Прощальный визит
Сегодня мне довелось глотнуть свободы. Настоящей. Жгучей и теплой. Из самого стеклянного горлышка жизни, которое режется, и которое кто-то забыл обточить. Что же случилось? Я боюсь. Мне страшно. Никогда еще такого не было. А существо, которое протянуло мне этот терпкий напиток, на самом-то деле пьет свободу каждый день. Возможно, это существо считает меня ужасным другом или последним трусом. Я и не буду спорить, если так. Но, противореча себе, я хочу попробовать еще раз.
~ Металл одиночества
Иду уже где-то день. Счастливый, как дурак. Хотя, скорее всего, этого и не скажешь по моему лицу. Много думаю и постоянно хмурюсь. Волосы вымокли и топорщатся сильнее обычного. Периодически я приглаживаю их ладонью, но помогает это не особо. Толстый дневник оттянул мне резинку шорт. Все слова, которые я по привычке написал на подошве перед тем, как уйти, стерлись. И даже если учесть то, что нервничать я не собираюсь еще где-то снежный цикл, все равно немного страшно существовать без поддержки самого себя.
Подошвы шуршат по засыпанной гравием дорожке. Небо мало-помалу затягивается тучами. Солнце все еще выглядывает из-за облака. Выглядывает, показывая свое загорелое лицо. Мне везде мерещатся лица. Тонкие, овальные, треугольные и квадратные. Они смотрят из-за кустов, с неба или прямо из-под ног, зарывшись в мелкие камушки гравия. У них острые носы, зубастые улыбки или печальные выражения. Слезы, ухмылки, профили, анфасы. Иногда даже затылки. Я привык к каждому взгляду, что провожает мои слишком широкие шаги. Привык смотреть на их осуждающие физиономии в ответ, осуждая их еще сильнее. И вот сегодня они почему-то пропали, оставив только своего главного представителя – солнце. На время или навсегда, но, скорее всего, это будет украшать день какой-то особой радостью. Чувством одиночества с приятной его стороны.
Над макушкой пролетают голуби. Это значит, что я уже близко. Задираю голову настолько, что становится трудно дышать. Стою так еще пару минут. А потом шаги шуршат быстрее.
Я покинул то место. Место, которое так давно искал и к которому стремился. Пообещал себе вернуться. Зря. Обещаю я обычно только тогда, когда вероятность выполнить какое-то действие крайне мала. А в этом случае я вернусь абсолютно точно. Только заберу кое-какие вещи и снова прибегу. Теперь уже надолго.
Я был слишком вдохновлен этой идеей. Сбежать куда-то, будто вылез со страниц повести. Без еды, воды и места назначения. Просто очень долго бежать, чтобы оказаться в мире из легенд. А потом этот мир действительно вырос передо мной низкими крышами и живописными лесами. И я, поглощенный многообразием, протрезвел так быстро, как еще никогда не трезвел. Странно, ведь раньше мне казалось, что, осуществив мечту, я впаду в экстаз и не смогу рационально мыслить. Теперь понимаю, что как раз смогу. Но в том и только том случае, если все мои желания будут исполнены, а навязчивые идеи по достижению цели отойдут на второй план.
Небо затянулось почти до конца. Только маленький кружок синеет озером с облачными берегами. Кусты начинают редеть, и остается только шуршащая дорожка с тонкими крошащимися бордюрами и окаймляющий ее асфальт чуть дальше. Я уже близко.
Ветер залезает под рубашку холодными пальцами. Дневник дает о себе знать, врезаясь острым уголком мне в живот. Врезаясь одной из двух тоненьких корок, которые бережно сдерживают целую жизнь. Если об этом подумать, то даже представить себе немыслимо, сколько эмоций и идей помещается на страницах моей находки. Я пытался читать эту книгу. Пока не понял, что ее невозможно «читать». Меня очень расстроил не почерк автора, а сам незнакомый язык, описывающий, судя по всему, очень интересные рассуждения. Там есть несколько выписок, которые я все же смог прочесть. И они были просто потрясающими. Глубокие и задумчивые, полные интересных мыслей, знакомых мне самому. Очень личные. Это одна из причин, по которой я категорически откажусь знать имя своего автора. Даже если он исчез несколько десятков снежных циклов назад. Будет как-то неприлично связать вывернутую наизнанку душу с именем реального существа. Зная себя, с уверенностью могу сказать, что мой пытливый разум тут же начнет искать зацепки и информацию. Буду шататься по городским библиотекам или бегать в деревню, чтобы спрашивать там. Не успокоюсь, пока не узнаю каждую деталь о нем. Или о ней. Я так и не понял этого, потому что почти все доступные мне абзацы написаны робким почерком ребенка, а у них особенные отличия невозможно выявить. К тому же в тексте, словно назло, не встречается ни одного глагола в единственном числе прошедшего времени, описывающего самого автора. А подписывается это существо как «Металл одиночества». Совершенно непонятно.
Не сказать чтобы это сильно меня расстроило. Но каплю озадачило. Когда я вернусь и соберу все свои записи с блокнотами, основательно займусь расшифровкой. В том, что я смог прочесть, слишком много личного. Как будто мысли должны были быть зашифрованы. Но к чему шифровать самое сокровенное языком, на котором говорят все? И зачем скрывать ту будничную часть речью, что не подвластна чужим глазам?
Ботинки последний раз шуршат гравием и замирают, вслушиваясь в повисшую тишину. Я уже дошел. Вход вырос передо мной серой, ничем не примечательной аркой с ржавеющей надписью «Добро пожаловать!». Вторая буква «о» оторвалась и повисла на нижнем гвозде, увеличив пробел между словами. Я стою еще некоторое время, глядя на эту унылую картину. Грустно усмехаюсь.
– Добро пожаловать... – шепотом бормочу себе под нос. Усмехаюсь еще раз, вскидываю голову и ныряю под арку, проводя пальцами по угловатому камню правого столба.
Здесь никто не стоит на входах и не дежурит в сторожевых будках, но я знаю, что другие сюда не сунутся. Горожанам это тоже известно, и они даже почему-то рады. Сидят, упершись носами в отчеты или тетради. Закрываются на ключ в тесных серых помещениях с отполированными лампочками. Щелчок и два поворота в замке. Заключение, которое ты выбираешь себе сам. Там душно и пахнет местом, где находится слишком много существ. Людей. Меня всегда поправляли, сколько себя помню. Я и сам говорил как они, пока не прочел и не изучил, что за стенами есть другие виды помимо человеческого рода. Никто ничего не скрывал. Современные библиотеки с ухоженными переплетами и шиканьем из каждого угла. Море информации, в которой я растворялся. Проведенные тихие часы, погружающие меня в мир на другой стороне чистеньких томиков, у которых даже развороты открывались со скрипом новизны.
Там было все. От дýхов и шатунов до бесполых существ с острыми ушами. Мне даже пятнадцати не исполнилось, когда я начал читать каждую страничку с упоминанием того другого мира. Во многих книгах язык был научным. Какие-то мутации с превращениями и кожные покровы. Я прочитал и это. Каждое непонятное слово искал в словаре. И сразу же забывал. Мне было сложно понимать все, но я был слишком увлечен идеей и собой, следующим за этой идеей, как за ниткой. Постепенно перебирая руками и приближаясь к самому концу. Конец был близок. Через снежный цикл или два я раскопал и вылакал всю информацию, которая была доступна. Немного подрос и, наверное, смог бы перечитать научные труды еще раз и с бо́льшим пониманием, но уже считал себя огромным специалистом. Потом я стал приставать к учителям. Скорее чтобы похвастаться своими знаниями и победить их в честном интеллектуальном бою на тему, о которой они мало знают, чем чтобы самому узнать что-то новое. Насколько честным был бой в действительности, судить не мне. Но учителям даже понравился мой энтузиазм. Они обозвали меня «способным ребенком», поставили в пример одноклассникам – маленьким копиям взрослых в костюмчиках – и увидели во мне интерес к науке. Я сразу же пожалел, как только под аплодисменты и натянутые улыбки искренне обрадованных за меня одноклассников мою персону перевели в биологический класс. Там каждый урок был подобен самой занудной книге, которую я прочитал в трансе, пропуская незнакомые термины. Вот только теперь термины надо было знать и учить наизусть, чтобы оперировать ими, пользуясь на следующих темах, на которых, словно из огромного чана терминов, выливались все новые и новые слова, отскакивая от непробиваемой рыжей головы. К моему невероятному удивлению, каждый ребенок там успевал идти по программе. Они уже выбрали этот профиль, а их глаза буквально икрились от любого проведенного «с пользой» часа.
Погоня за предназначением сломала там много душ. Никто не стремился заводить дружескую компанию. Это было неважно. Старые одноклассники вычеркнули меня из жизни, как пункт из списка достижений. «Завести приятеля». «Навсегда попрощаться с приятелем». Новых интересовали лишь школьные предметы. Я слишком быстро понял, что был там чужаком. Слонялся по длинным коридорам, словно привидение. Потом началась моя личная эпоха в стихах. Но строчки выходили корявыми, выбивались из темпа и плохо связывались по смыслу. Опять же, мне больше нравилось быть поэтом, чем писать лирику на самом деле. Если бы кто-то спросил, чем я увлекаюсь, я бы гордо выпятил свою грудь и ответил ему, что сочиняю стихи, а он бы долго-долго удивлялся и задавал еще больше вопросов. Но никто не спрашивал. Всем было как-то плевать. Плевать на то, чем мы занимаемся в свободное от учебы время, если это никак не повлияет на наше будущее. Стихи бы не повлияли. Это мне вдолбили в голову сразу. Еще с момента рождения.
Я медленно прохожу по асфальтированным улицам. Каменные стены и металлические прутья ровных заборов всплывают навстречу. Здесь чисто, как в раю. Ухоженные подстриженные деревья. В основном хвойные, потому что они не меняются к сезону дождей и символизируют стабильность. В городе принято быть бодрым, даже если ты дворник. Поэтому за их работой пристально следят специальные люди. Поэтому чистота глядит на тебя блестящими глазками из каждого угла, куда не посмотришь.
Мимо проплывают домики-многоэтажки. Высотки и офисы спрятаны чуть глубже, но все равно провожают меня своим холодным взглядом тысячи окошек. Никто из них не рад меня видеть. Это взаимно. Однако здания все еще не знают, что я пришел только за вещами, и где-то в их железобетонных сердцах затаилась надежда. Совсем небольшая, размером с майского жука.
Пробегают спешащие прохожие. Выглаженные рубашки и брюки, лаковые ботинки, кожаные чемоданчики и их ручки, стиснутые толстоватыми пальцами. Все в динамике. Пролетает, успевая лишь промелькнуть, оставив впечатление успешной жизни. Они торопятся. Вряд ли опаздывают. Скорее хотят прийти пораньше, чтобы опередить какую-нибудь Алису из офиса или многозначительно ухмыльнуться какому-то Марку прямо в лицо, пока тот еще не ушел и наливает себе утренний кофе. На меня люди внимания не обращают. Даже несмотря на потрепанный вид и торчащие во все стороны рыжие волосы. За многие годы научились занимать голову лишь одной мыслью. Удобная штука, если мысли толковые. И совсем бесполезная, когда живешь в этом обществе.
Хребет ноет. Ботинки решили удариться в капризы и чуть ли не спадают с ног. Тротуар становится все уже, пока моя рубашка не жмется к каменной стене какого-то дома. Шуршит, вытирая пыль. Мимо с шумом проносятся машины, которые тоже куда-то едут в спешке. Так и проплываю, пока стена дома не кончается. Уже привычная шершавость в пыли сменяется пустотой. И здесь я настороженно замираю.
Слева вылезла знакомая черная пасть тоннеля. У нас с ней мало счастливых воспоминаний, но такие все же имеются. А потому я воровато оглядываюсь и, окончательно убедившись, что никому нет дела до высокого рыжего парня посреди дороги, сворачиваю туда. Темнота смыкается черными губами за моей спиной. Ее причмокивание можно расслышать.
Ветер вылизывает щиколотки шершавым холодным языком. Он здесь лишь питомец в каменных оковах. Не может прорваться за стены, поэтому монстр, которым эта стихия была задумана самой природой, спит где-то внутри жалкого подвывающего комка пыли и сухого воздуха. Вот и все, что осталось от Ветра. Отгоняю его ногой и ускоряюсь. Мне остается каких-то десять шагов до конца тоннеля, где есть маленький освещенный пятачок, куда ведут все погруженные во тьму переулки. Но я не успеваю дойти.
– Мать моя! – внезапно раздается откуда-то спереди. – Какие человеки!
Я замираю. Дрожь пробегается по спине. Голова вжата в плечи, а по лбу протекает струйка пота. Сердце утихло. Защитная реакция. Чтобы нельзя было меня обнаружить. Неужели я забыл, кто здесь обитает и что может случиться со мной? Забыл. Забыл обо всем, происходящем здесь. В этом городе. Потерял в памяти все правила черных переулков и внешний вид, если хочешь туда зайти. Бежать уже бесполезно. Поэтому я лишь жмурюсь, вытягиваю шею и выставляю подбородок вперед, навстречу ударам судьбы.
Но ударов не следует. Приоткрываю глаз.
Из темноты выныривает знакомая лохматая голова с гривой цвета пшеницы и смеется, сверкая голубыми глазами.
– Не узнал? – спрашивает он. Я вздыхаю с облегчением и улыбаюсь в ответ. Напряженные плечи расслабляются и опадают, будто брошенное на спинку стула пальто.
– Думаешь, можно вот так в подворотнях людей пугать по углам? Тебя могут просто не понять.
– Ну, извини, извини. Ты стал совсем нежным.
Его кожаная куртка скрипит и стучит металлическими застежками. Он ниже меня, но как будто более пропорциональный. И я вспоминаю это стертое чувство неловкости за собственное несуразное тело.
Тяжелая рука опускается мне как раз на то плечо, которое вымазано пылью со стены дома. Предплечье сминает воротник и рукав рубашки, что и так уже ужасно выглядит. Даже под кожаной курткой я чувствую его мышцы. Наверное, мы очень забавно выглядим со стороны. Тем более я.
– Давно не виделись, – зачем-то озвучивает он, и мы начинаем двигаться, пока я предпринимаю жалкие попытки спихнуть руку в черной беспалой перчатке со своего плеча. Тщетно.
– Да, – только и отвечаю я.
– Тебе уже, наверное, стукнуло восемнадцать, – то ли спрашивает, то ли утверждает он. Ладонь наконец-то сползает с моей бедной рубашки. Брезгливо одергиваю рукав.
– Нет. В этом снеж... – начинаю я, но осекаюсь и замолкаю на пару секунд, пытаясь выудить из себя «правильные» слова, – в этом году будет.
Он многозначительно кивает. Как будто ничего не заметил.
Мы останавливаемся. Уже вечереет. Но над нашими головами не видно неба, потому что здешний архитектор посчитал это излишней роскошью. Тусклый фонарь горит холодным светом, роняя синеватые лучи на землю и стоящий рядом ларек. Неон сияет ядовитым пламенем, сообщая покупателям бессмысленные вещи. Ниже приклеены листы с реально полезными надписями, которые скрыты в тени. Но одну я точно могу прочитать. «ТАБАК» – кричит мне в лицо черный печатный текст.
– Мы не виделись так давно, что я уже мог забыть твое имя, – усмехаюсь я. Пытаюсь хоть чем-то заполнить повисшую тишину и жужжание лампочки в фонаре.
– Макс, – доверительно напоминают мне. Хочется закатить глаза или ударить себя ладонью по лбу, но нельзя. Освещение выдаст мои невежливые повадки. Поэтому просто сдержанно выдыхаю воздух.
Конечно, я помню его. По крайней мере, ту его часть, которая связана со всякими объективными аспектами. Я даже помню род деятельности и незавидную судьбу. Он художник. Таких, как он, здесь не уважают. С предназначением в сфере искусств принято считаться, но вот зажить на широкую ногу не удастся. Поэтому их очень мало. Они живут в плохих квартирах, рисуют, играют или пишут. Те, кто прорывается, работают в основном в рекламе и получают неплохие деньги. А те, кому предпочтительнее вкладывать свою душу и стремиться к сфере развлечений, сначала долго и мучительно учатся, чтобы знать свое дело лучше конкурентов. А потом торчат в подворотнях подобно Максу. Их судьбы одинаковы и переплетаются сотней тонких проводков. Дождь за окном, пустая квартира, в которой один лишь матрас. Психические заболевания на нервной почве и ленивые походы к врачу, где придется ждать, пока закончится длинная очередь из таких же счастливчиков. Здесь никто не ценит искусство. Они считают это не таким важным. Боятся сделать перерыв в жизни и упустить момент в работе. Чтобы случайно не прозевать то, зачем ты появился на свет. Не прозевать и не потерять интерес.
– Поступил? – участливо спрашиваю я, пока Макс покупает этот самый «ТАБАК». Кажется, даже улыбаюсь.
– А то! – отвечает он, не оборачиваясь. Некоторое время шарит по карманам в поисках удостоверения личности. Потом протягивает в окошко и что-то говорит. Его скулы подняты, и даже из-за спины можно понять, что он улыбается. Что-то мурлыкает продавщице, пока та недоверчиво изучает цифры в маленькой книжечке. Руки в коже сложены на прилавок, ноги в грубых ботинках вытянуты в мою сторону. Думаю о том, что Макс напоминает мне Ненависть. А потом прогоняю мысль, пока не стало паршиво от заскоков этой истерички. Пусть даже в памяти, но как я их ни гоню, они поселились там основательно и надолго.
– Уже давно, кстати, – задумчиво добавляет Макс. В меня прилетает пачка сигарет, которую я чудом успеваю перехватить. – Сейчас третий курс.
– Рассказывают что-то полезное?
– Да не особо, – он жмет плечами и подходит ко мне. – Все это я и так уже знаю. И мои однокурсники тоже. Странно сначала устраивать конкурс, где требуется знание каких-то штук, а потом эти же штуки изучать на парах.
– Действительно... – бубню я и протягиваю пачку с устрашающими надписями навстречу кожаной куртке. Натыкаюсь на недоуменный взгляд синих глаз.
– Неужели не будешь? – как-то слишком заинтересованно спрашивает он. Как будто изучает меня. Медленно вытаскивает коробочку из моих пальцев и выуживает оттуда сигарету, пристально разглядывая мое лицо.
– Я все еще несовершеннолетний, – говорю, ловя на себе суровый взгляд женщины с прилавка. Она недоверчиво таращится из-за покрытого кожей плеча. Делаю шажок вбок, чтобы заслонить ее грозное лицо курткой Макса. Он задумчиво закуривает.
– А раньше это тебе не мешало.
– Знаю.
И мы так и идем по одетым в темноту улицам. Ловим блики тусклых фонарей и нюхаем едкий дым, струящийся изо рта Макса. Он стряхивает пепел под ноги, так что при желании можно проследить весь наш путь и поймать где-то в самом конце.
Он молчит. И я молчу, чтобы не доставать его. Но мои нервы выдерживают бо́льшую дозу тишины, чем его, а поэтому Макс говорит:
– Тебе подбирали кого-то для перерождения?
Я слабо улыбаюсь. Себе. Он не должен заметить этого, потому что поймет, что я догадался. Он задает вопросы, чтобы, не слушая ответов, многозначительно кивнуть и рассказать о себе. Лишать такого удовольствия было бы преступлением.
– Нет, если честно, – делюсь я. – Во-первых, повторю, что мне нет восемнадцати, а во-вторых, я решил, что сам себе кого-нибудь выберу.
Он удивленно молчит некоторое время, впиваясь глазами в мою щеку в ожидании продолжения, пока я неловко изучаю собственные ботинки. Надеюсь, в будущем кто-то ему сообщит, что так внимательно разглядывать чужие лица не совсем прилично. Но это буду не я. Не сейчас и не сегодня.
– Ва-у, – наконец протягивает Макс, возвращая взгляд на асфальт под ногами. Я сразу чувствую себя комфортнее и вздыхаю с облегчением. – А мне вот подобрали кое-кого.
– Она милая?
– Не знаю пока, – беспечно отвечает он. – Но рисует просто шедевры, ты бы видел!
– Я разбираюсь в искусстве только тогда, когда ты тыкаешь меня носом в свои полотна и объясняешь каждую деталь, – напоминаю я. – И, как ты понимаешь, картин я не видел где-то года два.
– Ну, так... Хочешь посмотреть на что-то, что сможешь понять? – оживленно спрашивает он. Немного нетерпеливо.
– Конечно.
Становится понятно, куда он клонит. И я оказываюсь прав. Макс в один длинный прыжок подскакивает к стене, мимо которой мы проходим. Торжественно вскидывает подбородок и вытягивает руки, демонстрируя мне потускневший рисунок на кирпиче. Сигарета торчит у него изо рта, грозясь выпасть, если улыбка растянется еще хоть на миллиметр.
Я подхожу поближе, чтобы лучше разглядеть. Тем временем Макс выпрямляется. И опять сверлит меня взглядом. Но на этот раз хоть с улыбкой.
Под блеклыми лучами фонаря, в самой тени на стене расплывается его граффити, будто большой тусклый ковер. Там много деталей. Спрятанных и бросающихся в глаза. Вторые он оставил для своих друзей и таких, как я. Первые же для себя. Макс не обладает блестящим умом, но эти вещи отлично понимает. Что далеко не каждый сможет оценить ворона в углу или закрытый ветками череп. Когда мы пересекались в переулках и если он приносил с собой выпускные работы, чтобы закончить наброски в автобусе, Макс объяснял мне все тонкости. Мы сидели рядом на мокрых ступеньках, накрывшись воротниками курток или спрятавшись под козырьками магазинчиков, а он водил пальцем от предмета к предмету, рассказывая все, что вложил сам, и объясняя, что еще можно придумать. Я слушал как завороженный. Еще тогда ниже и уже тогда намного щуплее Макса. В такие моменты казалось, что искусство очень простое. Только смотри себе и запоминай. Замечай детали, а не просто восхищайся сходством с реальными объектами. Вот оно все, на ладони, протянуто твоим любопытным глазам – бери и изучай! Но потом, когда я хотел унести часть этого знания с собой домой, оно оставалось снаружи. Разбивалось о стены и терялось где-то в вечерней темноте. Наверное, очень боялось криков «Где ты всю ночь шастал?!». Я каждый день приходил к семи часам, но всякий раз покорно выслушивал, как злится отец. Потом молча шел в свою комнату, запирался там и валился на кровать, чтобы изучить потолок. Пытался откопать в себе притихшее восхищение, но находил только пустоту. Даже лицо Макса не мог запомнить некоторое время. Помнил только фрагменты. Лохматые волосы и голубые глаза. И у меня всегда был повод снова приходить туда. Помимо, разумеется, изначальной причины. Причины нашего знакомства, за которую мне все еще стыдно. Не то чтобы я сожалел, просто хотелось бы познакомиться с таким человеком в другом месте и при других обстоятельствах. Но где-то в глубине души я понимаю, что это было бы невозможным.
– Даже не знаю, – говорю я, наклонив голову набок, будто любопытная собака.
Макс не перестает улыбаться. Только тушит окурок о рукав и бросает под ноги, предварительно повертев головой в поисках мусорки.
– Ну, посмотри поближе, – уговаривает он. Наверное, разочаровался во мне.
Вздыхаю и придвигаю лицо, чтобы разглядеть узоры краски. Щели между кирпичами щурятся тонкими линиями. И я вдруг понимаю. Как будто в затылок что-то больно ударяет. Чувствую, как сами собой круглеют глаза. И начинает колотиться сердце. Оно еще не совсем понимает, какие эмоции переживает мозг. Но на всякий случай решает ускорить кровообращение.
– Давно сделал? – только и могу спросить я, когда поворачиваюсь к Максу. Получается сдавленно и хрипло. Каким-то не моим голосом.
Он только сияет, расплываясь в улыбке. Довольный. Ждет еще пару секунд, чтобы в полной мере насладиться моим пришибленным видом.
– Недавно. Вчера или сегодня, – приобретая задумчивый вид, говорит он, но тут же не сдерживается. – Нравится?
– Пока не знаю, – признаюсь я и разворачиваюсь к стене.
Хочется положить руку на граффити. В знак своей причастности. Но боюсь спугнуть ту волшебную завораживающую часть, поэтому просто опускаюсь на корточки и разглядываю так близко, что кончик носа чуть не касается кирпича, а дневник остро вдавливается в живот. Там лица. Все лица. Большие и маленькие, узкие, треугольные, квадратные, овальные. Остроносые и зубастые. Ехидные, печальные и обиженные. Их видно лишь вблизи, издалека все это напоминает причудливый размытый пейзаж. Макс очень постарался. Он, конечно, вандал, но внутри этого вандализма светится гениальность. Никаких воронов с черепами. Никаких изогнутых веток, посланий в облаках и надкусанных яблок. Я понимаю, что Макс сделал это для меня. Или в память обо мне. И понимаю, куда делись все лица сегодня. Их забрал Макс. Все, до самой последней рожи в кустах. Загреб в охапку, завязал в своей кожаной куртке и понес сюда, чтобы вылить на невзрачную кирпичную стену.
– Спасибо, – шепчу я и поднимаюсь. – Спасибо тебе.
Он серьезно кивает. Уже без улыбки. Если не считать ту, что прячется в глазах.
– Я бы подарил... – говорит Макс с сожалением и глядит на свои помятые рваные джинсы. – Но все кирпичи ты не унесешь, наверное...
– Все равно спасибо, правда. Теперь тут останется частичка моей затевающейся шизофрении.
– И что же в твоем развитии пошло не так? – совсем не удивленно, а как-то задумчиво произносит он.
– Наверное, был настолько одинок, что создал себе кучу воображаемых друзей. Бестелесных. А потом был настолько не уверен в себе, что даже их не смог не разочаровать.
Он резко становится серьезным.
– Не знаю, о чем ты, но вокруг тебя крутилось больше людей, чем вокруг любого из моих знакомых.
– Это не так, – только и отвечаю я. Он не спорит, просто еще раз кивает. С непониманием.
Побродив немного по знакомым местам и потыкав пальцами в старые «достопримечательности», мы собираемся прощаться. Прощаться собирается не только его речевой аппарат, и я слышу, как протяжно урчит живот под кожаными полами в застежках. Макс виновато улыбается.
– Давно ел? – спрашиваю я.
– Художник сыт искусством, – заявляет он. И живот громко протестует.
Мы молча даем ему высказаться. Макс на всякий случай застегивает молнию, закрывая клетчатую рубашку.
– Я бы дал тебе денег, но у самого ничего нет, – сообщаю я.
– Да и не надо.
Моя очередь кивать.
От этого кивания становится не очень приятно. Что-то будто выпивает меня изнутри. Я вмиг осознаю, насколько Макс талантлив. И еще осознаю, что он будет вынужден гнить в подворотнях, не в состоянии купить себе еды. Ни одна самая потрясающая картина не спасет его от неизбежной судьбы. Он так и состарится здесь. Потом переродится в какую-нибудь обыкновенную девушку, с которой жил всю жизнь. И круг повторится. Все замкнется. Наброски, школа, негодование учителей. Академия, сотни конкурентов, которые день и ночь пашут как проклятые, чтобы хоть чуточку отличаться от соперников. Он там просто потеряется. Исчезнет во всей мишуре. Сначала отомрет его энтузиазм, а потом и талант. Останется лишь какое-то рекламное агентство, в котором придется работать, чтобы банально существовать.
– Слушай, пойдем со мной, а? – внезапно выдаю я и сам удивляюсь. – Там можно быть кем угодно. И не волноваться о деньгах. Можно заниматься любимыми делами, и никто не осудит.
Он смотрит на меня как на умалишенного. С сочувствием и неловкой улыбкой. Я понимаю это. И замолкаю.
Мы прощаемся окончательно. И я иду дальше, чувствуя на спине его сверлящий взгляд, который пристально что-то там разглядывает.
Я не умею рассказывать старые истории. Не умею сочинять так, чтобы всем было понятно, о чем идет речь только спустя несколько минут. Вряд ли получится объяснить, сколько трещинок в потолке или как коротка дорога «домой», когда возвращаешься слушать ругань. Не умею разъяснять так, чтобы после моих пламенных речей еще несколько секунд висела тишина, заполняющаяся тихим скрипом шестеренок в головах. Что я им скажу? Им будет слишком скучно слушать о том мире, к которому я стремлюсь. Она лишь поморщится, а он разразится тирадой о воспитании, деньгах и каких-то неизвестных неблагодарных, которые сейчас просят милостыню на улице. Хотя этих нищих я мог увидеть лишь в произведениях литературы и понятия не имел, как они выглядят на самом деле. Я не умею рассказывать так, чтобы вместить все свои эмоции в короткий монолог, да еще и выдержанный в спокойном тоне. Не умел сочинять стихи, а сейчас не могу придумать, что расскажу и чем оправдаю свой внезапный побег. Хотя, учитывая обстоятельства, скорее всего, и не придется. Я не смогу привлечь к себе больше внимания, чем заслуживаю. Покачаюсь на крепком стуле, послушаю приглушенное «Мы столько вложили в этого лодыря», и это, конечно, скажет она. А он встанет и выкинет что-то в своем стиле. Перевернет стол или сбросит на пол стопку книг. Молча будет сверлить взглядом, пока не произнесет дрожащим от гнева голосом что-то, что, по его мнению, задевает. Или он ничего не скажет. Будет игнорировать меня, поглядывая из-за стенки, как я забираю свое добро. Или, что очень маловероятно, просто не откроет дверь.
Вдруг до меня доходит. Дверь. Ну конечно! Кто вообще мне ее откроет? Ключи я с собой, разумеется, не взял. Романтизированный образ. Без еды, воды и ключей. Даже и не подумал о безопасности их вещей, потому что был слишком зол в тот момент.
И я задумчиво иду, копаясь в себе в поисках решений. Не могу сосредоточиться из-за небольшой паники и стука крови в ушах. Пальцы подрагивают. Не получается придумать план, и оставляю все на волю ситуации. Чтобы немного успокоиться.
Одинаковые жилые многоэтажки с одинаковыми дворами. Плывут красочными дизайнами и детскими площадками, что прячутся, словно острова в море блестящих спинок автомобилей. И хвоя. Растет и пахнет, струясь в ноздри терпким ароматом леса, которого здесь нет и быть никогда не могло. Они даже не знают, что такое настоящий лес. Никогда не видели, не внюхивались и не прижимались своими посеревшими впалыми щеками к шершавой коре. Никогда не падали на ковер сосновых иголок и не лежали так несколько минут кряду. Мне их вовсе не жаль. Теперь, когда я сам попробовал, уйти отсюда кажется таким легким. Просто забрать свои увлечения, перемешать с одеждой, дорогими сердцу вещами и навсегда ускользнуть из серых будней. Можно пробежать день или два, но это стоит того мира. Стоит того, чтобы поселиться на дереве или в домике на окраине деревни. Каждый день часами бродить по лесу в поисках новых тропинок. А потом сидеть на холодном полу, поджимая ступни и пить чай гостеприимного хозяина. И даже если ты ему не нравишься, а он не нравится тебе, вы все равно согласны пустить друг друга на порог, потому что так принято.
И вот, два поворота и несколько шагов прямо, до самого последнего подъезда. Мой вход. Код я все еще помню, а вот в саму квартиру вряд ли попаду. Если к двери подойдет она, будет лишь тихое осуждение. Если он, то осуждение станет громким и окрасится в грубость. Но она может и не открыть. Сделать вид, что меня нет. Выглянуть своим серым замораживающим взглядом в глазок и просто уйти. Но он точно откроет. Не сможет упустить такой шанс пролить мне на голову все то, что у него накопилось за эту неделю жизни с ней. Наверное, с нетерпением ждет перерождения, чтобы наконец-то избавиться от нее, заполучить лишь оболочку, которая ему так приглянулась.
Я вздыхаю. И медленно вжимаю каждую кнопку в металлический корпус. Они пищат совсем по-разному, и мне кажется, что при желании можно было бы что-то сыграть. Но вряд ли я когда-нибудь это сделаю.
Дверь издает протяжный визгливый звук, и я захожу внутрь, захлопнув ее. Вдыхаю запахи. Их сотня. Каждый индивидуален, но все смазались в общей картине. Можно прочувствовать любого жильца этого дома, включая его любимые продукты в магазине и марку одежды. Где-то в этой паутине даже затаились мои вечерние возвращения с запахом волнения и ожидания чего-то неприятного. Хотелось бы научиться чувствовать все, как жители того мира. Но я лишь втягиваю душный аромат, в очередной раз удивляюсь многообразию и иду дальше по лестнице.
Чистенькие пролеты, сияющие окна. Такие прозрачные, что кажется, будто их и вовсе нет. Изящные кабинки лифтов. Свежая краска на стенах. Здесь никому и в голову не придет обронить окурок. Никто не захочет сидеть с друзьями на подоконниках летними вечерами и играть в карты. Ничьи подопечные не будут носиться по лестнице, стараясь опередить опекунов на лифтах. Это сонное место. Мертвое место. Совершенно безжизненный дом. Никто и не запрещал вести здесь свою жизнедеятельность, вот только они сами себе все запретили. Себе и другим заодно. Беззвучно, используя лишь психологическое давление и неодобряющие мимолетные взгляды. Запретили так давно, что все жильцы забыли, какое место можно назвать «живым».
Я дошел. Снова слишком быстро. Потому что не хотел приходить, но получилось, как всегда. Знакомая дверь встретила меня, возникнув прямо перед носом. Это странное расположение дверей в коридорах сразу после лестниц обычно немного раздражало. Но сейчас я ничего не испытываю.
Вдыхаю воздух и закрываю глаза. Самое время расплатиться за свою глупость. За то, что убежал, ни о чем не беспокоясь. Может, я вообще не хотел добежать до пункта назначения в тот момент, а собирался упасть где-нибудь в канаве. Зарыдать, поджать колени и лежать долго-долго. Но жалость к себе решила обернуться потребностью чего-то физического. Сокращением мышц и бегом, пока организм не будет истощен полностью. Теперь я жалею об этом. Жалею, что придется снова потратить их драгоценное время, хотя я ничего не смогу дать взамен, и опять исчезну. Да, я зол на них. Но, в конце концов, они меня не выбирали.
Собираюсь с силами и нажимаю на кнопку звонка. Он мелодично играет какую-то мелодию из классических произведений. Когда-то они говорили, что это и как называется, но я не запомнил.
Конец мелодии, повисшая тишина. Пожирает коридор с рядками одинаковых дверей. Поглядывает на меня, усмехаясь. Я стараюсь не обращать внимания.
Недовольный вздох и шаги. Строгие и изящные. Сразу можно понять, что идет именно она. Щелчок двери, еле слышный скрип. И свет. Много холодного света мне в глаза.
Она стоит на пороге, держась за блестящую дверную ручку. Свободная кисть сжимает высокую серую кружку. Она в домашней одежде, но все равно выглядит, будто куда-то собралась. Ее полосатая белая рубашка с аккуратно подвернутыми рукавами и перламутровыми пуговицами струится, накрывая домашние брюки. «Домашние» – это очень мягко сказано. Ее брюки являются подходящим дресс-коду низом, который был куплен всего лишь год назад, но уже, по ее мнению, пришел в негодность. Весь этот рабочий внешний вид портит лишь отсутствие обуви и небрежный пучок каштановых волос на голове.
Она, скорее всего, удивлена. Но не показывает этого. Серые глаза внимательно смотрят из-под стекол дорогих очков в черной оправе.
– Привет, – говорю я, потому что понимаю, что кому-то нужно это начать. – Я пришел забрать кое-что.
– И это все? – спрашивает она. Очень четко и спокойно. Как будто пронзает меня тремя простыми словами.
– Мне очень жаль... – начинаю я.
– Я так не думаю, – холодно звучит в ответ.
Она делает шаг назад, пропуская меня. Сегодня повезло.
Прохожу, чуть нагибая голову. Я выше нее, но все равно чувствую себя мальчишкой. Тем маленьким ребенком, которым всю жизнь себя чувствовал. Всегда в этом доме. Беспомощным и слабым. На улице я мог быть старше, чем на самом деле. В школе мог быть умнее и рассудительнее. В библиотеке – любопытнее. Но все дни заканчивались вечером здесь, где я был невидимкой с глупыми мыслями и ничего не стоящим мнением. Я был ребенком. Они заклеймили меня сразу же, как только приняли в свой дом. Поняли, что с мнением какого-то маленького существа можно и не считаться, ведь оно все равно пока ничего не понимает. Если бы можно было никого не брать и при этом считаться успешным и полноценным членом общества, они бы выкинули меня в первый же день. Вывели на улицу, либо же просто открыли дверь и сели ждать, пока я сам догадаюсь выйти. Я догадался. Но немного позже. Спустя семнадцать лет.
Свет и белоснежные стены. В противовес тем белым стенам, покрытым пылью и оплетенным ползучими растениями, которые я видел совсем недавно. Медленно прохожу по знакомым коридорам. Чувствую на спине ее тяжелый изучающий взгляд. Она отсканировала меня за секунду, когда только открыла дверь. Увидела мятую пыльную рубашку, следы от руки Макса, прочитала все, но решила промолчать. Чтобы показать, насколько ей плевать на мои «подростковые бунты».
Дверь захлопывается и закрывается на два щелчка. Ловушка сомкнулась. Что ж, я пришел сюда сам.
После того, как уже прохожу мимо гостиной, вдруг понимаю, что так и не снял ботинки, которые не снимаю уже несколько дней. Я хочу развернуться и извиниться, но она прерывает меня жестом.
– Нет. Иди уже, раз пришел. Только уходи поскорее.
Поняла. Прочитала. И не злится.
Я покорно опускаю голову, чувствуя себя неправильно. Ничего не могу ответить. А она молча радуется власти.
Мне интересно, где же он. Вернее, почему он не выходит. Наверное, спрятался и поджидает, чтобы с криками наброситься из-за угла. Выговориться в своем стиле. Поделиться своими проблемами, обсуждая мои. Сказать, что разочарован. Но пока на меня никто не прыгает, и я удивляюсь все сильнее.
Стук ботинок и молчание половиц. Они не умеют скрипеть и никогда не умели. Принципиально не заговаривают даже со мной, чтобы быть образцовыми составляющими пола. Забавно. В этой квартире все хочет быть образцовым против собственной воли. Уверен, что в душе каждая половица мечтает самозабвенно скрипеть под тяжестью чьих-то шагов. Я тихонько усмехаюсь. Она, скорее всего, расслышала это. И я представляю себе ее неодобрительное покачивание головой. А потом слышу мягкие шаги по направлению в кухню. Снова чувствую себя невидимкой. Я вернулся, но не достоин ее внимания. Я пришел на их территорию в последний раз, но она не считает это важным событием. Она вообще не считает это событием.
Коридор незаметно перетек в мою комнату. Я даже не обратил на это внимания, потому что шел машинально, путаясь в мыслях о половицах. Здесь никаких обоев, только белая краска. Чтобы выглядело аккуратнее. Но этот цвет так и не справился со своей задачей, а если сравнивать комнату с остальным домом, то она выглядит царством хаоса и обителью беспорядка. Хотелось бы поскорее переехать в тот мир. Чтобы заходить в каждый дом и чувствовать себя в нужном месте, где все ведут себя свободно. Где все на своих местах и где никому не нужно притворяться полноценным членом общества, потому что там и так каждый полноценен.
Застеленная кровать, стопки бумаг, учебников и блокнотов на столе. Немного беспорядочные. Забитый и переливающийся стеклянными фигурками подоконник. Шкаф с не закрывающейся до конца дверцей. Я не говорил им об этой неисправности, и когда они все-таки заметили узкую щель, из которой торчали мои рубашки, то сразу же «поговорили» со мной на этот счет. А наказанием был отказ чинить шкаф. И мне кажется, что лично я вовсе не страдал от своей сломанной дверцы, тогда как их это невероятно выводило из себя.
Прохожу и останавливаюсь у самого окна. Ботинки уже заляпали пушистый ковер, и на ворсе отпечатывается грязная вода из луж.
Ласково провожу пальцами по столу. Еще немного любуюсь, чтобы запомнить момент. И открываю ящики. Все, начиная снизу вверх. Выдвигаю один за другим, стараясь не смотреть внутрь, пока не начну забирать вещи. Выдвигаю последний. Всего шесть ящиков. Два из них верхние. Показывают свои беспорядочные внутренности, жалобно глядя на меня. «Ты правда собираешься все забрать?» Я киваю. Они бы вздохнули в ответ. Но не могут, потому что это не входит в их обязанности. Наоборот, даже выходит.
Вздыхаю сам. Понятия не имею, который раз за этот день. Уже сбился со счета. Начинаю вытаскивать вещи. Неторопливо, рассматривая каждый предмет, что попал мне в руки, вспоминая какие-то подробности, связанные с ним. Первыми достаю все блокноты и записи. Сначала свой любимый, с кратким описанием и зарисовками существ. Зарисовками, к сожалению, не моими. Даже не знаю, как я продолжу его там. А может быть, все же научусь рисовать, а не только копаться в информации, пуская слюни на каждый новый вид. Это, кстати, его цитата. «Пускать слюни». Именно так, с отвращением он говорил, когда замечал, как я составляю свои заметки. Я обижался. И его это очень забавило...
Вторым вытаскиваю блокнот с разными языковыми особенностями, грамматикой и всем подобным. Вот это мне точно пригодится, пока я буду изучать язык дневника. Вспомнив про него, решаю наконец-то извлечь книгу из-под резинки шорт, где она все еще торчит, и кладу на кровать. Туда же перекладываю все блокноты со стола, уже не разглядывая их. Потом передумываю и убираю два верхних. Потом снова передумываю и убираю все кроме двух нижних. Задвигаю ящик, а он тихонько соприкасается со столешницей. Там стоит специальный механизм, чтобы я в порыве гнева или по неосторожности (что, по их мнению, было куда более вероятно) ничем не хлопал, мешая им работать. Признаться, я пытался несколько раз. Сейчас понимаю, насколько это было глупым.
Во втором верхнем ящике лежит всякий мелкий мусор. И это уже ее цитата. Она иногда рассматривала мои вещи с отрешенным видом. Потом, когда я ждал одобрения, как от учителей, только переводила взгляд на меня, ухмылялась и говорила о мусоре. Когда такое повторилось несколько раз, мое ожидание одобрения сменилось ожиданием ее ухода. И оказалось правильным, потому что всегда оправдывалось.
Я вытаскиваю все, что там лежит и раскладываю на столе. В основном то, что я сам находил или кто-то из учителей мне отдавал после продолжительных настойчивых просьб. Монеты, отдельные стекла, веревочки и камешки с надписями. Спирали из проволоки и пустые коробочки. Когда я вытаскиваю большую часть и добираюсь до нижнего слоя, то замечаю там маленькое перо на шнурке. Улыбаюсь. Вешаю его на шею и продолжаю. Преодолевая слой со скомканными пачками сигарет – самый сплошной и бросающийся в глаза – наконец вижу дно. Оно покрыто крошками и обрывками ниток. Но что-то в самом уголке сверкает под лучами потухающего солнца. Это ключ. Маленький ключ от ящика в шкафу. Я не успеваю взять предмет, как слышу, что в комнату кто-то зашел. Пугливо оборачиваюсь.
Это он. Стоит, скрестив руки на груди и привалившись к стене. Горбатый нос и карие колючки под ресницами. Не умеет сканировать взглядом, как она, а поэтому терпеливо изучает всю комнату метр за метром. Ощупывает меня глазами только в самом конце. Когда уже отмечает растерзанные ящики, стопку на кровати и вереницу пачек сигарет на столе. Я молча жду, что он начнет злиться по пустякам, как обычно, но он не собирается. Притих и замер в предвкушении подобно опасному зверю. С ним бывает такое. Иногда делает вид, что его совершенно не волнуют мои проблемы. Очень чутко угадывает, что я жду взрыва и прячусь, но не нажимает спуск. И, скорее всего, где-то в глубине души посмеивается. Чтобы произошел реальный всплеск энергии, он выжидает, пока я потеряю бдительность. И лишь потом нападает. Рептилия, которая может караулить добычу вечность.
– Явился за своим хламом? – безразлично спрашивает отец. Как будто не удивлен, что я вернулся.
– Явился, – соглашаюсь я.
– И решил даже не здороваться, – кивает он. – Понятно. Ты уже перерос меня, и я не достоин твоего внимания? Ну что ж. Если где-то в тебе осталась хоть капля уважения, будь добр, приходи на кухню, когда соберешь свою кучку тетрадок.
Он уходит, не закрывая дверь. Даже не дает мне возможности извиниться или объяснить, что я вовсе не считаю себя лучше него. Потому что и так знает, что я собирался сказать. И знает, что бы я сказал на самом деле.
Рука машинально скидывает помятую пачку из-под сигарет на кровать. Я решаю не перекладывать ее обратно. Пусть останется. На память. Наконец беру в руки ключ и приближаюсь к шкафу. Сгибаются мои костлявые ноги, колени чуть не ударяют подбородок. Сидя на корточках, вставляю ключ в замочную скважину и поворачиваю. Пытаюсь сделать вид, что ничего не изменилось с приходом отца. Пытаюсь обмануть себя. Ключ капризничает. Поворачивается с трудом, хотя выглядит совсем новеньким. Наконец ящик поддается и выдвигается, саданув мне по ноге и оставив там тонкую белую полоску – отпечаток своего угла. Внутри лежит сумка и моя кривоватая флейта с торчащим обрубком сучка у самого основания.
Играю я не так хорошо, потому что для практики постоянно приходилось искать ключ, затем вскрывать ящик, а только потом класть этот дырчатый кусок дерева в сумку и тащить с собой в школу, к Максу или к другим моим знакомым. Они не ценили флейту, поэтому играть приходилось все реже и реже. Пока несчастный инструмент не был заброшен в ящике и закрыт на поворот блестящего ключа.
Вытаскиваю сумку. Запихиваю в нее все, что отложил себе. Заодно сгребаю все фигурки из стекла с подоконника. Если надоедят, всегда можно переделать их во что-то другое. Из второго сверху ящика вытаскиваю все фотографии. Подаренные и свои. Разглядываю только те, на которых есть я. Щуплый, лохматый и недовольный. С презрением изучаю фотографа или сижу на ступеньке, подперев кулаком подбородок, и смотрю куда-то вбок. Теперь мне забавно видеть себя. Хотя я и знаю, что изменился не очень сильно.
Задвигаю остальные ящики, думая, что погорячился, когда решил открыть все. Там покоятся учебники и школьные принадлежности. Выуживаю ручку и карандаш с ластиком, а потом привожу стол в порядок.
На всякий случай вытаскиваю еще и одежду. У меня нет ничего маленького, чтобы поделиться с кем-то из будущих знакомых. Поэтому я просто беру универсальные вещи. Пару свитеров, футболку и несколько рубашек. Одну пару брюк и еще какие-то мелочи. Сумка вмещает все, да еще и предлагает чем-то заполнить оставшееся место. Кидаю туда зажигалку для полноты картины. И закрываю на кнопки.
Я вхожу на кухню настороженно, как будто ловушки поджидают меня в каждом углу. Скрипят железными зубьями и облизываются. Сжимаю обеими руками ремешок сумки и сосредоточенно ступаю, стараясь испачкать их пол как можно менее заметно. Отсутствие ковров мне в этом помогает.
Они сидят рядышком за столом, к которому придвинуто четыре стула. Напротив меня. Прямые и аккуратные. Строят из себя тех, кем должны были быть все это время. Это мои «родители». Слово уже давно истерзалось и потеряло свое первоначальное значение, но мы все равно им почему-то пользуемся. Они пользуются. Никак не запомню, что больше к этой группе не принадлежу.
Думаю, что они и сами не совсем понимают, какие ярлыки приклеили себе, когда приняли меня. Не то чтобы всю жизнь их мучали терзания, но вот первые пару дней они определенно не знали, кем именно должны быть. Опекунами, тиранами, учителями, няньками или друзьями. Не поняли, что эти роли можно объединять. И выбрали какой-то свой вариант, который до сих пор не известен мне.
– Присаживайся, – приглашает она.
На лице – безразличие и отрешенность. Рядом сидит он. Маленькие карие глазки в паутине морщинок уставлены на меня с изучающим видом. Надменность и разочарование.
Я подхожу к столу. Сумка падает рядом с резной ножкой. Со скрипом дергая спинку стула, опускаюсь на холодную древесину. Придвигаюсь, царапая паркет. Он морщится. Ей плевать.
– Ты же понимаешь, что именно мы хотели бы с тобой обсудить? – спрашивает она.
Мне становится смешно. Хотели бы обсудить! Да им и секунду жалко потратить на кого-то. Включая друг друга, а тут еще и я.
– Да, – отвечаю и улыбаюсь, глядя в стол, пока две пары глаз исследуют мои волосы. – Я понимаю.
– Вот и замечательно, – цедит он.
– Вы хотите, чтобы я передумал. Вы хотите, чтобы никто на работе не клеймил вас родителями-неудачниками. Тогда ведь полетит весь ваш статус...
Я оглядываю их из-под бровей. Он очень хочет вскочить с места. Очень хочет назвать меня щенком. Это видно, он весь побагровел. А она бледна. Тоже заметила затевающийся пожар, даже не взглянув в сторону возгорания. Лишь похлопала своими тонкими пальцами его плечо.
– Тебя не научили быть повежливее? – спрашивает отец.
– Меня здесь ничему не научили, – сдержанно отвечаю я. Я спокоен. Потому что только спокойствием можно их победить. Тем более, какая уже разница? Раз я все равно ухожу. Мне, безусловно, жаль портить людям жизнь, но имеют ли они право портить мою?
Он выдерживает и это. Маниакально улыбается и тяжело дышит, раздувая крылья своего орлиного носа.
– Думаешь, я безобидный? – ласково говорит он дрожащим голосом. – Думаешь, можешь так себя вести со мной?
Пожимаю плечами. Он бы не стал меня бить. Служба опеки просто сойдет с ума. Само собой, лопнула бы не только его безупречная репутация. Лопнула бы его жизнь. Его мыльно-пузырьная жизнь...
Я смотрю на него, и до меня никак не доходит. Я правда боялся его? Жалкого, самодовольного, добровольно запершегося в клетке злости? Не может быть.
– Хватит, – говорит она ему и переводит взгляд уже на меня. – Послушай, Ад...
– Не надо, – прошу я с закрытыми глазами. От слова, которое она хотела произнести, мое лицо будто обдало жаром. – Не надо называть меня по имени.
– Ты уверен, что не хотел бы остаться? – предлагает она, прочитав еще что-то. Что-то, связанное с именами. – Доходишь последний год. Поступишь в университет и съедешь отсюда.
«К всеобщей радости», – добавляю я про себя.
– Да сам прибежит через месяц, – говорит отец. – Не сможет прожить в собственной квартире. Или деньги придет клянчить.
«Квартире». Они ведь не знают...
Я пристально смотрю на них. И внезапно пропадают все образы. Стираются лица и одежда. Ее небрежный пучок, его череп в коротких седеющих колючках. Все это скручивается и исчезает за какой-то мыльной пеленой. Тела становятся размытыми силуэтами, а от них остаются лишь фразы. Фразы из моей памяти, которые та решила показать прямо сейчас, чтобы я вдруг не изменил своего мнения. Но мы с ней общаемся слишком часто, чтобы такое в принципе произошло.
– Ну, так что? – переспрашивает она и складывает руки на столе.
«Скажи, кого ты любишь сильнее. Не его, верно?»
«Я ведь провожу с тобой больше времени!»
«Манипулятор? Я? Новое слово выучил, и будешь пользоваться к месту и не к месту?»
«Гуляй с кем хочешь. Да, он разрешил бы, я уверена».
«Я не понимаю тебя. Никогда не понимала, о чем ты говоришь».
– Я уже все взвесил, – отвечаю тихим голосом. – И хочу уйти.
– Ну как знаешь. Я всего лишь хотела предложить ...
– Специально не обращали внимания на все эти твои выходки, чтобы сам понял, как лучше, а теперь... – бурчит он.
«ДА ГДЕ ТЫ ШЛЯЛСЯ ВСЮ НОЧЬ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ?! А?! ОТВЕЧАЙ!»
«Открой дверь. Обиделся что ли? Мать твою, еще пообижайся мне тут. Нежный какой...»
«С чем – с чем помочь? А своих мозгов нет? Да, вот и делай сам. И только попробуй мне получить ниже ста процентов»
«Слушай, ты извини, если были какие-то трудности у нас с тобой. Хорошо? Вот и славно. А если мы чисто теоретически развелись бы, с кем бы ты остался?»
«Мнение у него! Да у меня в твоем возрасте все мысли были только о том, как бы не опозорить семью, а у него тут мнения...»
Их голоса в моей голове замолкают.
Я понимаю, что мы уже исчерпали вопрос. Никто не собирается слезливо удерживать меня, потому что все уже в принципе смирились, как только я убежал впервые. Они не искали меня. Просто плюнули и ждали, как я вернусь «клянчить деньги». А я вернулся за вещами. И теперь пора бы уже идти, но что-то все же дергает меня за язык.
– А как твоя работа? – спрашиваю я у него.
Так и не смог понять, чем отец занимается, пока был ребенком. Мое сознание ограничивалось «чем-то, связанным с документами». А когда я стал старше, было уже просто все равно, чем он там занимается на своей «нормальной» работе.
– Ой, спохватился он! – язвит отец. – Все прекрасно, благодарю. Вот только полетит в тартарары, когда там узнают, что из-за одного неблагодарного выродка я потерял весь авторитет.
– Если бы я мог изменить эту странную систему, я бы сделал это, – с пугающей честностью говорю я. Наверное, все же хочу расстаться на хорошей ноте, но выходит не очень.
– Проваливай, – говорит он.
Я киваю. На прощание пересекаюсь с обоими взглядом. Потом прощаюсь, встаю и направляюсь к двери. Он молча уходит в свою комнату и громко хлопает дверью. Она провожает глазами нас обоих по очереди, а потом тоже встает, просит меня немного подождать и исчезает в недрах своего кабинета. Я топчусь возле двери. В окне гостиной темнеет.
Она подходит и протягивает мне небольшой кошелек. Самый старый, но все еще ужасно дорогой.
– Я собрала там немного для тебя, – говорит она.
– Большое спасибо, – отвечаю я и разглядываю узоры коричневой кожи пониже блестящих застежек. А потом поднимаю глаза. – Я правда могу вернуться когда-нибудь.
– Не надо. Думаю, ты большой мальчик и сам уже все понимаешь.
Киваю, прощаюсь и выхожу за дверь. Щелкает замок. Столько времени прошло, а они все еще перетягивают канат. Длинный и тощий канат в виде меня.
Когда я выхожу, остается совсем немного до наступления темноты. Синее небо в черных разветвляющихся дорожках деревьев и облетевших кустов. В основном все же в хвое. Я вдыхаю воздух полной грудью, чтобы почувствовать ее. Свободу. Она сама меня достигла, уже пришло время. Довольно странно ощущать ее мягкие руки с пушистыми крыльями на собственных плечах в этом городе. Но мы с ней знаем, что скоро уйдем отсюда и сможем быть рядом еще долгое-долгое время.
Я начинаю шагать. Вечерние машины спешат домой. Возвращаются те, кто работает по выходным. Многие говорят по телефону. Уже научились сосредоточенно ехать и сосредоточенно вести беседы о финансах одновременно. Они не похожи на тех прохожих с портфельчиками, которые заняты лишь одной мыслью. Никто из них не лучше, никто не хуже. Просто есть два лагеря пешеходов и водителей с разными способностями.
Мимо проплывают маленькие домики с товарами и услугами. Один из них меня останавливает. Замираю, с удивлением глядя на него. Странно, что такие заведения вообще расположены где-то в центре, а не в пунктах собраний сомнительных компаний вроде компании Макса. Но во мне просыпается интерес. Как далеко я смогу зайти за такое короткое время? Я снова оглядываюсь по сторонам, как уже делал сегодня часом или двумя ранее. И иду к входу. Колокольчик гостеприимно звенит. Дверь захлопывается. Со стороны улицы над ней вывеска с существами, покрытыми черными рисунками с ног до головы. И девять крупных букв, подсвеченных неоном.