Синие кеды в Мертвом Лесу
Какова вероятность того,
Что прямо сейчас, пока идешь ты домой,
Из-под твоих ног не разбегаются демоны?
Ты идешь в темноте, наощупь, без взгляда.
Ты идешь босиком, а они пробегают рядом.
Какова вероятность того, что с каждым шагом
Не наступишь на одного?
Дом пустеет. Как будто затихает и моментально из «Дома» превращается в простую каменную постройку. Может быть, даже заброшенную уже несколько снежных циклов. Никто не хлопает ящиками, не стучит дверьми и не бегает по полу с восторженными визгами. Это неудивительно, потому что шатуны все еще спят, а бабочки и ушастики ведут свою жизнедеятельность бесшумно. Дух Мертвого Праздника почему-то решил прийти раньше названного времени. Наверное, именно поэтому Шпац так его обманывало, назначая дату на целых два дня позже. Но раз теперь погрома от гнева этого существа не ожидается, дом (вернее, то, что от него осталось) погрузился в туманную дрему.
Лейтль молча сидит за столом на первом этаже. У него нет своей комнаты, потому что оно здесь все еще чужое. Два голых локтя стоят на столе. Рубашка накрывает высокую спинку стула, а сквозь синюю ткань в клетку торчат резные зубцы. Перед упавшей на руки лохматой головой стоит чашка. Оттуда пахнет кофе.
– Паршиво выглядишь.
Это Ненависть. Она всегда встает раньше своих подопечных. Если спит вообще. Лейтль самостоятельно сделало такой вывод. Эта девушка уже где-то два часа ходит по дому с видом, как будто каждый день встает в такую рань.
– Спасибо, – отвечает Лейтль. – Ты тоже.
Ненависть приобретает задумчивый вид и садится на стул напротив. Руки в тускло-белой застиранной ткани складываются на столе.
– Но я-то всегда паршиво выгляжу, а ты только сегодня.
Лейтль усмехается. Его взгляд изучает узорчик дерева столешницы, а пальцы зарыты в волосы.
– Непривычно тебя видеть вот так, – делится Ненависть. – Без рубашки.
Черные глаза пробегаются по запылившейся от недавней вылазки футболке.
– Ты и видела меня один день. Даже один вечер.
– Мне хватило.
Лейтль решает не отвечать. Ему в принципе сейчас все дается довольно сложно. Шпац так и не вышло из своей комнаты за два часа, а Лейтль так и не решилось подняться наверх просить прощения. Оно хотело. Но только где-то в глубине души было очевидно, что этот жест ни к чему не приведет. Ведь Лейтль точно ни о чем не сожалеет. А Шпац не глупое.
– Ну, так что? Когда вы уходите? – спрашивает Лейтль, подняв глаза на Ненависть. Руки все еще цепляются за волосы, держа затылок.
– Хочешь выгнать меня, да? – с улыбкой спрашивает девушка.
Лейтль сразу меняется в лице и еще некоторое время пожирает ее недобрым взглядом. Ненависть поднимает бровь. Существо яростно вздыхает.
– Может быть, и хочу, что с того?! Вы все такие вопросы задаете! Как будто нарочно пытаетесь мою вежливость выставить злобой!
Ненависть жмет плечами.
– Наверное, это привычка. Я вообще-то очень давно не слышала, чтобы кто-то так реагировал на то, что я говорю. Если не считать еще одного любителя этикета.
Две пары черных глаз пересекаются. Как два конца темного тоннеля. Такие же разные. Со смешливыми огоньками в одном конце и с усталым недовольством в другом. Этот конец тоннеля измотан. По нему слишком редко ходят чужие подошвы, и вот теперь одна такая пара прошлась. Это оказалось болезненнее, чем представлялось заскучавшему воображению.
Лейтль снова опускает взгляд в чашку. Кофе уже совсем остыл. Ненависть отворачивается к стене. По белой краске в трещинках деловито пробегает сороконожка.
– Сходи прогуляйся, – вдруг предлагает девушка. – Иногда побыть в одиночестве намного полезнее, чем побыть в компании.
– Тебе-то откуда знать.
Ненависть усмехается. Почему-то по-доброму.
– А ты думаешь, что они сразу научились говорить?
Плечи в белых рукавах футболки, будто в крылышках, медленно поднимаются и снова опадают. Взгляд вылизывает стенки чашки.
– А мне казалось, ты вспыльчивая, – бурчит Лейтль.
– Вспыльчивая, – соглашается Ненависть. – Если ты знаешь, куда давить. Новорожденным это неизвестно?
– Зачем мне на тебя давить?
– Ну не знаю, если ты хочешь кого-то обидеть, надо уметь находить, на что давить.
– А Верьем умеет?
– Верьем, дружок, – это уникальное существо. Я сама на себя давлю, когда этот придурок рядом.
Лейтль улыбается и хмыкает. Немного, но это все же подбодрило.
– А зачем?
– Ну не специально, конечно.
В ней было что-то такое. Что-то раздражающее, но при этом вызывающее какое-то другое чувство. Ощущение некой не своей жизни, которая куда интереснее и увлекает с первых секунд. Она как будто жила в собственной вселенной, состоящей из споров, колких фраз, давления, приключений и шатунских забот. Там были праворукие (почему-то неправильные) гитары, куча амулетов на шее и грубые ботинки. Серьги в ушах, легенды и странные способности. И вдруг Лейтль понимает, что весь этот мир не только Ненависти. Это мир всех вокруг. Это мир, куда ему удалось попасть. Здесь живет Шпац, Сотч, Дух Мертвого Праздника и все остальные, кого существу посчастливилось увидеть за свою короткую жизнь. Это мир, который затягивает своим многообразием, и который отчужден и избирателен. Он не принимает Лейтль. Не хочет заключить его в свой круговорот и свою рутину. Здесь ограниченное количество мест, и Лейтль никто не приглашал. Оно никак сюда не вписывается. И вписаться не сможет.
– Эй, ну ты чего? – мягким тоном произносит Ненависть, хотя в ее голосе ощущается испуг. Он щетинится колючими иглами. – Да не реви, все будет хорошо у вас со Шпац.
Она наклоняется через стол, отодвигает кружку в сторону и обнимает тонкие плечи под белой футболкой. Лейтль часто вздыхает и хочет вытереть глаза, но руки девушки сковали его собственные, поэтому оно лишь замирает, не в силах сказать, что слезы покатились по ошибке и уж точно не из-за этого неблагодарного существа.
Шершавая ткань толстовки прижимается к мокрой щеке. Лейтль всхлипывает и думает о том, что это как раз то, что ему сейчас нужно. Молчание и шершавая ткань толстовки у щеки. Но это не делает Ненависть чуткой. Это на нее не похоже. Любой другой бы поступил точно так же, и от этого существо злится на себя за то, что такая банальность оказалась ему полезной.
Так и протекают минуты. Медленно, капая маслянистыми шариками. Лейтль уже молчит, но все еще утыкается носом в складку под капюшоном. Щека лежит на плече возле него.
– Уже лучше? – спрашивает Ненависть и отстраняется, снова опускаясь на свой стул.
Ответа не следует. Рука вытирает щеку ладонью. Взгляд покрасневших глаз стыдливо прячется под мокрыми ресницами.
Слабое. Какое же ты слабое.
– Я просто думаю, – уже спокойным, но все еще дрожащим голосом начинает Лейтль. – что вы все как-то подходите друг другу. А я не очень. То, что, я думаю, будет правильным, все считают нелепым и странным.
– Ну, «все» – это ты погорячилось, – замечает Ненависть.
– И какие-то важные для меня вещи оказываются необсуждаемыми, потому что они либо сами собой разумеющиеся, либо бестактные, чтобы спрашивать... – оно поднимает глаза на второй этаж, но тут же возвращает их. – А некоторые из вас совершенно не воспринимают меня всерьез. Наверное, это моя самая нелюбимая жизнь. Если бы я запоминало жизни, она была бы такой.
Лейтль замолкает. Ненависть тоже опускает взгляд на стол, и они так и сидят друг напротив друга, уткнувшись носами в узоры на дереве. С разными мыслями, путающимися в разных головах, будто пчелиный рой. Наверное, так бы они и застыли. Неподвижно, изучая столешницу и немного покачивая волосами. Если бы не шатун.
Он заходит в комнату с осторожностью, оглядываясь по сторонам и цепляясь рукой за стену. Острый нос вертится, большие круглые глаза бегло сканируют помещение. На кудлатой голове нет привычной шапочки в полоску, и выглядит это неправильно.
– Чего хотел? – спрашивает Ненависть, оторвавшись от познания искусства природы по средствам стола.
– У нас там это... – робко говорит шатун, при этом не глядя на девушку, и продолжает осматривать комнату метр за метром. – Наши там все проснулись. Мне показалось, мы можем уже идти...
Изучив почти всю комнату, круглые глаза натыкаются на Лейтль. Оно пересекается взглядом с любопытными огоньками, отворачивается и только сильнее завешивается волосами, чтобы спрятать покрасневшее лицо. Шатуну все же удается поймать опухшие глаза в мокрых ресницах. Он, еле заметно приосанившись, расплывается в улыбке и поднимает острый нос. Однако когда круглые глаза встречаются уже со строгим взглядом Ненависти, самодовольные огоньки меркнут, а щуплое тельце сутуловато изгибается.
– Буду через пять минут, – обещает девушка.
Шатун удовлетворенно кивает и мигом исчезает, юркнув за стену.
– Пойдем прощаться с твоим соседом, – со вздохом говорит Ненависть и вылезает из-за стола. Лейтль послушно следует ее примеру, но спускается неохотно, цепляя пальцами ног перекладины стула. Рубашка так и остается висеть на спинке.
И они идут к лестнице. Она – уверенно подняв голову, как и всегда. Оно – понуро глядя в пол и вяло перебирая ногами.
Комната всплывает в памяти Лейтль незнакомым помещением. Как будто разум сам запретил ее запомнить и старается как можно быстрее избавиться от образов. Их скопилось немного. Всего лишь три. Первый уже запылился и был затуманен. То, что внутри хотело от него избавиться, постаралось на славу. В голове остались лишь запахи и обрывки изображений. Запах травы в комнате. Домик из табуреток, спутавшиеся золотые волосы и светло-зеленые глаза под волосами. Чашка, из которой подозрительно пахло, но Шпац уверяло, что это «самое дорогое». Темная лужица на полу. Ощущение чужого страха...
Рука волочилась по перилам. Непривычная прохлада обдувала локти. Но была даже приятной. Лейтль передвигалось уже быстрее. А Ненависть никуда не спешила, и стук ее ботинок о ступени отзывался гулкими ударами сердца.
Второй день сменил нависшие комья ваты на бурное веселье и суету. Словно сбросил будничный наряд. Жар и холод переплетались в бешеном танце под звуки чьих-то громких разговоров. Шуршание ткани, спины, теплые руки, напитки и огни. Белые волосы, кровавые пятна и внезапная тишина, будто обволакивающая всех. Она заключила дом в объятья точно так же, как существа заключили в них Ненависть. Шум шепота и крика, восторженных возгласов и недовольного бурчания. Искренней радости и зависти. И Верьем. Чужой. Растворяющийся во всех лицах и телах. Образ в толпе. Он был личным призраком для Лейтль на какое-то время. Тоже не похож на других. Но потом оказалось, что Верьем вписался не хуже Ненависти. У него была роль. И свою он играл замечательно. Вовремя огрызался, вовремя молчал, вкладывая в свое молчание многозначительность. Он подходил. Был на своем месте. И, хотя сначала Лейтль этого не осознавало, невнимание к Верьему было частью пригласительного билета в это общество.
Ступени проплывают под ногами, срываясь вниз. Неровные перила изгибаются, словно горки, и рука немного за ними не успевает, а поэтому подскакивает и снова опускается на прежний путь.
Третий образ комнаты был самым ярким. Потому что не успел стереться из памяти. Но Лейтль знает, что это неправда. Просто он был самым приятным. Там, в молчании существ, заполненном ночными звуками и мягким жужжанием лампы, осталась какая-то частица Лейтль. Важная составляющая души, которую оно по неосторожности отдало моменту. Теперь стало ясно, что думать о единении со всеми в комнате было попросту глупо.
Лейтль грустно хмыкает, а Ненависть с непониманием на него оглядывается.
Там звенели струны и рассказывались истории. Печалился Верьем и усмехалась Ненависть. Периодически возникало молчание, в котором, будто на солнце, грелись шатуны. Даже они были частью этого. А оно – нет. Там Лейтль было гостем. Незнакомцем, с которым принято общаться по-дружески, чтобы тот не обиделся...
И вот, дверь в эту комнату наконец-то всплывает перед носом. Рука еще немного проезжает по перилам, опускается и повисает, покачавшись.
– Пришли, – зачем-то сообщает Ненависть.
– Я вижу, – недовольно звучит в ответ.
Она еще некоторое время стоит под дверью. Все равно почему-то уверенно и решительно. Даже стоять на месте она может решительно. Затем раздается двойной стук о дерево. И они оба замирают в ожидании, немного отойдя, чтобы выкрашенная в белый дверь никому не дала по носу, оставив там следы своей осыпающейся краски.
Однако дверь никого не собирается посыпать побелкой и недвижно стоит, где и стояла.
– А почему ты хочешь уйти? – негромко спрашивает Лейтль, пока они усердно изучают дверной косяк. – Не думаю, что Шпац будет против, если вы здесь целый снежный цикл проторчите...
– Ну, – девушка разворачивается к Лейтль. И оно думает, что смотреть в чужие такие же, как у тебя, глаза очень странно. Как будто смотришь себе в лицо со стороны. – Во-первых, шатуны не могут оставаться на одном месте все время. Это, я думаю, ты знаешь. А во-вторых, мне на хрен не сдалось вариться с вами в обидах. Если я уйду, вы справитесь куда быстрее. В конце концов, в одном доме живете. У Шпац не получится так долго ни с кем не разговаривать, вот увидишь.
– Да с чего ты вообще взяла?
Ненависть скрещивает руки на груди и приваливается к стене плечом. Скоро на ткани останется пыльный след.
– Я знаю Шпац дольше трех мучительных дней, проведенных в попытках вписаться в незнакомое общество.
Лейтль задумчиво отводит взгляд и смотрит на первый этаж. Там уже началась суета шатунских сборов.
– Это камень в мой огород?
– Нет, – отрезает Ненависть. – В наш.
На тонкие плечи в широких рукавах белой футболки вдруг опускается груз вины. Лейтль и само не понимает, почему и откуда он взялся. Но последняя фраза Ненависти прозвучала так серьезно, что сожаление полностью поглотило существо, сомкнувшись над ним стеклянной сферой. Да кто оно такое, чтобы винить в своих собственных проблемах всех вокруг? А Ненависть теперь, наверное, решит, что Лейтль корит ее и остальных в том, что никуда не вписывается. Что не может и не хочет вписаться, а валит все на других...
– Ты только не заплачь опять, – обеспокоенно просит Ненависть.
– Не буду.
Лейтль шмыгает и вытирает нос тыльной стороной руки.
Комната за дверью так и не отвечает. Ненависть удрученно цокает языком и закатывает глаза. Затем в дверь стучит уже не кулак, а черный высокий ботинок с красной шнуровкой. Стучит, правда, аккуратно, но все равно кажется, будто девушка злится.
В ответ опять тишина.
– Эй, Шпац, душка, я уезжаю! – кричит Ненависть. Лейтль не успевает заткнуть уши, а шатуны, пробегающие по первому этажу, с удивлением замирают и поднимают мордочки на своего Короля.
Проходит еще какое-то время, и когда Ненависть уже собирается уходить, голос Шпац ее останавливает.
– Ну и катись себе! – недовольно отзывается комната за запертой дверью.
– Ничего себе, – шепчет Лейтль с каплей возмущения. Хотя в остальном ему уже плевать.
– Не волнуйся, – ладонь Ненависти опускается ему на голову. – Оно попрощается нормально через несколько минут.
Девушка еще недолго стоит, глядя на дверь и покусывая губы, как будто что-то обдумывает. Потом она убирает руку с волос Лейтль и еще раз стучит в дверь кулаком.
– У меня тут твой сосед! – кричит Ненависть.
– Пусть идет лесом! – звучит в ответ.
– Ну, вот видишь, – победно произносит девушка. Ее изящная фигура, скрытая под грубой тканью толстовки, разворачивается. – Даже Шпац советует тебе прогуляться.
– Я не думаю, что оно именно это имело в виду, – сомневается Лейтль, косясь на дверь.
Щель между полом и сухим деревом заросла травой. Молодой, зеленый и прямо пахнущей свежестью. Видимо, совсем недавно – этого не было накануне.
– Ладно, – говорит Ненависть, оглядывая дверь недобрым взглядом на прощание. – Пошли.
А потом они идут вниз по лестнице, унося с собой две неприятные фразы. Единственные фразы, которые им удалось услышать за целое утро. Они не обговаривают это между собой, потому что каждый из них ни капли не удивлен. Такое могло случиться. И когда случилось, стало совершенно очевидным, что и должно было. Как будто уже решено, кто, что и когда решил произнести. Ненависть прячет руки в карманах толстовки, а Лейтль идет с отрешенным видом, волоча руку по перилам. Их путь вниз почему-то короче, чем подъем, и Лейтль думает о том, что это из-за ожидания чего-нибудь успокаивающего, которое уже скрылось, оставив лишь сухой след за собой. Теперь становится ясно, что никакого облегчения не следовало ожидать. Шпац расстроено сильнее. Почему-то. Видимо, жизнью оно дорожит не больше, чем дорожит погребом с вещами. Но вещей там было и вправду много, это нужно признать.
Последняя ступенька всплывает коричневой крышей. Ненависть решает не ступать на нее и спрыгивает со второй. Ботинок стукает подошвой о пол и сминает пучок травы. Лейтль рассеяно спускается. С каждым небольшим перепадом высоты его футболка и волосы легонько подлетают в воздух.
– Идем, у меня кое-что есть для тебя, – говорит девушка.
Лейтль послушно сворачивает с ней направо, туда, где находится кухня. Возле короткой вереницы деревянных тумбочек с кривыми дверцами лежит общая куча походных рюкзаков. Ненависть с энтузиазмом накидывается на один из них – самый большой и самый пузатый. Она роется в боковых карманах, а когда понимает, что там нет нужных ей вещей, хлопает себя по лбу ладонью и открывает основное отделение на молнии. Шуршание продолжается.
Лейтль еще раз оглядывает кухню. В доме Шпац почти все из дерева. Только стены небрежно выкрашены в белую краску, будто в спешке, и кое-где заляпаны серыми следами и осевшей пылью. Тумбочки, столы и стулья. Древесина вокруг тебя и даже в тебе. Она повсюду. Лейтль внезапно думает о том, каково жить вокруг мертвых растений, когда ты буквально выращиваешь живые. И похоже ли это на дом, где вся мебель состоит из частей скелета? В голове появляется образ Шпац, которое горделиво восседает на троне из костей, закинув ногу на ногу и высоко подняв подбородок. В полумраке светятся зеленые глаза, винным блеском краснеет улыбка. Черепа без нижних челюстей украшают изголовье. Они тянутся белыми бусами и чернеют глазницами. А на голове у Шпац корона из чьих-то пожелтевших ребер, заменяющая привычные растительные венки и торчащая витиеватыми рогами. Его тонкие бледные руки лежат на подлокотниках из лучевых костей и светятся в тон всему антуражу.
Нарисовав себе картинку так четко, как только могло, Лейтль не способно сдержать улыбку. Оно знает, что этот образ ничего хорошего в их отношения не привнесет, но удержаться тоже не вышло.
– Да ты просто светишься, – немного враждебно замечает Ненависть, как будто угадала, о чем думает Лейтль.
Улыбка медленно стягивается, оставляя за собой тонкий розовый след и послевкусие секундной ядовитой слабости. Не может исчезнуть полностью.
– Нашла? – интересуется Лейтль. Оно невинно складывает руки за спину, обворожительно улыбается и покачивается на пятках.
– Ага, – многозначительно кивает девушка. Колени под джинсовой тканью распрямляются, Ненависть встает в полный рост, пряча левую руку за спиной и с выразительностью откашливается, прикрыв веки в белесых ресницах. – Смею ли я вам представить, Великие и Ужасные кеды.
Под объявление из-за спины торжественно показывается закатанный чуть ниже локтя рукав и тонкие пальцы, сжимающие связанные между собой шнурки. Кеды синие. Как раз в тон рубашке, которая прямо сейчас висит на спинке стула и медленно остывает под сквозняком из щели между ставнями. Шнурки растянулись и посерели от времени, надписи и логотипы стерлись, а из язычка выбивалась пара ниток. Но что-то привлекало. Необъяснимое, старое и все еще прекрасное в них было. Даже стоптанные задники, которые виднелись поломанными рельефами на пятках, обладали своим притяжением. Лейтль думает, что ему безумно нравятся изношенные вещи.
– Большое спасибо, – завороженно говорит оно на выдохе, протягивая руку за шнурками. – Почему ты мне их отдаешь?
Ненависть с наслаждением наблюдает, как черные глаза под отросшей челкой с жадностью изучают обувь, рассматривая со всех сторон. Она прижимает ладонь к щеке и подпирает локоть второй рукой.
– Малы стали. Думаю, ты заметишь, что на тебя они налезут с небольшим запасом.
Лейтль не отрывает глаз от кед и продолжает их вертеть. Никак не может налюбоваться.
– Твои? – наконец спрашивает оно, подняв счастливые глаза.
– Нет, – мотает головой девушка. – Моего младшего брата.
– Кто такой Младший Брат?
По бледному лицу в пятнышках скользит тень. Ненависть замирает, испугавшись собственных слов. Но быстро находится.
– Один мой друг. Я забрала у него часть одежды, чтобы отдать шатунам. Все ведь появляются на свет голыми. Как очищенные бананы.
– А он не был против?
Черные, капельку раскосые глаза. Подрагивающие пальцы на шнурках. Любопытство, действующее сейчас за Лейтль. Вместо Лейтль. Оно управляет руками, нетерпеливо выворачивая ткань и заглядывая внутрь. Переворачивает кеды подошвой вверх и теребит маленький узелок, еще не пробуя его развязать. Лейтль борется за собственное тело и старается поддержать беседу. Но глаза и руки его не слушаются.
Ненависть опять улыбается.
– Нет. Он вырос из всего этого.
– Люди растут?
– Вообще-то ты тоже растешь. Просто немного медленнее.
Лейтль замирает и озадаченно поднимает взгляд от своего сокровища.
– То есть я тоже из них вырасту?
Девушка смеется.
– Скорее ты их до дыр сносишь. Определенно раньше, чем этот хлам станет тебе не по размеру.
Лейтль укрывает руками кеды, нахмурившись. Как будто кто-то может им навредить. Ненависть снова смеется. Существо тоже. Тихонько.
– И чем же я удостоено такой чести? – спрашивает оно, бережно поглаживая большими пальцами шнурки.
– Тебе же в лес идти, – напоминает Ненависть. – Фиг там пройдешь босиком.
Лейтль моментально мрачнеет.
– Забери.
Руки протягивают кеды назад, сжимая тонкими пальцами подошву. Ненависть пристально на них смотрит.
– Уверено?
Обувь отъезжает и прижимается к груди в белой футболке.
– Ну конечно, нет! Но в какой лес я пойду? Если этот подарок мне только потому, что я куда-то иду, то будет неправильным его взять. Никуда я не пойду. Если считать осознанную жизнь, то мне всего три дня!
– Почти четыре, – напоминает девушка.
– Один жалкий вечер не считается. В лесу я просто умру. Либо на меня нападет какой-нибудь псих типа Духа Мертвого Праздника, либо кто похуже. С кем нельзя договориться из-за его загонов.
– А теперь послушай меня, – Ненависть садится на пол. Лейтль тоже. Все еще сжимая в руках пожелтевшие подошвы. – Во-первых, ты не человек. Люди беспомощные.
– Я знаю, – бурчит оно, вспоминая вечер под звон гитарных струн.
– Ну и обалденно. Тогда тебе, наверное, понятно, что такие, как вы со Шпац, приспособлены к жизни куда больше, чем мы?
Лейтль задумывается.
– Ну, наверное.
– Наверное, – повторяет Ненависть. – У вас у всех есть способности. Есть мозги с самого начала. Вы уже вполне способны ходить, говорить и искать себе пищу самостоятельно. В целом чертовом космосе нет никого приспособленнее к земной жизни, чем ваш вид.
Лейтль хочет сказать, что слова «приспособленнее» не существует, но решает промолчать и только сильнее стискивает кеды.
– Во-вторых, – продолжает девушка, – кто тебе вообще сказал, что твоя родная среда обитания опаснее какой-то каменной постройки?
– Я что, маскатт? – с усмешкой спрашивает Лейтль.
Ненависть морщится.
– Давай хотя бы ты не будешь меня в это тыкать. Так с чего ты взяло, что в лесу тебе будет опасно?
– Ну... – Лейтль опускает глаза на кеды. – Думаю, потому что Шпац мне так часто твердило об этом...
– Это, конечно, замечательно, но не кажется ли тебе, дорогое мое, что Шпац – уж точно не то существо, которое может тебе указывать? Возможно, стоит слушать его в любой другой ситуации, когда есть реальная угроза, но прямо сейчас на твоем месте я бы послала к чертям все законы Шпац. Ему же назло.
– Мне периодически кажется, что ты знаешь, что произошло, – тихо говорит Лейтль.
– Понятия не имею, – белые жесткие волосы трясут прядями и существуют как будто отдельно, дрейфуя в воздухе над лицом.
– И не хочешь узнать?
Ненависть жмет плечами.
– Мне уже не интересно.
– Как скажешь.
Повисает молчание. Они не смотрят друг на друга. А в соседней комнате толпятся шатуны. Их тонкие лапки в подвернутых широких рукавах облепляют стены, а любопытные носы заглядывают за дверной косяк. Но никому ничего не видно, потому что каждая часть из этой однородной массы рук, ног и круглых глаз оказывается не в том месте не в то время. Кто-то стоит слишком далеко. Так, что чужие спины образуют плотную стену, за которой не то чтобы не видно, а даже не слышно. Некоторые стоят слишком близко, и на хлипкие тельца наваливается груз всех зрителей, которые толпятся сзади. Счастливчикам впереди приходится сгибаться пополам и постоянно ерзать, чтобы отпихнуть локтями любопытных собратьев. Но толпа все растет и растет. А шатуны вздыхают. Никто не решается пойти за рюкзаками первым, а если никто не собирается идти, то, видимо, это и ни к чему. В каждой лохматой голове четко заложена эта мысль. Ненависть никто окликать тоже не собирается. Все ждут, что она сама проявит каплю отзывчивости и обратит внимание на подопечных. Однако почти все знали, что с друзьями девушка разговаривает нечасто. И это особенный момент, который из уважения и благодарности портить не стоит.
Ненависть вздыхает.
– Ты сильнее, чем тебе говорят. Пойми, что тебе не нужна круглосуточная опека.
– Ладно, – тоже вздохнув, соглашается Лейтль. – Я пойду.
– Вдохновенно? – гордо уточняет девушка.
– На самом деле не особо.
Она смеется. Ровные белые зубы скалятся из-под розовых губ. Ей этот оскал даже идет.
– Я хоть старалась.
Лейтль выходит на прогулку. Пальцы аккуратно прикрывают калитку. Замок щелкает. С той стороны Ненависть запирает дверь на задвижку и улыбается в окно, подняв руку в знак прощания. Лейтль тоже поднимает ладонь. И разворачивается.
Улица шелестит листьями деревьев. Дом Шпац сторонится других домов, и поэтому здесь только растения. Лейтль понимает, что оно совершенно одно на улице. Песчинка в огромном бескрайнем мире. Это пьянит и сбивает с толку. Существо будто тонет в океане. Можно прямо сейчас сорваться и побежать в любом направлении. Добежать до других деревень с другими существами. Там есть другие Шпацы, которые благодарны приятным и неожиданным спасениям от гибели. Другие Ненависти, которые не меняются так резко и не удивляют своими внезапными советами. Другие Верьемы, которые остаются в новых домах и не спорят с изящными внешне и грубыми внутренне девушками. И другие Лейтли. Которые не ревут по пустякам.
Можно пойти куда угодно. Но сейчас оно идет в лес.
Нос вдыхает дневную свежесть. Отросшие волосы убраны в два низких хвостика и торчат темными, перевязанными лентами пучками. Ступни босые, а кеды спрятаны в мешочке с лямками на спине. Рубашка висит на поясе. Завязанные рукава треплет ветер.
Лейтль делает первый шаг от крыльца. И сразу же погружается в шершавый грунт, что усыпан длинными сосновыми иглами. Ненависть преувеличила, это вовсе не больно. Тем более, когда уже неделю и три дня ходишь босиком по лесу. Вторая нога опускается рядом. Веки в темных ресницах накрывают глаза, и Лейтль старается поддаться природе, растворившись в ней. Пальцы сжимают веревочки мешка, потирая узелки, из которых выбились нитки.
Вдох, выдох. И оно идет в лес, мягко ступая по земле.
Мимо проплывают высокие деревья. Их кроны, будто бутоны цветов, зеленеют вверху, каплю ржавея по краям. Лейтль идет с задранной головой, вытянув шею. Ноги несут его прямо, с заботой прощупывают почву и следят, чтобы никуда не вляпаться. Здесь лес выглядит совершенно обычным. Даже неизвестно, постаралось так Шпац или сам вход в лес не принято трогать.
Лейтль опускает голову и идет дальше, ускоряя шаг. Темнеет довольно рано и хочется успеть все хорошенько рассмотреть, пока не проснется кто-то опасный. Как бы ни старалась Ненависть, страх перед неизвестным, что таится в темноте, не мог исчезнуть полностью. Бесследно не пропало ни одно чувство, и Лейтль понимает это, когда остается наедине с собой. Даже мокрая обида осталась где-то внутри, спрятанная и задвинутая мимолетной радостью прекрасному подарку. Но слезы действительно пропали. И становится как-то досадно, что теперь, когда можно дать волю эмоциям, они решили уйти в самые глубины, оставив за собой только нехорошие мысли. Из плюсов было разве что то, что теперь можно оценить все трезвым взглядом. Не замыленным жалостью к себе.
Да, оно было здесь чужим. Потому что было новорожденным. Возможно, Шпац и само поначалу было «неправильным». Хотя ему и пошло бы одиночество... Странноватый Дух Леса, отгоняющий других духов, преданный своей работе и живущий лишь любимым делом. Шпац бы спало в дупле, целый день восстанавливало поломанные ветки и огрызалось бы на топчущих траву путников. Но раз даже оно проживает в обществе, то почему же у Лейтль не получится?
Эта мысль показалась правильной и немного приободрила.
Пусть даже в этом окружении больше ценится характер и резкость, но некоторым все равно нужна капля вежливости. По крайней мере, Верьему нужна. Может быть, он и ушел из-за того, что здесь было слишком мало вежливых существ, а Лейтль лишь неуверенно задавало вопросы, не будучи способным поддержать разговор.
К ступням прилипают иголки и сухие комочки земли. Из-за деревьев показывается озеро. Оно небольшое. Вода там светится чистотой, хотя и подернулась ряской у берегов. Но все еще различимо прорастают крупные белые кувшинки. Вокруг робко и аккуратно выращена трава, как будто автор не был уверен в своих силах. Лейтль останавливается здесь и отпускает веревочки мешка. Оно обходит озеро по берегу, заглядывает в воду. А потом садится на корточки возле камышей и выпрямляет руки, сложив их на колени. Рубашка на поясе свешивается до земли. Лейтль смотрит на озеро, как на произведение искусства, изучая его и выхватывая каждую деталь. Пытаясь угадать неповторимый почерк Шпац или же вычислить каприз самой природы в этом месте. Это увлекательный ребус. Потому что на озере не оставишь подпись. Просидев так еще несколько минут, Лейтль все же склоняется к неопытной руке самого Шпац, и двигается дальше.
Здесь все действительно выглядит непохожим на природу. Низкие, но очень пышные деревья прямо светятся ярко-салатовыми кронами. Излишне резная кора струится причудливыми узорами, а корни будто специально торчат под ногами, выгибая свои спины подобно шипящим кошкам.
– Ну, вот это точно Шпац, – с ухмылкой шепчет Лейтль.
Озеро скрывается за спиной. Иголки на голой земле кончаются, уступая место бархатному ковру из травы. Она уже начинает кое-где усыхать, но идти здесь все равно приятно.
Так почему же Шпац так разозлилось? Этот вопрос не сильно волновал Лейтль. Однако существо то и дело доставало его из глубин сознания, чтобы повертеть в мозгу и поставить обратно, как ставятся книги, которые ты хочешь, но пока не собираешься читать. И твои пальцы подрагивают от небольшого ожидания, что вполне можно перетерпеть. Вопрос не волновал Лейтль. Но приводил к другому, ответ на который действительно хотелось найти. Почему Ненависть пришла успокаивать не своего давнего знакомого, а совершенно неизвестное существо? Или, может быть, она уже все обговорила со Шпац, пока Лейтль со страдальческим видом сидело на первом этаже. А потом они разыграли этот спектакль, чтобы выгнать его из дома.
«Хочешь выгнать меня, да?»
Лейтль усмехается, глядя под ноги. Нет, Ненависть бы так не поступала. Заговоры за спиной не похожи на ее стиль. Она скорее беспечно живет моментом. Наверное, тогда и был момент, чтобы помочь Лейтль. В конце концов, Шпац ведь заперлось.
Но что-то в этом вопросе все равно не давало покоя, шевелясь где-то внутри неспокойным червячком.
Неужели для этой девицы запертая дверь является преградой?
Нет, Ненависть бы точно ничто не остановило, если бы она захотела куда-то проникнуть. Скорее она бы выломала дверь. Или собрала весь отряд шатунов вместе, громко скомандовав им подниматься на второй этаж и резким движением указав направление. И они бы пошли. Редкими рядочками из двадцати пыхтящих шатунов, неся на узких плечах бревно. А потом они бы все вместе долбили белую дверь, и с нее бы осыпалась краска...
Лейтль объясняет себе оба вопроса экспрессией Ненависти и Шпац, остается недовольным и снова торопливо прячет вопросы, задвигая их подальше. Чтобы не расстраиваться тому, что ответы пока получить не удается. Но лицо все равно хмурится.
Черной стеной вырастает Мертвый Лес. Слишком резко. Все милые деревья Шпац мигом обрываются, но пушистый след из травы еще немного тянется, будто ковровая дорожка. А дальше сразу темнота. Высокие голые стволы вырываются в небо. Ветки на них растут так часто и плотно, что даже солнце путается в этой паутине и никак не способно прорваться хотя бы в верхние слои леса. Оттуда тянет холодом.
Лейтль недолго раздумывает. Его лицо напряжено, но глаза спокойны и смотрят прямо перед собой. Пальцы ловко развязывают узелок синих рукавов на животе. Потом снимают со спины мешок и небрежно бросают у босых ног. Лейтль надевает рубашку и раскрывает сумку. Синие кеды на свету выглядят еще светлее и менее сношенными. Существо по одной достает их. Холодная резина по коже. Прочный маленький узелок шершавым комочком под пальцами.
«Сначала распусти петлю сверху, а потом продень конец справа», – говорила Ненависть, когда Лейтль предприняло две жалкие попытки разъединить кеды.
Сейчас это показалось простым. В том месте, где был сложный, как раньше казалось, узел, шнурки помялись и были немного белее, чем на всей остальной длине. Лейтль торопливо надевает кеды. Не зашнуровывая их до конца, оно обвязывает веревочки вокруг щиколоток. Там появляется кривоватый узелок. Мешок снова опускается на плечи.
Быстрые шаги заносят Лейтль в Мертвый Лес. Здесь поразительно меняется обстановка по сравнению с лесом Шпац. Да, страх сковывает грудь и мешает дышать влажным воздухом, но есть что-то еще. Что-то, чего не было у Шпац в их первую встречу. Что-то приятное. Оно пахнет горьковатым знакомым ароматом и взлетает под сучковатые ветви. Не долетая до неба, возвращается, чтобы коснуться убранных в хвосты волос Лейтль и в шутку обидеться на то, что не может взъерошить его прическу. Лейтль закрывает глаза. Руки сами собой тянутся, чтобы выпрямиться в стороны и подставить ладони воздуху. И становится понятно, что это за чувство. Чувство дома.
Шпац приоткрывает свою дверь. Оно выглядит помято. От него пахнет потом и горечью утраты. А на лице как будто больше теней. Когда зеленые глаза отчетливо видят, что на втором этаже никого нет, Шпац осторожно выходит.
На перилах прямо за дверью сидит Ненависть. Под ногами лежит пузатый рюкзак, прикрывая алые шнурки. Она улыбается от уха до уха с видом, как будто явно чего-то ждет. Или просто с интересом наблюдает.
– Напугала меня, – совершенно спокойно, но мрачно заявляет Шпац. – Чего тебе?
Ненависть с интересом рассматривает ногти.
– Да ничего. Запрешь дверь, когда мы будем уходить?
– Запру, – Шпац зарывает руку в волосы.
И еще некоторое время стоит, туманно глядя куда-то вниз, где у двери вздыхают ожидающие шатуны.
– В животе колет, – делится оно.
– А что ты ело? – спрашивает Ненависть, наблюдая за другом поверх исцарапанной руки.
– Траву, – признается Шпац. – И какой-то сомнительный сучок. Такого себе качества, если спросишь. В той комнате ничего дельного не растет.
Ненависть усмехается. Хотя знает, что над этим смеяться нельзя.
Постучав сандалией по полу и изучив каждого из поникших питомцев девушки, Шпац с иронией спрашивает:
– А где наш герой дня? Хочу посмотреть, попросит ли оно прощения за свое безобразие. Я его, конечно, прощать не собираюсь, но, может быть, в нем заговорит совесть.
– Кто? – спрашивает Ненависть, пряча улыбку в кулак.
– А, я и забыло, с кем говорю, – ядовито отвечает существо. – Еще хочу, чтобы все уже, наконец, свалили.
Ненависть выдерживает драматическую паузу. Шатуны внизу сходят с ума от ее пауз. И надеются поскорее уйти из этого дома с неприятной атмосферой. Они коллективно стонут каждый раз, когда Ненависть замолкает или делает намеки на какую-то следующую фразу, чтобы собеседник задал вопрос. Но девушка этого не замечает.
– Можешь считать, что твое желание наполовину выполнено, – пафосно изрекает она.
– Давай говори по существу, у меня нет сил на глупые реплики в стиле «как это?» и «ух ты, правда?!».
Ненависть улыбается.
– Ну, вообще-то я отправила Лейтль прогуляться в лес, чтобы оно немного развеялось и разобралось со своими эмоциями. Пусть побудет в одиночестве.
Шпац мгновенно меняется в лице. Мрачный вид слетает с него, будто маска. А внутри все холодеет.
– Ты ЧТО?!
Шпац суетится, вихрем пробегая по всем комнатам. Стучат ящики и переворачиваются вещи. Ненависть скептически наблюдает за этим, привалившись к стене. Шатуны пишут планы революции на помятых желтых листах.
– Да все с ним будет в порядке, – говорит девушка, следя за тем, как Шпац пробегает мимо из комнаты в комнату.
– Лучше заткнись и помоги мне найти ключи, – звучит в ответ откуда-то с кухни.
Ненависть жмурится и сжимает переносицу пальцами.
– Ну, хорошо, я останусь здесь и буду дежурить, пока ты вы не придете.
Коллективный возмущенный стон шатунов перекрывает все звуки. Один из них даже демонстративно кидает на пол карандаш. Но попадает грифелем прямо в план действий, и там остается жирная серая линия.
– Подождите, а?! – прикрикивает на воспитанников девушка. – Не маленькие уже, посидим еще денек.
– Правда посидите? – оживляется Шпац, выглядывая из-за стены одной из комнат. Его волосы покачиваются, немного не доставая до пола.
– Правда, – подтверждает Ненависть и обращается уже к шатунам. – Тащите рюкзаки обратно на кухню.
Недовольное бормотание наполняет и переполняет дом, но они все же идут понурой вереницей и приваливают тяжелые рюкзаки к деревянным тумбочкам.
– Спасибо, – только и бросает Шпац, снова посерьезнев.
Оно подбегает к двери и раскрывает ее нараспашку. Там непроглядной серой стеной льет дождь. Шпац поворачивает к Ненависти свое ни капли не удивленное лицо с приподнятыми бровями. Ненависть старается не засмеяться. У нее не выходит.
– Просто блеск, – вздыхает Шпац и бежит, наступая сандалиями в лужи.
Где-то высоко гремит гром. Лейтль улыбается. Облака полностью закрыли солнце, и в Мертвом Лесу становится темно, будто ночью. Оно идет по земле, от которой струится таинственный холодок и вдыхает запах черных стволов. Под резными подошвами хрустят мертвые ветки. Лейтль даже и не знало, что ветки могут хрустеть под ногами. Оно размышляет о том, что когда снова встретится с Ненавистью, уже накопится масса историй об этой чудесной обуви. Помимо, конечно, историй Ненависти и ее друга. Младшего Брата. Довольно странно придумывать себе имя, состоящее из двух частей. Лейтль кажется забавным слово «Младший». Оно звучит как-то по-старинному. Если много раз его повторить, то смысла станет еще меньше, а звук «ш» съест все остальные, заполнив слово необычным шипением.
Небо проливается дождем. Сразу ливнем. Без вступительной мороси. Лейтль замирает, подставив лицо тем редким каплям, которые пропускают прорехи в паутине ветвей.
Мертвый Лес. Они так окрестили безликое природное явление. Дали отрицательное имя нейтральному месту. Место не может быть плохим или хорошим. Это ведь не существо. Хотя, если подумать, «мертвый» – это тоже безликая характеристика. Просто слово. Но негативным стал тот смысл, который они вложили в это название.
Лейтль снова двигается. Вода струйками стекается в кеды, и они радостно чавкают.
Возможно, в Мертвом Лесу живут какие-то существа? Сильнее, чем те, кто его сторонится? Но это опять страх. Кажется, все здесь упирается в страхи. Разные страхи. Иногда такие разные, что само слово приобретает противоположные смыслы. Страх поражения. Страх смерти. Страх потери памяти и страх приобрести какие-то неприятные воспоминания. Страх потерять вещи. Страх потопнуть под кучей ненужного барахла.
Все упирается в страх.
Лейтль постаралось поймать эту мысль и запомнить ее. Хотя знало, что если не записать, все равно забудется.
Кто же может жить в Мертвом Лесу? Здесь не могут обитать «хорошие» существа, это понятно. Потому что место не «хорошее». Кто же тогда?
Лейтль идет в полной темноте. Как будто по дну глубокого водоема. Волосы вымокли, за шиворот натекло. Оно не видит своих рук, не видит ног. Глаза уже очень долго не могут привыкнуть к темноте, как бы глубоко существо не вдыхало. Наверное, это одна из тех причин, по которой Мертвый Лес не любят. Это место немного колдовское. Путает тех, кому хочется в нем разобраться. Но это же так просто! Всего лишь иди туда, куда хочешь идти. Не обманывай себя, не оставляй знаков. Мертвый Лес сам тебя понесет. Ты избежишь всех шишек и царапин, если просто поддашься течению.
Вдруг рядом с ногой что-то прошуршало. Лейтль на секунду замерло. Но потом опустило кеду, пощупав землю. Все те же ветки и прохладная, влажная от дождя земля.
А какова вероятность того, что прямо сейчас подо мной не пробежало какое-то существо? Что, если они вовсе не прячутся, а просто выжидают идеального момента, чтобы прошмыгнуть у тебя под ногой? Ночные животные Мертвого Леса... Наверное, уродливые и непонятые всеми остальными. Сидят в ночи и развлекаются тем, что стремительно пробегают у меня под кедами. А какова вероятность того, что кто-то из них не успеет, и я наступлю на него? Вот это будет действительно страшно...
Шпац бежит со всех ног. Дождь хлестает по щиколоткам и льется под одежду. Лужи брызгами заливают сандалии. На улице холодно. Но Шпац игнорирует это. Мешают лишь волосы, которые стали слишком тяжелыми, чтобы развеваться позади.
Шпац влетает в лес. Ветки царапают лицо и бьют в грудь. На шее остается розовая полоса. Еще немного. Слава Лесу, оно чует запах Лейтль. Но дождь все льет и льет, смывая этот слабый аромат.
Лейтль вдумчиво делает шаг за шагом. И все никак не может поймать крошечных демонов, которые точно снуют туда-сюда. Оно в этом почти уверено. Демоны слишком удачливы, и Лейтль это забавит.
Сандалии останавливаются только у самого «чужого» Леса. От него веет мертвечиной. И Шпац натягивает ткань туники на нос.
Оно пробирается сквозь паутину острых прутьев. Один из рукавов рвется. Шпац шипит от боли и жмурится. Но вдруг ему в голову приходит отличная идея. Оно разворачивается, и, выпрямив руки перед собой, преображает один из длинных голых стволов. Шум листьев и бархатный мох. Шпац победно смеется в льняную ткань. Руки вытягиваются в стороны. Сандалии снова сверкают. В Мертвый Лес прорывается ярко-зеленая дорожка. По ее краям распускаются цветы, а там, где она касается корней, растут свежие деревья.
Лейтль идет и идет вперед, пока не слышит отчетливый крик. Оно тут же замирает. Стук сердца переходит в уши, наполнив их беспокойным ожиданием. Крик повторяется. Кричат имя. Его имя. И кричат знакомым писклявым голосом. Лейтль устало вздыхает. Но в этом вздохе есть и капля облегчения. Шпац не настолько обижено, чтобы не помешать одиночной прогулке. Оно как будто ревнует улицу к Лейтль. Или ревнует Лейтль к улице...
Голос кричит уже совсем рядом. Темнота дрожит и расступается перед зеленым тоннелем, пробившимся в ее нутро. Как червяк пробивается к сердцевине яблока.
Лейтль скрещивает руки на груди и ждет, пока Шпац успокоится и само его обнаружит. Становится слишком светло.
Наконец последнее мертвое дерево преображается и зацветает розовыми цветочками. Совсем неподходящими сезону. Шпац стоит напротив Лейтль, тяжело дыша. Его руки все еще подняты. На лице к старым царапинам добавились новые. Как будто кто-то усеял бледный лоб, подбородок и щеки красными нитками.
– Ну и зачем ты здесь? – высокомерно спрашивает Лейтль. Истинной надменности мешает только его промокший до нитки вид и испуганный взгляд, который не получается успокоить.
– Подожди, дай отдышусь, – на выдохе отвечает Шпац и сгибается, завешиваясь мокрыми волосами. С них течет приличная струя. – Думаешь, легко бежать и растить одновременно?
– Не понимаю, зачем тебе в принципе растить, – бормочет Лейтль.
Шпац тут же теряет усталый вид и выпрямляется в свой небольшой рост. Рука откидывает волосы назад.
– А ну-ка повтори, путешественник хренов! Что ты вообще здесь делаешь, новорожденная ты башка?! Ты даже представить себе не можешь, насколько здесь легко заблудиться! Скажи спасибо, что у меня обоняние хорошее. А то так бы тут и подохло, подавившись своей чертовой гордостью...
Лейтль закатывает глаза.
– Это плохое место, – продолжает Шпац. – Гуляй в нормальном лесу. Что у тебя так зачесалось?
– Плохое место, – задумчиво повторяет Лейтль. – Все упирается в страх...
– Пойдем домой.
– А если я откажусь, что будет?
Шпац в мгновение закипает. А в черных глазах напротив появляются смешливые огоньки. Немного дикие. Они отличаются от того спокойного домашнего взгляда. Лес будто открыл Лейтль что-то в нем самом.
Холодная капля плюхается на раскрасневшийся лоб, и Шпац приходит в себя. Делает глубокий вдох. И закрывает глаза.
– Пожалуйста, пойдем домой. Здесь никто не водится, это же Мертвый Лес. Но он опасен по другим причинам. Он путает мысли и заставляет путников делать странные вещи. Просто пойдем домой, и все будет хорошо, я обещаю.
Они стоят друг напротив друга под ужасным ливнем. Бледное существо на ярко-салатовой траве в цветочках и темноволосое существо под мертвыми скрюченными ветками. Как будто из разных миров. В тонком голосе Шпац дрожит волнение. Это легко ощущается, словно его можно пощупать пальцами. Лейтль опускает голову. Оно печально оглядывается на заросшую ветками чащу. Потом смотрит на Шпац, которое ужасно нервничает, но старается это скрыть. Лейтль вздыхает.
– Я пойду, потому что уже нагулялось, а не потому, что ты пришло за мной, – говорит оно.
– Да на здоровье! Можем даже считать, что за тобой погнался Дух Мертвого Леса, и ты героически вырвало меня из его когтистых лап.
Лейтль не улыбается. Шпац это замечает, и тоже перестает. Прячет взгляд под ноги. И они идут домой. Через несколько шагов Лейтль оглядывается. Мертвый Лес качает темными верхушками на прощание. Грустно машет руками с сучковатыми пальцами. Потому что Лес не уверен, что они снова увидятся.
Как только перед глазами вырастает входная дверь, Шпац срывается и со всех ног бежит к ней. На белом дереве висит промокшая записка с мелкими рисунками под текстом.
Уважаемое Шпац (и Лейтль!),
Ключи мы с моими подданными успешно нашли и отчалили только тогда, когда убедились, что больше не можем оставаться на месте. Ключи, собственно, лежат над дверью. Надеюсь, ливень их не сбил.
Искренне твоя
Ненависть
Шпац встает на цыпочки и шарит рукой над дверью. Когда что-то там звякает, существо произносит многозначительное «ага!» и открывает дверь. Щелкает замок. Калитка распахивается. Лейтль сразу идет через весь дом и запирается в ванной.
Шпац подходит к двери. Бледная ладонь прислоняется к холодному дереву. Лейтль с другой стороны сползает вниз и садится на пол, оперевшись на дверь спиной.
– Эй, Лейтль? – робко зовет Шпац.
Из вредности существо молча сидит под дверью. Оно не хочет сейчас говорить. Раз с утра не хотело Шпац, то сейчас не хочет оно. Имеет право.
На другой стороне бледная щека прислоняется к шершавой древесине.
– Прости меня, Лейтль.