Будни рассказчиков
Когда уже темно, и Лейтль никак не может уснуть, оно слышит тихое бормотание и позвякивание струн. В окно тускло светят звезды. Их мало из-за облаков, так что приходится всматриваться. Лейтль садится на кровати. Ноги покачиваются. Сотч любезно принесла Шпац парочку своих раскладушек. Это, безусловно, намного лучше холодного пола и одеяла. Однако где раньше спало Шпац, если у него даже кровати в собственном доме нет?
Взгляд касается окна. Снаружи стекло рассекает ломаная линия. Это царапина, которую создал Дух Мертвого Праздника своей нетерпеливостью. Лейтль вспоминает, что Дух скоро должен объявиться. От этой мысли по спине змейкой проползает холодок.
Голос, который все это время звучал фоном, внезапно замолкает, оставляя звенящие струны гудеть в одиночестве. Мелодию сложно расслышать, как будто она доносится из-за сотни запертых дверей. Однако поймать пару нот у Лейтль все же выходит. Разум окончательно пробуждается от недавнего сна. Лейтль поднимается с кровати. Соседняя раскладушка Шпац уже пустует. На этот раз скомканное одеяло мирно покоится на своем месте.
Все шатуны вместе с Ненавистью заняли комнатку на втором этаже, когда общая масса существ разошлась по своим домам. Тяжелые рюкзаки решено было оставить на первом этаже после нескольких неудачных попыток подъема. Вместе с шатунами остался и недовольный измотанный Верьем, у которого, как оказалось, не было собственного дома. В глазах Лейтль это добавило Верьему пару очков «красивого одинокого образа». Шпац же высказало свое недовольство по поводу того, что «собирает всех бездомных мира». Однако Верьем все же остался на ночь. Ведь, опять же, по мнению Шпац, являлся «не только несовершеннолетним, но милым и вежливым алкоголиком».
Лейтль медленно начало подниматься по ступенькам. Судя по звукам, как струны, так и их обладатель находились наверху. Видимо, там же были Шпац и Верьем.
Все повторяется. Первый день в доме всплывает в памяти, а подъемы по лестнице накладываются друг на друга. Рука сама тянется к перилам, чтобы бережно провести по ним. Дом потихоньку начинает становиться знакомым. Скрипучая ступенька в середине лестницы или заедающая ручка двери. Липкое пятно в комнате на втором этаже. Большая поляна перед раскладушкой. Все это за пару дней запомнилось Лейтль. Оно знает, где царапина на стекле, где не открывается шкаф, в каком месте не стоит двигать стулья. Да, Лейтль здесь больше не чужое. Сам дом запоминает его. Остаются лишь существа, для которых невозможно перестать быть чужим за пару дней.
Звон струн прерывается. По дому раскатывается мягкая ночная тишина, тишиной толком не являющаяся. Звуковой маяк в виде мелодии погас, создав новый простор для животных и насекомых за окном. Пахнет сыростью и росой. В окно стучится новое деревце. И стук этот действительно сильно отличается от скрипа Духа Мертвого Праздника. Лейтль усмехается половинкой рта и преодолевает лестницу, осторожно перешагнув скрипучую ступеньку.
Второй этаж повергнут во мрак почти целиком. Из темноты вырывается тонкая полоска света, разделяющая пол и тяжелую дверь. Струны, будто выжидавшие все это время, вновь начинают звенеть. И тишина (тишиной, разумеется, не являвшаяся) заполняется новой мелодией.
Лейтль ступает трепетно, боясь спугнуть то нечто, которое вызвало темноту и тихое тление звуков. Это нечто нельзя представить полностью. Однако оно грузное, мохнатое и цвета ночного неба.
Дверь – это ворота. Полоска света – приглашение. Приглашение в какую-то тайну, которой обладают все здешние существа. Приглашение, которое пускает тебя в общий ход событий и увлекает в новую историю. В первую историю, толком не успевшую начаться. Потому что они ждут тебя. Ты – ключ, отмычка и начало. Своеобразный толчок. Так, стоит тебе войти, история начнется. Твоя собственная история.
Острое ухо прижимается к стене рядом с дверью. Лейтль прислушивается, но прислушивается не к происходящему в комнате. Оно старается услышать себя. Что-то родное, что-то внутри, что подтолкнет к решению. Но волшебство мгновения прерывается. Внезапно из темноты выплывает бледное лицо под растрепанными волосами. Лейтль слабо улыбается в знак приветствия. Шпац улыбается в ответ, а темноволосую голову посещает мысль о том, что чужая улыбка выглядит намного лучше со стороны.
– Ты чего здесь?
– Послушать, – кивает Шпац на дверь. И на удивление больше ничего не говорит.
– Сегодня ты немногословно? – тихонько спрашивает Лейтль после небольшой паузы.
Лохматая голова отрицательно мотает волосами. Затем палец бледной руки приставляется к губам. Шпац приоткрывает дверь, проливая тусклый свет лампы в коридор. В очередной раз мелодия замолкает. Сейчас действительно выжидающе. Золотистые волосы скрываются в дверном проеме. Постепенно исчезает и подобие туники вместе с сандалиями. Лейтль остается одно. И, отбросив свои колебания, следует за Шпац внутрь.
Тусклый свет после темноты сразу бросается в глаза. Комната все такая же неприбранная, как была во время прихода Духа Мертвого Праздника. Домик из табуреток и одеял стоит нетронутым, хоть и немного помятым. Шпац определенно не стало разбирать его в тот день.
Основную же часть комнаты занимают шатуны. Они лежат и сидят, комкая в лапках свои одеяла. Некоторые опрокидывают предметы и виновато оглядываются по сторонам. Некоторые недовольно бурчат. Однако почти все взгляды намертво прикованы к Ненависти, сидящей у окна и играющей на гитаре. Ну, как играющей. Она лишь немного дергает струны, зажимая отдельные ноты. Ненависть не поет. Ее голос звучит отдельно от музыки. И Шпац знаком этот тон.
– Она рассказывает истории, – тихо шелестит оно на ухо Лейтль, стараясь не нарушать таинственную тишину.
Ненависть снова прерывает мелодию. Ее руки складываются поверх гитары, и она опирается подбородком о кисти, глядя на прибывших из темноты коридора.
– Будете слушать?
– Разумеется, – мгновенно отвечает Шпац. – Где сидеть? О чем речь?
Ненависть смеется.
– Обожаю тебя! Рядом с Великим-И-Ужасным есть место.
Она кивает в угол комнаты, где под одеялом сидит недовольный Верьем со скрещенными на груди руками и чашкой. На этот раз, определенно чая.
– Какой палкой ты его загоняла? – недоверчиво уточняет Шпац.
– Пришел сам. Может быть, придумывает гениальные ответы на мои нападки.
Ненависть подмигивает Верьему. Тот натянуто улыбается.
Звон струн продолжает звучать. Вхолостую, без слов. Рядом с Верьемом плюхается Шпац и осторожно опускается Лейтль.
– Сменил алкоголь на чай? – шепотом интересуется Шпац.
– И гнев на милость, – сдержано отвечает рыжий.
– Понятненько, понятненько, – Шпац оглядывается по сторонам с явным желанием спросить кое-что еще, но без особого повода. Наконец, не найдя ничего подходящего, оно все-таки интересуется:
– Кстати, сколько тебе снежных циклов? Ну, или лунных, если ты все еще считаешь в них. Нет, я-то в принципе ничего не имею против. Травись, чем хочешь. Мне просто интересно. Спать не смогу, пока не узнаю.
Верьем делает шумный глоток из стакана.
– Семнадцать. Снежных.
– Ой! – искренне восклицает Шпац. – Прости, я правда думало, что ты намного моложе. Просто эта твоя внешность совершенно сбивает с толку. Я не говорю, что ты сейчас стар и все такое. Но ты реально очень молодо выглядишь для своих циклов и...
Поток слов внезапно смолкает, когда Верьем со вздохом поворачивается ухом и указывает на него пальцем. Ухо – обыкновенное, не вытянутое как у Шпац и Лейтль, но с заостренным кончиком. После этого жеста Шпац моментально замолкает и устремляет взгляд в пол. Верьем снова отпивает из чашки.
– Что случилось? – тихонько спрашивает Лейтль. И, увидев недовольный взгляд Шпац, добавляет:
– Это очень важный вопрос.
– Меня только что унизили, объяснив банальность, как ребенку, на пальцах, – Шпац осекается. – Ну, на ушах.
– Какая еще банальность?
– Разные виды, дружок. Мы разных видов. В то время, как мы с тобой появляемся на свет уже способными говорить и мыслить, такие, как он, рождаются абсолютно беспомощными, кричащими и розовыми... – оно внимательно оглядывает Лейтль. – Хотя, впрочем, последнее не их исключительная особенность.
Лейтль медленно начинает краснеть.
– Одним словом, мне настолько вежливо объяснили мою неправоту, что лучше бы надо мной посмеялись тысячи таких существ, как он. Потрясающий тип. Если, конечно, мое уничтожение и было его идеей.
– И ты можешь понять различность видов по ушам? – сомневается Лейтль.
– Да я... Ч-что?! Я могу определить вид по любым признакам! Ты еще и сомневаешься во мне?! Я – первое существо, которого ты видело в своей жизни! Просто посмотри, насколько длинный наш вежливый приятель и насколько мелкое я! Разве не очевидна разница между нами?!
– Ладно, ладно. Не кипятись. Ты, безусловно, самое мудрое существо из всех, кого я пока знаю.
– То-то же, – хмуро отвечает Шпац. И бурчит что-то про новорожденных.
Ненависть задумчиво подергивает струну.
– Идеи? Предложения?
Золотистый ворох волос внезапно оживляется.
– Расскажешь что-нибудь классическое? Ну, знаешь. Которое принято рассказывать.
На секунду повисает задумчивая тишина. Однако тут же прерывается недовольным гулом шатунов. Некоторые даже переходят на крик.
– Да ладно вам! Вы же слышали подобное и сами!
– Мы живем со сказочником. Как думаете, слышали ли мы классику сотню раз?
Шпац виновато улыбается.
Шатуны смолкают, когда Ненависть берет какой-то аккорд и медленно проводит рукой по струнам. И снова молчание расползается по комнате, вылизывая стены и просачиваясь на улицу, где тут же растворяется.
– В конце концов, вы слушали самые разные истории миллионы раз, – вдруг доносится из угла Верьема. – Даже редкие сказки вы знаете наизусть. Имейте уважение к тому, чей это дом, в котором вы, между прочим, сейчас находитесь.
– Да! – воодушевленно восклицает Шпац. – Это же мой дом!
Ненависть усмехается.
– Что ж, мои поздравления! Тебе предоставлена честь выбрать историю. По причинам того, что это, разумеется, твой дом.
– Я передаю эту возможность Верьему! – торжественно заявляет Шпац.
Вопреки ожиданиям, никто не удивляется. Шатуны вздыхают. Ненависть жмет плечами, а Лейтль просто устраивается поудобнее. Все выжидают, глядя на Верьема, который пьет свой чай.
– Расскажи про маскаттов, – тихонько просит он и отставляет чашку. – Я действительно никогда в жизни не слышал истории про них.
Когда-то давно в лесу жил один ученый. Он очень долго работал над кое-каким проектом. И вот, на второе воскресенье десятого лунного цикла ему удалось получить настоящую удачу. Материальную. Такую, что годится не только для продажи, но и сможет помочь самым неудачливым существам на свете. Но ученый не хотел верить в свой успех. Он сомневался, потому что с самого детства был не до конца уверен в себе. Ученый начал проводить эксперименты со своей удачей, чтобы окончательно убедиться в том, что это действительно то, что он хотел получить. Однако каждый раз, как ученому везло, он ссылался на совпадения, даже не представляя, что совпадения и есть эта удача. Его вера начала угасать. А вместе с ней износилась удача. И вот, настал день, когда ученый решил провести последний эксперимент, убеждая себя в том, что если получится на этот раз, то все точно работает так, как должно. Он решил создать уникальную жизненную форму. Вырастить ее в своей лесной лаборатории и приспособить к самому лесу. Первое существо получилось просто блестящим. Аккуратным, маленьким и проворным. Таким, каким и было задумано. Однако ученому этого мало. Второе существо вышло еще лучше. Ко всему прочему, оно обладало изящным и мощным хвостом. Ученому снова не хватало доказательств. Он продолжил создавать все новых и новых существ, пока удача полностью не закончилась, навсегда сохранившись в этих маленьких зверьках. Ночью удачливые существа покинули своего опечаленного создателя. Они ушли в среду обитания, для которой были созданы. Лес сомкнулся за их лапками и хвостами. А ученый навсегда забросил свой проект и занялся другими делами. Говорят, что удача сделала существ бессмертными. Так что, возможно, они до сих пор бродят где-нибудь в лесу. Но выходят зверьки только ночью, чтобы никто не позарился на чужую удачу.
Ненависть замолкает, доигрывая свою мелодию. Комната наполнена недовольными зевками шатунов, которые мельком поглядывают на Верьема. Он делает вид, что никого и ничего не замечает: взгляд устремлен в пол, а руки лежат неподвижно.
– Ты неправильно держишь гитару, – наконец изрекает Верьем.
– Ой, да ладно! Я рассказала Вашему Величеству историю по заданной теме, неужели нельзя спокойно пить свой чай и слушать?
– Есть специальные гитары для левшей, – игнорируя вопрос, продолжает он. – Тебе не нужно переворачивать для этого гитару и проводить рукой вверх.
– Ох, верно. Ведь я, скорее всего, понятия не имею о гитарах для левшей, и меня не окружают такие же умники, как ты. Знаешь, действительно полезный совет, пойду-ка прикуплю парочку леворуких гитар прямо в лесу!
– А вы случайно не знакомы? – осторожно спрашивает Лейтль, вспоминая слова Шпац.
– Нет! – хором отвечают Ненависть и Верьем.
Возле лампы кружат ночные бабочки. Свечение делает крошечные пылинки видимыми, а в соседней капле росы отражается маленький огонек. Гитара дребезжит струнами под слабым ветром. По стене проползает небольшой паук. Ненависть пристально смотрит в глаза Верьему, который изо всех сил старается сохранять сдержанность. Лейтль поджимает под себя ноги и молча наблюдает за повисшим напряжением. На губах Шпац образуется подленькая ухмылка. Одеяла шатунов копошатся и спадают со спин настороженно приподнявшихся существ. Красноватая от холода рука проводит по рыжим волосам.
– Как выглядят маскатты? – повисает в тишине вопрос Верьема.
– Зачем тебе это? – интересуется Шпац. – Если ты собираешься пойти на поиски концентрированной удачи в виде существ, у меня для тебя плохие новости.
– А правда, как они выглядят? – подключается Лейтль.
– Ну, у одного из них есть хвост... – задумчиво доносится из общей массы шатунов.
– Если честно, я не знаю, – говорит Ненависть. – Неужели они были бы настолько загадочными, если бы кто-то знал, как выглядят маскатты? К тому же, их невозможно поймать. Так что, вполне очевидно, что никто их не видел.
Шатуны удовлетворенно кивают. Шпац хмыкает.
– Разве сказочник не должен отлично знать героев собственной сказки? – встревает Верьем.
– Послушай, милый. Когда-то давным-давно... – Ненависть запнулась, глядя на навостривших уши шатунов. – Перестаньте слушать на минуточку.
С протестующим бурчанием, но уши все же закрываются маленькими лапками.
– Так вот, когда-то давным-давно некий человек сочинил эту историю, не указав никакой внешности. Потом история передавалась от одного к другому, пока не дошла до меня. Ты всерьез думаешь, что я просто обязана знать, как выглядят второстепенные герои моей истории?
Не давая возможности ответить, Шпац наигранно ахает.
– Ты что, не веришь в маскаттов?! Кого я только приютило! Ты настоящий монстр, подруга.
Ненависть хихикает.
– Зачем рассказывать историю, которую не до конца знаешь? – все же отвечает Верьем.
– Затем, что это и есть законченная история. Я не должна отвечать на ваши вопросы. Это цельный продукт. Если бы ты вычитал эту историю в своей дурацкой книжке, от которой ты не отрываешься, у тебя бы не возникло вопросов. Потому что ты бы не смог их задать. А ответы придумал бы сам.
– Ну и замечательно, – цедит рыжий.
– Замечательно!
На улице затрещали сверчки. Шатуны все еще прижимают лапы к ушам и оглядываются, стараясь получить как можно больше информации. Шуршание листьев за открытым окном. Ветер, медленно разгоняющий облака. Лейтль думает, как прекрасно находиться ночью на улице. С крыши что-то звонко капает. Но недавно шумный дом снова замолк.
Верьем встает. Огромные шаги пересекают комнату, заканчиваясь прямо возле серебристых струн. Ненависти протягивается ладонь.
– Спасибо за историю.
Некоторое время девушка молча смотрит на Верьема. Тот не двигается.
Наконец, бледная рука, покрытая мелкими царапинами, сцепляется с предоставленной ладонью в рукопожатие. Зрительный контакт не прерывается.
– Пожалуйста. Приходи еще. – отрывисто произносит Ненависть.
– Был очень рад послушать.
– Взаимно. Была очень рада послушать твои придирки.
Некоторое время они стоят молча, сцепившись руками и пронзая друг друга взглядами. Из угла доносится шумный вздох Шпац.
– Может, вы уже попрощаетесь? Раз не будет насыщенной битвы, зачем вы это делаете?
Верьем любезно растягивает губы в улыбке. Ненависть копирует это выражение лица. Легкие шаги о половицы. Жужжание встревоженных жуков. Тихий хлопок осторожно прикрытой двери. Выдох Ненависти. Верьем прошел по лестнице, спустился, тихонько притворил за собой дверь и скрылся в повергнутом в ночь мире, унося с собой свежую почву для размышлений. В его городе никто не верил в маскаттов. А здесь это настолько редкое мнение, что только Ненависть может позволить себе такую роскошь. Это место нравится Верьему. Оно немного другое.
Когда в комнате остается только послевкусие разногласий, шатуны разжимают уши.
– А вы ходите по краю с этим господином, – заявляет Шпац.
Ненависть удрученно кивает.
– По краю чего? – интересуется Лейтль.
– По краю драки. Великой кровопролитной битвы, в ходе которой ломаются гитары для правшей и рвутся в клочья странноватые книги.
– А как выглядел ученый? – спрашивает кто-то из шатунов.
Ненависть улыбается и гладит шатуна по голове.
– Ученый был кудряв. Очень кудряв.