Ева
Ненависть. Может быть, приятно познакомиться. Имя, само собой, ненастоящее. Не надо смотреть на меня так, фальшивое человеческое имя куда правдивее настоящего.
Чтобы самому выбрать имя, необходимо понять, что же в тебе главного. Мьютам эта роскошь недоступна. Им это неважно. Главное – что они уже появились. Не сгнили заживо, не сгорели во времени. И радость появления должен охарактеризовать какой-то яркий звук. Бульканье или клокотание, шелест или крик. Людям приходится труднее. И долгое время мне было сложно разобраться, по какому параметру меня будут встречать и провожать, каким моим качеством будут окликать и что будут строгим тоном отчитывать. Но потом стало очевидно. Ненависть. Ненависть к моему городу, ненависть к моему происхождению. Весь тот клубок непонятного мне отвращения, все то, что раньше держало меня за щиколотки железными зубами. У меня получилось вырваться. Но чувство осталось. И даже когда оно пропадет насовсем, пусть память о нем навсегда отпечатается в моей кличке. Это часть меня. Часть меня из прошлого и из настоящего, а может, даже из будущего.
Моя семья никогда не была мне «семьей». Я не походила ни на одного из своих родителей, родственников или посеревшие альбомные фотографии. На застольях некоторые из них шептали матери, что я «довольно страшненькая», когда думали, что я не слышу. Папа расстраивался. А мать с горящими глазами начинала рассказывать им, какой это подвиг во имя всего человечества, что они меня взяли, и насколько такие мелочи для них не имеют значения. Иногда, когда она дорожила родственниками не слишком сильно, могла даже пристыдить бедняг за такие замечания в мой адрес. Но я знала, что мать подобные вещи только радовали. Они держали ее в тонусе. И, наверное, позволяли ей самой не забывать о своих нескончаемых положительных качествах.
Чтобы доказать наше кровное родство, они долго пытались убедить меня в том, что я альбинос. Оба. Я делала вид, что верю, но с переменным актерским мастерством. Черные глаза выдавали отсутствие альбинизма и мне, и всем вокруг, кого внезапно заинтересовала наша семья. Когда я в первый раз вспылила и попросила перестать мне врать, мать расплакалась. Успокоившись, она зачем-то неуверенно сказала, что я пошла характером в деда. Можете догадаться, кто тогда молча собрал вещи и исследовал путь через окно впервые.
А мое имя было обычным. И даже нравилось мне некоторое время.
Здесь почти нечем дышать. Духота кабинета облизывает мне щеки, спина намокает под липкой синтетикой. Вообще, сейчас нежаркое время, все-таки осень. Интересно, это они умышленно создают такие условия для пациентов? Чтобы у нас не варила голова, и любой их монотонный бред мы принимали на веру? Видимо, кто-то все же вовремя не научил эту женщину пользоваться ручками на окнах. Другого объяснения я просто не могу найти.
Ноги в кедах закинуты на подлокотник кресла. Одного из тех старых, скрипучих, коричневых и покрытых кожей кресел, в которых заводятся насекомые. Напротив меня белый врачебный стол, теряющийся в обволакивающей белизне стен, пола, потолка, листов бумаги и крошечного стульчика. Все белое за исключением лишь коричневого кресла. Не знаю, зачем оно здесь.
Женщина вещает, а я прячусь под своей белой, как кабинет, челкой, которая лишь подчеркивает мою собственную причастность к этому столу, этим стенам и этой комнате. Я заслуживаю быть частью обстановки куда больше, чем кресло подо мной. Хотя и точно так же сижу здесь исключительно для интерьера.
Ева...
Ева.
– Ева!
– Да? – поднимаю на нее глаза. Иногда мне хочется, чтобы они были светлыми глазами альбиноса. Светлый взгляд позволяет тебе выглядеть невиннее. Более удивленно. Даже робко. И никогда не вызывающе.
Женщина вздыхает.
– Вы ведь не слушаете меня.
– Теперь я вся внимание, продолжайте.
Она вздыхает еще раз, с укором поглядывая на подлокотник кресла. Я уже заранее знаю, каким словом меня назовут, когда прием закончится. Вообще-то, более-менее мягких слов полно. Но все врачи, преподаватели и родители почему-то выбирают одно. «Нахалка». Было бы еще более иронично, выбери я это слово для нового имени.
Женщина продолжает.
– Я хочу сказать, что с вами все в порядке...
Я усмехаюсь.
– В порядке? Как интересно! Вот такого я еще не слышала от ваших коллег. А вам стоит купить очки с линзами потолще.
Сжатые губы дергаются, сдавливая непроизнесенные слова возмущения.
– Не перебивайте. Я хотела бы сказать, что вы сама усугубляете свое положение. Ваше тело в полном порядке. Вам не выписывают лекарства не только из-за аллергии, но и из-за того, что вы здорова... – она скосила глаза, – физически. Все, что происходит с вами, происходит исключительно из-за нервов, неправильного питания и, возможно, образа жизни. Я не собираюсь прописывать диету, психотерапевта или занятия. Хотите такой помощи – найдите платных специалистов. А мой совет: просто постарайтесь контролировать себя. И все будет в полном порядке.
Повисла пауза.
«В порядке». Наверное, мне это должно резать уши? Вроде должна застыть кровь. Вроде меня должно бесить то, в какую чушь она прямо сейчас хочет, чтобы я поверила. Ее «в порядке» с легкими следами исправленной картавости, «в порядке», в которое она сама не верит.
Нет должной квалификации? Бредятина, я же давно ее знаю. Коррупция? Ну и кто это ее подкупил, Ева, скажи на милость? Твоя мать? Нет, это еще тупее звучит. Указ сверху? Интересно, зачем...
Я закрываю глаза и откидываю лицо к потолку. Женщина нервничает. В воздухе плавает ее неуверенность. Если глянуть на нее прямо сейчас, можно будет увидеть жалобный взгляд и немного беспокойное постукивание накрашенными ногтями по столешнице. Левой рукой, потому что в пальцах другой зажата ручка. Уже заранее знаю об этом, но все равно открываю глаза и смотрю на женщину. Она неловко улыбается, а мне становится стыдно. Стыдно не только за все, что я уже наговорила, но и перед этой щуплой женщиной в белом халате. Сыграть по ее правилам? Хотя бы разок.
Я молчу. И она молчит. Только хлопает своими невинными голубыми глазами сквозь линзы очков. Может быть, она хотела бы темные, чтобы выглядеть увереннее, когда обманывает. Еще сильнее зарываюсь в кресло. Женщина виновато мне улыбается. Я и не пытаюсь вымучить улыбку.
– То есть... – голос звучит хрипло, и я откашливаюсь. – То есть вы даже не пропишите мне никаких курсов от аллергии?
Она огорчается еще сильнее, чем после всех моих колких замечаний. Меня будто током ударяет от этой кривой помадной улыбки.
– К сожалению, нет. Аллергия – это единственное, с чем у вас реальные проблемы. Но мы не можем ни излечить ее, ни временно смягчить. Мне очень жаль.
Я понимающе киваю. Все то, что происходит с моим физическим мешком с костями, – самая ранящая меня фигня. Раз за разом вот это чувство безысходности, когда тебе на уровне объективной медицины сообщают, что ты уродлив. Что ты отклонение. И вот сейчас этот блюститель здоровья врет мне в лицо, хлопая чистыми, как морозное озеро, глазками, врет, что я «в порядке», потому что я просто им всем здесь надоела. Нельзя столько средств вбухать на содержание слона, даже если существует бешеный спрос на поездку. Я тупо не окупаюсь.
Женщина учтиво кашляет в кулак. Сверлю ее недовольным взглядом. Чешется язык пошутить про болезни докторов, но боюсь прилагательного, которое добавят к моему прозвищу взрослого общества. Например, «жуткая нахалка» или «безумная нахалка». Однажды няня назвала меня «нахальной нахалкой». Мы с братом считали, что ее словарный запас крайне невелик...
Она еще раз прочищает горло.
Я недоуменно поднимаю бровь.
– Мы закончили, – говорит женщина так, будто это я тут вместе с ней сыпала доводами, что моих проблем не существует.
– Я могу идти?
– Можешь идти.
Внезапно она понимает, что обратилась ко мне в неуважительной форме, и на замазанном тоналкой лбу выступает пот, а глаза круглеют. В этой больнице работников карают за подобное. Даже если вы обратились к ребенку вроде меня. Даже если этот ребенок вас уже достал. Я решаю спасти несчастного доктора.
– Что?
– Можете идти, – с явным облегчением говорит женщина. И определенно проклинает тот день, когда подала свое резюме в эту клинику.
Поднимаюсь, стараясь выползти из кресла так, чтобы не задеть сидение или подлокотник пыльной резной подошвой. Получается так себе.
– И, возможно, мы больше не встретимся, – между делом добавляет женщина, как будто такие вещи сообщаются между делом.
Я моментально оставляю попытки выбраться из кресла и разворачиваюсь к ней.
– То есть как?
– Вы здоровы. Если хотите помощи – обратитесь к платным специалистам. Определять ваше состояние на регулярной основе тоже больше не требуется: клиника составила полную опись ваших диагнозов, чтобы не тратить время и бюджетные деньги на одинаковые процедуры снова и снова. Ни один симптом за четыре года не пропал. У нас даже есть несколько ваших психических расстройств или склонностей к таковым.
Она гордо демонстрирует мне какие-то бумажки, скрепленные степлером. Явно хочет навсегда избавиться от меня.
– Ты же знаешь, что такие вещи не рассказывают просто так несовершеннолетним пациентам, да? – говорю я и вылезаю из кресла. Женщина теряет дар речи от возмущения. Я практически могу видеть, как в ее голове ко мне добавляется и прилагательное, и превосходная степень. «Самая кошмарная нахалка, которую я только встречала в своей жизни!».
Подхожу к столу и выхватываю бумажки из белых пальчиков с красным лаком. Они расцепляются практически сразу, как будто их обладательница сопротивляться не желает вовсе.
– Я возьму, спасибо.
Глаза быстро пробегаются по тексту. Здесь целая страница, на которой исключительно аллергия. Ее я могу цитировать наизусть, поэтому сразу перелистываю. Дохожу до «психических расстройств и склонностей к таковым».
«Склонность к насилию»
«Склонность к паранойе»
«Повышенная нервозность»
«Заниженная самооценка»
Поворачиваюсь к женщине. Она все еще в шоке. Я тоже. Немножко.
– Эй, это ведь даже не диагнозы! Что за бред? Такое ощущение, что вы составляли эту хрень наспех, опираясь только на личный опыт со своими догадками. Прямо представляю, как вы всем персоналом припоминаете мои громкие хлопки дверьми и приписываете «насилие». А «паранойей» что послужило? Запирание двух дверей туалета? Кто писал ваш этот «документ»? Тут даже печати нет!
Бумажки падают на место. Жду, что она возразит и приведет какие-то доводы, чтобы заклеймить их «сомнительными», но она молчит. Упирается своими небесными гляделками в мое ободранное лицо с осуждающим видом. «И куда смотрели твои родители?». Действительно. Куда?
Так и не дождавшись ответной реакции и обгорев немножко под ее жгучим голубым пламенем глаз, иду к выходу, захватив по пути свою сумку, которая одиноко покачивалась на крючке для верхней одежды.
– Какая наглость! – кричит мне вдогонку женщина.
Я подхожу к двери и разворачиваюсь.
– Научитесь пользоваться ручками от окон. А то скоро вам придется найти местечко, чтобы прятать сваренные заживо трупы.
Выхожу и тихонько прикрываю за собой дверь.
Запах коридора ударяет в нос. Едкое моющее средство. Здесь нет белых стен, как в приемных, но это не мешает коридору выглядеть более чистым, чем любой кабинет. Поражаюсь работе тех уборщиц, которые способны каждый день поддерживать такую стерильность в детском отделении.
Замечаю женщину и мужчину, с которыми моя жизнь связана чуточку больше, чем с любыми другими женщинами или мужчинами. Мать машет рукой, а папа, как всегда, косится на нее и делает вид, что не имеет никакого отношения к происходящему в мире прямо сейчас. Я киваю матери и направляюсь к ней. Когда мы оказываемся на расстоянии вытянутой руки, она внезапно набрасывается на меня и заключает в крепкие объятия. Стандартная показуха. «Смотрите, какая мы классная семья». Что-то вроде того. Как будто люди вокруг действительно смотрят только на то, как меня сжимает приемная мать после десяти минут отсутствия. Она такое любит. Любит казаться, а не быть.
Кладу руку на спину и хлопаю пару раз. Лучше подыграть сейчас, чем наблюдать ее выразительные обиды позже. В этой семье нужно не быть ничего должной.
Она отстраняется. Эта женщина ниже меня на голову, и поэтому со стороны мы всегда выглядим крайне забавно.
– Что тебе сказали? – спрашивает она.
– Да ничего, собственно. Все так же. Только теперь во всем обвинили меня, составили список моих «психологических», – я делаю воздушные кавычки пальцами, – болячек, которых на самом-то деле и нет...
– У тебя снова были галлюцинации? – серьезно вмешивается папа.
– Это сны, – настаиваю я. – И про это в ее дурацком списке не было ни слова. Думаю, нет смысла тащить меня к мозгоправу, если даже такой мнительный человек ничего не заметил. Ты волнуешься слишком сильно.
Он хмуро молчит. Не хочет гнуть свою линию в бесконечном споре до боли в голове. Мы же все-таки не родственники.
– Во всяком случае, – продолжаю я, – мне пообещали прервать эти токсичные отношения.
– А ты рада? – коротко и тихо, чтобы не слышали окружающие, спрашивает папа. Ни «Почему?», ни «Как же так?», ни «Что произошло?».
Я жму плечами.
– Вообще-то мне все равно. Клиника же бесплатная.
– Ева! – мать не любит, когда семейные деньги считаю я. Не любит, когда делаю на этом акценты. Пришлось извиниться.
Папа просто кивнул. Что-то вроде короткого одобрения.
– О! – вспоминаю я. – Вам еще нужно подойти к моему врачу, чтобы послушать все то же самое, но бессмысленно длиннее и с поправочкой, которая заключается в том, что вся история будет не от первого лица, а об одной нахалке. Дословно.
– Ева! – это снова мать. Я опять извиняюсь.
Папа в очередной раз кивает. И на секунду мне кажется, что он грустно улыбнулся украдкой. Но лишь на секунду.
Они уходят.
Оглянувшись, нахожу диван. Правильный. Белый, как и полагается больничным стерильным диванчикам. В которых не заводятся насекомые и на подлокотники которых не стоит закидывать ноги в пыльных кедах. Сажусь, откидываю голову, упираясь взглядом в потолок. Он тоже белый. Без единой трещинки.
Закрываю глаза и проваливаюсь. Сквозь обивку, паркет, первый этаж. По спирали, вниз, вниз, вниз.
В мире, куда я попадаю, все слегка диковато. Я – маленький мальчик, который должен бежать. Куда точно, понять мне не удается никогда. Инстинкты указывают неизвестную дорогу сквозь лес. Сквозь разлапистые пахучие ели, бархатные листья и секущие ветки. Темные волосы-иглы лезут в глаза, а на плечах я несу бесформенный груз. Чешутся ссадины на щеках, они неровно залеплены пластырем. За мной погоня. Я понимаю это, потому что каждые пять минут кто-то очень громко и отчетливо выкрикивает мое имя. Оглядываюсь. Когда вижу, что поблизости никого нет, снова бросаюсь бежать в место, которое уже давно знаю, как свои пять пальцев. Сквозь траву, шуршание камыша и ругань испуганных птиц. Я бегу, а груз постоянно тормозит меня. Хочу сбросить его. Но что-то подсказывает, что добежать можно только с ним. Внезапно моя ноша начинает нагреваться и формировать вполне осязаемый предмет. Руки дрожат. Я бросаю предмет на землю и отхожу от него. Вот только не могу бежать. Мое имя снова выкрикивается очень знакомым голосом. Я оборачиваюсь, но ничего не нахожу. Последнее, что я помню – это чей-то протяжный крик...
– Эй!
Глаза разлипаются. Я опускаю голову, чтобы взглянуть на человека, который мне знаком и что-то забыл в этом дурдоме. Поначалу даже не могу понять, сплю ли еще, ведь передо мной стоит не самый учтивый персонаж. Это мой одноклассник с наиболее странным именем, на которое только способны родители. Его зовут Эл.
– И что ты здесь делаешь? – вяло спрашиваю я.
– Помнишь, твое сочинение было на тему родства поколений? Схожести детей и родителей, чего-то там и генетики?
– То есть ты притащился сюда, чтобы уточнить, не припоминаю ли я случаем?
Он тоже игнорирует вопрос и продолжает рассказывать мне о том, что было в моем собственном сочинении. Вольный пересказ. Я собираюсь снова задремать, как вдруг улавливаю его необычное поведение. Диван шуршит (не скрипит, как то коричневое недоразумение), и я сажусь так, чтобы мои глаза отчетливо видели Эла. Он напуган. Всегда такой спокойный и молчаливый, сейчас он сбивчиво тараторит без остановки, даже не замечая, что делает массу ошибок, путает слова, и вообще понять его очень сложно. Придется спасать парня. Сегодня я само спасение. Этому городу нужен новый герой.
– Заткнись, – он замолкает и недоуменно таращится на меня. – Просто объясни, что ты хочешь всем этим сказать. В одно предложение.
Я слышу протяжный и тяжелый вздох.
– Я понял, что у меня раздвоенный подбородок, – произносится очень серьезным голосом.
Я впадаю в ступор. Взгляд натыкается на самый обычный подбородок. Глаза ощупывают его и оглядывают со всех сторон, пытаясь донести хоть что-то важное до мозга, но тщетно. Я не вижу ничего сверхъестественного. Еще пару минут с серьезным видом разглядываю подбородок потемневшего лицом парнишки, который стоит передо мной, засунув руки в карман толстовки и тупит взгляд. В любой другой ситуации я бы отделалась от него. Но что-то подсказывает, что некими непостижимыми моему ограниченному уму проблемами с подбородком дело не заканчивается.
– Ну и что? – наконец спрашиваю я, откидываюсь на спинку дивана и усердно тру глаза, которым все-таки удалось заметить маленькую ямку между половинками нижней части чужого лица. – На подбородках мир клином не сошелся, можешь жить дальше. Я разрешаю.
В его глазах на секунду вспыхивает та ярость, с которой он бродит по школе. Но тут же утихает.
– В твоем сочинении где-то были подбородки, – медленно проговаривает он, пытаясь что-то донести. – У родителей с обыкновенными подбородками не может быть детей с раздвоенными.
Мысль, которая все это время путалась где-то на подступах к голове, наконец, пронзает меня.
– Поздравляю. Ты приемный.
– Спасибо, конечно, но твой брат тогда тоже приемный.
– С чего ты взял?
– Он веснушчатый. А у тебя родители вот вообще не рыжие ни фига. У них даже глаза темные и кожа смуглая. У обоих.
У меня снова оцепенение. Хотя его быть не должно. Разве не логично? Если парочка взяла одного приемного ребенка, то почему бы не взять еще и второго? Дрожь пробивает ладони. Как сказать одиннадцатилетнему мальчику, что он приемный? Или не говорить вообще...
– А еще Эмма приемная, – добивает меня Эл. – И Макс.
– Но... они же оба блондины, как и их родители, – голова уже не варит, а мысли превращаются в болотистую кашу.
Эл мотает головой.
– Уши и рост у них очень сильно отличаются.
– Что ж, карьеру маньяка ты уже оправдываешь, – хмыкаю я. – Учителя будут рады оказаться правыми. Хотя они наверняка больше хотели бы видеть тебя со шваброй, чем за решеткой из-за несанкционированной слежки.
Все еще пытаюсь язвить, чтобы не превратиться в то, во что превратились мысли.
Эл кивает как ни в чем не бывало. И толкает ногой воображаемый мяч.
– Между прочим, все мы, скорее всего, приемные. Просто некоторых сложно вычислить.
Я проваливаюсь в диван так, что колени поднимаются на уровень глаз и закрывают мне обзор на одноклассника.
– И что ты хочешь всем этим сказать?
– Что человечество уже давно не получает детей тем путем, который нам объясняют в школе.
Я пожимаю плечами.
– Какая нам разница? Может быть, так даже удобнее. Меньше детских домов, меньше боли.
– С чего ты взяла, что эти дети из детских домов?
– Ой! Откуда же еще они могут взяться, интересно? К тому же ты сам сказал, что некоторые дети очень даже похожи на своих родителей. Но почему бы нам не поискать зацепки для теории заговора, верно? – прищуриваюсь я.
Теперь пожимает плечами Эл.
– Я и не спорю, что так было раньше, когда-то, наверно. Но сейчас, после того, что случилось, могло произойти много чего. Мутации, например.
Любой бред звучит куда менее солидно из уст школьного шута-спортсмена с задней парты. Я массирую виски и закрываю глаза.
– Хорошо, ты пришел сюда, чтобы найти именно меня и рассказать свою теорию заговора о том, что все дети берутся откуда-то не из матерей. Откуда же, просвети меня. Из-под земли, что ли?
Я усмехаюсь. А лицо Эла даже не дрогнуло. Напротив – он беспокойно оглянулся, склонился ко мне и отчетливо прошептал:
– Откуда ты, черт возьми, знаешь?!
Я отпихиваю его руками, выкрикивая «Личное пространство, псих!» и вскакиваю с дивана.
– Ты совсем с катушек слетел! Что ты вообще несешь?!
Он недовольно запихивает руки обратно в карман толстовки и отходит от меня. Совсем немного.
– С чего ты вообще решил идти именно ко мне?!
– Я думал, ты мне поможешь. Ты была ближе всех к разгадке. С этим своим сочинением и... – он осекся.
– Ну, ну? Договаривай!
– Паранойей, что ли?
В голове вспыхнула белая бумажка без печати. «Склонность к паранойе». Прогоняю мысль.
– Хорошо, – я пытаюсь сложить из всего этого бреда цельную картину. – Все то время, пока тебя не было в школе, ты не гулял со своей странноватой компашкой, а следил за детьми и их родителями, записывая отличия, сверяя их с моим сочинением, которое ты каким-то неимоверным образом запомнил или, что непонятнее, вообще стащил. Потом ты сделал вывод, что дети берутся из-под земли. И ты попытался найти меня, чтобы все это рассказать, потому что, по-твоему, я ближе всего к разгадке?
– Да.
– Бред. Тут очень многое не клеится.
– Спроси то, что хочешь. Чтобы склеилось.
– Не собираюсь я тебя ни о чем спрашивать! Я получаю два вопроса в обмен на один ответ. Сойдемся на том, что ты просто псих. Поздравляю, информация дошла до получателя. Ты привнес что-то оригинальное в общество. Теперь ты отстанешь?
Он оскорбленно усмехается.
– Я хотел поделиться. Показать тебе кое-что в лесу, – его рука поглаживает загривок. – Но, видимо, тебя доказательства совсем не волнуют. Видимо, ты слишком упертая...
Я снова падаю на диван.
– Круто. Реверсивная психология. Совсем не устарело.
Эл с глупой улыбкой пожимает плечами.
– Думал, ты умеешь вот это. «Критично мыслить», так там было написано? И не верить всему бреду, который нам втирают эти помешанные. Так ты идешь?
Я не могу не улыбнуться.
– И ты действительно думаешь, что после всего, что ты тут нагородил, я пойду с тобой в чащу, чтобы узнать, правдива ли теория «откуда берутся детки»?
Пока мы выходили из поликлиники, персонал бросал на нас косые взгляды. Некоторые даже позволяли себе шушукаться. В клинике, где запрещено обращаться к детям на «ты». Ну чем не лицемерие? Другие просто молчали, но даже это сильно капало мне на мозги. Лишнее внимание до жути напрягает. Как будто они все знают, куда мы идем. Как будто мимо них невозможно пройти незамеченными. Можно расслышать жужжание невидимого роя в головах.
Ускоряю шаг и прячу глаза в шнуровку кед, когда становится совсем невыносимо. Но все еще чувствую их взгляды спиной. Осуждающие, жгучие и слишком увлеченные чужими делами. Мне надоедает.
– За собой смотри, – бросаю я встречной женщине. Она возмущенно краснеет, но Эл хватает меня за локоть и шустро утаскивает прочь.
– Что такого ужасно интересного, а? Расскажи мне!
Парень в халате делает вид, что увлекся бумагами в своих руках.
– Все, пожалуйста, хватит, – просит Эл, толкая дверь.
«Свежий» воздух ударяет в лицо. Я уже и забыла, насколько отличается немного загрязненный уличный аромат от больничного моющего средства.
Презрительно фыркаю. Вырываю локоть из чужих пальцев.
Захлопывается дверь за спиной. Захлопывается, запечатав скрипучий диван, белые стены, вонь моющего средства. Отлучившихся родителей, историю болезни и ругань, пока еще не успевшую пролиться из знакомого напомаженного рта. Все это, словно пойманные бабочки, закрыто в большой белой банке и задвинуто на полку.
– Эй, – окликает меня Эл, делая паузу для обращения. Но после того, как я смотрю на него, осекается. Тихое эхо подрагивает в воздухе. – Неужели тебе совсем не страшно идти с малознакомым человеком в чащу?
Еще и находит время дразниться. Обычно я не вижу смысла разбавлять тишину своими словами, но мое высокомерие всегда сильнее принципов.
– С таким нет, – отвечаю я.
На лице Эла играют нотки секундного недоумения. Я прячу ехидную улыбку в поднесенный к лицу кулак. Он хмурит брови.
– Это еще почему?
– Сам-то как думаешь?
Еще одна маленькая пауза.
Эл делает вид, что его осенило. И на этот раз ехидная кривая улыбка расплывается по его довольной роже.
– Все ясно!
– Класс! Не вижу смысла продолжать это. Не понимаю только, чему это ты так несказанно рад.
Он выдерживает еще одну паузу. Я смотрю на дорогу, но чувствую на себе его глуповатый взгляд. Как-то я упустила момент, когда из психа этот парень снова превратился в моего одноклассника.
– Как же тут не радоваться, – многозначительно говорит Эл и снова замолкает, смотря прямо мне в лицо. Меня это уже начинает подбешивать.
– Ладно, гений. Скажи-ка мне, что это за невероятное умозаключение, которое ты только что произвел. Что же в тебе такого радостного, что я не отказываюсь идти с тобой и твоими откровенными психическими отклонениями в наш посредственный и довольно нестрашный лес?
Теперь его улыбка расплывается от уха до уха. Максимальный размах. Учитывая пухлые губы, сейчас рот занимает половину лица. Странное зрелище.
– Я ведь нравлюсь тебе! – утверждает он с таким видом, как будто только что открыл парочку законов.
Я прыскаю. И так сильно начинаю смеяться, что почти складываюсь пополам и притягиваю вдвое больше внимания окружающих. А Эл почему-то доволен. Не пойму, считает ли он мой смех за одобрение или его улыбка настолько сильно растянулась, что ее уже сложно вернуть в нормальное состояние.
– Конечно, нет, господи! – сквозь смех произношу я. – Что за бред!
Эл возвращается в стадию недоумения.
– Ну а что тогда?
Я вытираю выступившие на глазах от смеха слезы.
– Давай просто опустим тот факт, сколькими способами тебя можно обезвредить. Начиная от удара поленом по голове.
– И что, ты думаешь, у тебя получится? – недоверчиво спрашивает он.
– Я меньше и шустрее. И изворотливее.
– И полено поднимаешь?
– Подниму, не волнуйся.
– Хотелось бы посмотреть...
Дальше мы идем молча. Эл насуплено пинает встречные камни. Улицы затихли вместе с нами.
Я сижу в поликлиниках большую часть своей жизни. Все остальное время проводится в машине на пути к этим самым поликлиникам. Однако улицы я не люблю. Вообще. Могу променять еще часок своей жизни, проведенный под обследованиями, на то, чтобы не видеть этого зрелища. Каждый житель в городе, которого старшее поколение презрительно относит к «молодняку», всегда видел на улицах именно это. Обломки асфальта, кривые дороги, сломанные, будто пополам, здания и отсутствие живности где-либо. Даже кустик не вырастет у проезжей части. Они не собирались убирать следы произошедшего. Никто из малоимущих не растащил упавшие небоскребы на металлолом. Никому в голову не пришло нанять дешевую рабочую силу, чтобы построить больше школ, больниц, домов или даже церквей. Им это не нужно. А зачем. Все это – показуха. Демонстративный отказ от уборки. Для меня, для нас, для каждого жителя в городе. Смотрите, учитесь, внимайте, не повторяйте. Поменьше вопросов, побольше молчаливого благоговения. Хотите ответов – додумайте сами. Объезжайте нашу выставку, обходите и перелезайте. Не трогайте достояние. Не трогайте поучительные уличные скульптуры.
Мы проходим жилой квартал, автомобильное кладбище, громоздкую свалку. Крадемся на цыпочках мимо спящего в будке охранника. Краем глаза я замечаю торчащую рукоятку пистолета. И стараюсь тут же отвести взгляд.
Эл молча перекидывает через колючую проволоку полотенце. Зачем ему таскать с собой полотенце, лучше не спрашивать. Беспокойно озираемся на охранника. Тот храпит. Погнутый сетчатый забор бьется и шатается под нашими ногами. Спрыгиваем с другой стороны, Эл стягивает свое полотенце. Бережно сворачивает его и прячет в карман толстовки.
Я отодвигаю кусок бетона ногой. Теперь дорога в лес открыта.
– Не боишься испачкать? – спрашивает Эл, кивая на мои белоснежные кеды.
– Нет. Сколько еще у тебя таких вопросов, начинающихся со слов «не боишься ли»?
Он пожимает плечами. До меня доходит, что последняя фраза прозвучала, как придирка, а не колкость. Зябко вжимаю голову в плечи.
Здесь цивилизация кончается. Как и видимые следы разрухи. Хотелось бы сказать, что лесные жители чуточку умнее, а посему растащили или закопали обломки, но, если вдуматься, то все это звучит еще бредовее, чем вылезшие из-под земли дети-мутанты.
Наш лес напоминает плешивую уличную кошку. На редко расставленных деревьях мелькают болезненно скрученные усохшие листья. Не жуткое зрелище, скорее удручающее. Но я все равно уверена, что найдется пара-тройка родителей, которые расскажут своим детишкам классические страшные истории о лесе. Может, даже приемным детишкам. Грустно усмехаюсь. Эл не обращает внимания. А я ведь и не прочь поверить ему. Что-то внутри меня откликнулось на этот ужасающе смешной зов приключений. Вполне возможно, что прямо сейчас среди этих полумертвых растений и мусора мы обнаружим нечто, которое перевернет весь мир.
Еще раз усмехаюсь. Такое ощущение, что этой мыслью я только что смяла остаток рассудка в кулак и бросила его далеко-далеко. Куда-то, где дети появляются из-под земли, а их родители не убирают обломки с улиц и не меняют дороги, потому что следуют правилам своего заговора.
– Что именно ты хочешь мне показать? – интересуюсь я, когда мы мнем ботинками листву и пластиковые пакеты, продвигаясь по дороге.
– Тише, – шепотом отзывается Эл, пропуская мой вопрос мимо ушей.
– Ты собираешься лицезреть чье-то появление на свет? Боюсь, что ты можешь не попасть в промежуток времени, – не понижая тембра, продолжаю я.
– Да можешь ты потише?! – в голос срывается он. Я ошеломленно замолкаю на мгновение. Лишь на мгновение.
– Ох, так мы еще и можем спугнуть этих детишек? Блин, как удобно! – говорю я. Но все-таки шепотом. Лучше играть по правилам. Чтобы у теоретиков потом не возникло лазеек в оправданиях.
– Любое живое существо способно испугаться шума, – с видом знатока заявляет Эл.
– Гениально! Сам придумал? А что ты думаешь насчет глухих существ? Ну, знаешь, змеи? Слыхал о таких?
Он смущается.
– Почти любое живое существо.
Деревья начинают смыкаться, наползать друг на друга и принимать причудливые очертания. Чем глубже ты продвигаешься, тем больше раздвоенных стволов. Некоторые из них так изгибаются, что мне слабо верится в непричастность человеческой руки. Эти деревья прекрасны для лазанья. Однако, когда смотришь достаточно долго, кажется, будто они ненадежные. Дело не в том, что стволы хрупкие или мало веток. Нет. Просто возникает стойкое ощущение, что в любой момент дерево может извиться и скинуть тебя. Да так, что сначала ты не заметишь движения, а потом весь мир кувыркнется и твоя шея издаст финальный хруст. Последний в жизни хруст. А все, что ты увидишь на прощанье, – лишь неподвижные деревья, шуршащие уродливыми листьями.
Деревья живые. Но эти деревья живые немного в другом смысле. После одного беглого взгляда на них становится очевидным, что по ночам скрюченные ветки и стволы медленно передвигаются, создавая ловушки для потерявшихся в лесу.
По небу проплывают темно-серые облака. Вернее, не облака, а облако – огромное и сплошное, нескончаемое, меняющее свою форму и плывущее куда-то вперед. Здесь редко кто видит облака. Только такие огромные недоразумения. Мои родители рассказывали о звездах в безоблачные ночи, однако увидеть подобное можно лишь в старых фильмах, завалявшихся кое-где.
– Уже близко, – прерывает мои мысли внезапно посерьезневший Эл. Он, пафосно приосанившись, смотрит по сторонам и зачем-то щупает деревья.
– Ну и с какой целью ты оставляешь свои отпечатки на коре? – в полтона спрашиваю я. – Или ты здесь настолько частый гость, что можешь отличить одно дерево от другого на ощупь?
Эл недовольно отдергивает руку и не отвечает. Меня догрызает совесть. Она тоненьким голоском сообщает, что Эл был довольно веселым, а мои слова его расстроили. В ответ совести басит самолюбие. И оно явственно заявляет, что Эл довел себя сам, ведь он знал, на что и с кем собирается идти. И, знаете. Тоненькие голоса обычно теряются на фоне баса.
Вдруг Эл резко тормозит. Так, что я чуть не влетаю в его плечо. И, почти высказав свое мнение на этот счет, я вдруг замираю. Эл ухмыляется. Он кивком показывает на кусты. Вернее, на то, что находится среди кустов. В попытках снова открыть рот, я понимаю, что дар речи исчез надолго. Поэтому мы молча стоим, глядя на маленькие мелькающие пятна телесного цвета.
Их там много. Десять или пятнадцать штук. Или, лучше сказать, человек. Среди кустов и деревьев, под косыми лучами заката и пылинками бегают маленькие человечки. Их носы какие-то гротескно острые, а руки тоненькие и длинные. Человечки носятся по поляне, сталкиваясь и постоянно падая. Они задевают деревья, царапаются о кусты и бегут в другую сторону. Падают, поднимаются и поднимают друг друга. Сначала мне показалось, что на них нечто наподобие бежевых комбинезонов, но потом до меня, наконец, доходит. Я хватаю Эла за рукав и рывком разворачиваю к себе. Хотя он и так смотрел на меня, не отрывая взгляда, наслаждаясь моментом «ты был прав» в полной мере.
– Они ведь абсолютно голые! – почти кричу на него я. Скорее потрясенно, чем в ужасе и негодовании.
– Ну и где ты видела полностью одетых новорожденных?
– Я вообще не видела новорожденных!
Эл пожимает плечами. «Не моя вина».
– И там ведь другое, – продолжаю я. Язык путается, а слова застывают в твердом комке недоумения. – Там женщины, отцы... Ну... родные. Что это за хрень?!
Эл снова пожимает плечами. И я вижу, как он чертовски рад тому, что смог привести меня в такое же недоумение, в котором, вероятно, пребывал и сам в момент, когда догадался. Но я же не могу до конца верить ему? Само собой, было бы странно. Может быть, это массовая галлюцинация, постановочный трюк или что-то еще. Однако меня смутил сам факт. Бегающие неуклюжие люди. Ростом ниже метра.
– Хорошо, – пальцы массируют виски, хотя с удовольствием бы теребили ткань куртки вместо этого. – Давай с самого начала. Ты нашел этих бегающих человечков, решил, что они новорожденные. И что мы все точно так же появились. Наши родители якобы усыновили всех нас, когда нашли в лесу?
Эл еще раз оглядывает полянку. С его лица сползла кривая ухмылка, и оно приобрело задумчивый вид. Брови чуть заметно приподняты, а взгляд даже мельком не останавливается на мне. Это раздражает. Признаться, меня все сейчас раздражает. Глупые маленькие люди, колючий ветер. Даже дурацкое заходящее солнце, которое все еще освещает какую-то часть леса. Я нервно отстукиваю ритм подошвой. Но Эл вдруг начинает говорить:
– Ну, было бы здорово, если бы я сам все это придумал. Но я нашел кое-что неподалеку.
Он протягивает мне согнутый вчетверо листок. Желтоватый, но вполне неплохо сохранившийся. Я разворачиваю. Аккуратно, как будто бумага имеет особенность рассыпаться прямо в руках. Это вырванная страница какого-то блокнота, заполненная зарисовками человечков среди кривых деревьев и неразборчивым почерком. Но язык вполне понятен. Я знаю его, у нас в школе есть дополнительное занятие по старым языкам.
Текст мне знаком. Или даже не текст, который написан в чересчур официальном стиле, полном сокращений и длинных непонятных слов. Я не могу разобрать содержание, но бумага знакомая. Знакомый почерк, чернила и мутные отпечатки на страницах. Внезапно во мне просыпается что-то настолько старое и забытое, что внешний мир на мгновение меркнет. Исчезает Эл, медленно растворяясь в тумане, поляна, люди, холодный ветер, солнце. Остается только туман. Он идет из-под ног и заполняет все пространство, пока я не начинаю задыхаться. Я помню страницу. Я помню даже автора...
– Ты в порядке? – врывается обеспокоенный голос.
– Ты только что перевернул чужой мир вверх дном, предъявив смутные, но доказательства. Как думаешь, этот человек в порядке?
На его лице проскальзывает тень улыбки.
– Точно, я и забыл, кто ты.
Я снова смотрю в кусты. Человечки пытаются спрятаться. Но у них ничего не выходит.
– А веснушки по наследству могут и не передаваться. Это я так, чтобы ты и моего брата с ума не сводил.
Длинная, странная дорога домой. Вдаль убегает шоссе. Мимо, пошатываясь и пыхтя, проезжает мой последний автобус. А сбоку от плеча проплывают развалины. Сегодня я собираюсь взглянуть на улицу. Настоящую – такую, какой она осталась после чего-то, что никто не хочет забыть, но так усердно скрывает. Почему? Может быть, из-за мутировавших голых существ в лесу. Это не дети, Эл ошибся. Это абсолютно другая форма жизни, которую я раньше никогда не встречала. Может быть, этим человекоподобным существам уже несколько десятков лет.
Существам.
Почему-то они пренебрегли одеждой. Почему-то они пренебрегли безопасностью.
– Почему-то ты задаешь тупые вопросы, когда можно было бы подумать о кое-чем более серьезном, – злобно шепчу я себе под нос.
Проходящий мимо человек недоуменно оборачивается, а я натянуто широко улыбаюсь ему. Знаю, что это смущает. Человек хмурится, накрывается капюшоном и скрывается в не освещенном фонарем участке.
Уличные развалины, задерживающие движение. Разваливающиеся от старости школьные книги. «Мы не говорим о таких вещах, Ева». «Вы должны понимать, что через пару лет эти события занесут в учебники! Но сейчас в этом нет никакого смысла». И огонь. Огонь в глазах молодых учителей, когда они говорят о том, что случилось. Вернее, не говорят. Они молчат. Но их молчание звучит. Да, звучит. Именно так можно это назвать. Как будто те, кому чуть-чуть за тридцать посвящены в какую-то Общую Взрослую Тайну, завязанную на обломках на улицах, приемных детях и голых человечках.
Я вздыхаю и засовываю руки в карманы. Там шуршит сложенная в четыре раза бумага. Знакомая мне бумага. Но никак не удается вспомнить, откуда. Такие тексты мы точно не проходили. Не могли проходить. Все это кажется таким давним. Забытым веками или тысячелетиями назад. Как будто письмо из другого промежутка времени. Как будто письмо...
Из другой жизни.
Мне нужно время. Чтобы связать человечков, вранье родителей, развалины и Эла. Мне нужно время, чтобы найти автора письма и разобраться со своими снами. Совсем немного времени на вещи, которые несколько важнее школы и домашних дел...
Я стою на фоне своего серого дома, задрав голову так, чтобы челка не лезла в глаза. Тяжелая кожаная сумка медленно покачивается на плече, шов скребет царапину под лямкой. Поворот ключа. Глухой удар двери. Милая, я дома.
Мой дом никак не пахнет. Здесь нет ничего, что обычно остается от людей в жилых помещениях. Краска уже давно ссохлась и потеряла свое значение. Дважды в неделю приходит уборщица, чтобы смахнуть пыль и выскрести углы. Однако этого вполне достаточно, чтобы место не пахло ничем. А я живу здесь всю свою жизнь.
Пальцы машинально цепляются за перила. В глухой тишине стучат мои шаги. Я медленно дохожу до своей комнаты и закрываю дверь. Включается свет. Многие не совсем понимают, что обычно следует делать в таких ситуациях. И я в их числе. Каждый раз. Некоторое время голова плохо варит, а тело просто стоит посреди комнаты. Потом я открываю шкаф, достаю рюкзак и начинаю сгребать все, что попадается под руку. Рубашки, майки, джинсы, белье, носки и толстовки. Рюкзак так ломится от кучи вещей, что можно слышать тихий недовольный треск. Поэтому все рубашки и джинсы отправляются обратно в шкаф. Мне хватит и одной пары брюк. Упаковав все как следует, я иду потрошить ванную. Забираю зубную щетку, запасную пасту и открываю ящичек аптечки. Вытаскиваю пузырек со спиртом, выхожу и выключаю свет. Однако через некоторое время снова возвращаюсь и забираю всю аптечку целиком. Рюкзак трещит. А я не знаю, нужно ли мне все, что я взяла и понадобится ли что-то еще.
Наконец, медленно опускаюсь на кровать. И вспоминаю кое-что. Приходится опять подняться. Нижний ящик шкафа резко выдвигается. Здесь старая одежда. Я не видела ее всего лет пять, однако пять лет для ребенка – это целая вечность. Руки медленно начинают перебирать футболки, поднимая тучи пыли и подзабытых воспоминаний. В ящике в основном покоится одежда брата, которая ему мала. Я вытаскиваю почти все содержимое, когда-то принадлежавшее ему. Оно пестрой горой ложится на кровать рядом с набитым до отказа рюкзаком. Придется нести в руках.
Достаю из стола лист бумаги и пару минут пишу, стараясь хоть немного улучшить свой почерк. В результате записка все равно получилась сумбурной, с зачеркнутыми словами и исправленными поверх буквами.
Теперь стоит придумать пути отхода. Мое внимание привлекает окно. Вот только сложно бесстрашно вылезать из окна, если раньше ты дважды сваливался...
Пока я раздумываю, в коридоре второго этажа резко загорается свет. Меня передергивает. Я даже не услышала, как повернулся ключ в замке. Видимо, побег отменяется, и меня ожидает длительная ругань с каким-нибудь ужасным выговором. Я закрываю глаза.
Стук в дверь.
– Ага.
Дверь медленно открывается. Это папа. Никто в нашей семье так не открывает двери, кроме него. У этого человека особый стиль. Вернее, не стиль, а свои странности. Держалки для дверей просто созданы, чтобы двери можно было неосторожно открывать. Этот человек проектировал свой чертов дом с держалками для дверей. Но он все равно медленно открывает дверь. Медленно и с осторожностью.
Я поднимаю веки. На пороге действительно он. В светло-голубой рубашке, заправленной в брюки, с портфелем в руке и с невозмутимым выбритым лицом.
Изучающий взгляд скользит по кровати, собранным вещам и записке на столе. Секунды медленно капают. Я жду, пока папа изучит мою комнату и перейдет к выговору. А он медлит. Постукивает чемоданчиком по бедру, чешет затылок. Но не говорит.
– Бунтуешь? – наконец совершенно спокойно и без иронии уточняет папа, кивая на мою кровать.
Я пожимаю плечами.
– А похоже?
На его лице расплывается улыбка.
– Я слышал, что некоторые подростки так делают несколько раз. Но не слышал, что мне нужно делать в подобных ситуациях.
– Ага, надеялся, что мой переходный возраст заканчивается отказом есть фасоль?
Он вздыхает. Но без какой-то тяжести, просто с грустью.
– Надеялся, что мои ребята не захотят удирать из дому постоянно. Наверное, это глупо, но я не думал, что нормальные дети так делают...
Внезапно он понимает, что́ только что сказал. И поспешно поправляется:
– Я не имею в виду, что ты ненормальный ребенок или вроде того...
– Все в порядке, пап, – прерываю его я. – Я ненормальный ребенок, а ты ненормальный родитель. Считай, что мы квиты.
Он снова улыбается. И мы проводим некоторое время молча, глядя в пол.
– Что-то случилось? – снова спрашивает он.
– Не-а. Не то чтобы грандиозное.
Звучит как вранье...
Это и есть вранье.
– Тебе просто нужно время подумать и отдохнуть?
– Ага.
– Ты будешь в порядке?
Теперь улыбаюсь я.
– У меня есть аптечка, одежда и зубная щетка. Но я могу взять немного денег, если ты волнуешься.
Он кивает, но смотрит все равно в пол, а не на меня. Как будто ему неловко.
– Когда ты вернешься?
– Не знаю точно. Но не думаю, что это затянется.
Мы снова молчим. Кое-что странное есть в этой ситуации. Любой родитель вряд ли бы просто так отпустил своего ребенка в очередной побег из дома. Тем более, мой отец. Который и после первого раза ясно дал понять, что такое не должно повторяться. Никогда. После моего возвращения он не кричал и не рыдал, как мать. Просто зашел в комнату, поставил стул ровно в центре. Молча сидел напротив испуганной меня минут десять. А потом спокойно попросил больше такого не делать. И вышел. Мы помним тот вечер оба, помним отчетливо и в подробностях. Но сейчас ведем себя так, как будто подобное для нас нормально. Как будто он каждый вечер отпускает меня побродить с рюкзаком.
Что-то изменилось. В воздухе пахнет переменами.
– У тебя есть еда? – интересуется папа.
– Я хотела что-нибудь купить, а так – нет.
Вместо того, чтобы что-то ответить, он поднимает портфель и роется в нем, пока не извлекает контейнер со своим обедом. Я встаю и забираю еду. Рюкзак уже действительно трещит, но не упаковать контейнер будет высшей степенью неуважения к человеку, который, являясь при этом твоим родителем, отпускает тебя в «поход».
– Спасибо. Я, наверное, уже пойду.
Папа кивает. Но теперь смотрит на меня. Словно пытаясь ухватиться за последние детали. Перед тем, как я растворюсь.
Когда я уже спускаюсь по лестнице, он снова меня одергивает:
– Эй, Ева!
– Да?
– Не подумай, что я отпускаю тебя, потому что не люблю.
– Классная отмазка, пап!
– Но ты ведь так не думаешь?
– Нет, не думаю. И ты меня не видел!
– Договорились. Удачного пути!
– Удачи усмирить маму!
Он рассмеялся. И я пропала. Растворилась. Вряд ли навсегда, но уж точно надолго.
В ночное время лес непрогляден в сравнении с яркими огнями города. Я останавливаюсь напротив уже знакомой поляны. Надеюсь, они еще здесь. Дрожащие от холода руки раскрывают кусты. Да, так и есть. Никуда они не делись. Я выхожу на поляну.
– Эй, мелкие!
На меня оборачивается пара десятков испуганных глаз.
В одного из их обладателей прилетает сверток старой одежды. Человечек неуклюже цепляется за вещи руками.
– Прикройте свои голые зады.