выпало...»

Мужики потихоньку раздевались, снимали свою временную кожу и переодевались в уже другую — ту, в которой ни по одному из них и не скажешь, что они здесь работают.

В раздевалку попадали новенькие, а точнее те, кто должны были приходить вечером, чтобы сменить дневных. Они жали друг другу руки, здоровались и желали отличной смены.

— Ночная, а потом выходные?

— Ага, всё как всегда... — улыбался пришедший. — Думал на рыбалку в выходные съездить, а жена хочет, чтобы я с дочкой в город поехал и в школу её собрал. А я думаю: «А нахуй оно мне надо?» И так на постоянных подработках, переработках блять... а тут ещё и в свой выходной куда-то ехать нахуй...

— Да, понимаю... Бабы они все такие, блять... Им лишь бы бабки и давай...

— Да... все они такие... бляди эти... Только бабки и требуют...

— Ага... те ещё блять...

Ещё несколько минут они перекидывать аргументами на тему того, почему современный феминизм так важен, пока не наставало время попрощаться.

— Ну бывай, ладно. Передавай там привет своей Светке.

— Да, передам обязательно...

Такую картину, за то время, что я работал, я лично наблюдал просто какое-то бесчисленное количество раз. Одни мужики сменяли других. И так из раза в раз. Один за другим. Один приходит, другой уходит. Жмут руки — и растворяются. Кто-то в белых стенах завода, а кто-то — на свободе, где о белых стенах завода совсем не вспоминаешь...

Япереоделся обратно в ту одежду, в которой пришёл утром, поменял штаны инаправился к выходу...