Только завтра

    Дождь прошел, оставив за собой четкий успокаивающий запах. Небо в клочках туч подсвечивалось солнцем, но в основном соответствовало трауру, присущему сезону дождей. С крыши натекли лужи, хотя когда Шпац лезло наверх проверять потолок на наличие щелей, таковые не были обнаружены. Лейтль придерживалось теории о крайней ленивости Шпац. Шпац же придерживалось теории о недоверчивости и возмутительном поведении Лейтль. Сходились они лишь в том, что лужи хорошо пахли улицей, а запахи улицы можно оставить до тех пор, пока они никому не мешают.
    Через какое-то время после появления луж оказалось, что запах улицы нравится и другим обитателям дома. Улитки, дождевые червяки и какие-то скользкие верещащие земноводные выбрались из своих укрытий и теперь занимали пол, плинтусы и вообще все, что поросло травой. Затем была проведена операция по зачистке. «Зачистка» заключалась в заталкивании незваных гостей их собственные норы. Но успехом не увенчалась. В ходе операции выяснилось, что топить червей в залитых водой подземных ходах жалко обоим Шпац и Лейтль, что улитки не очень-то и мешают, а земноводные имеют обыкновение пронзительно верещать и удирать, подметая пол хвостами и сверкая тупыми взглядами. Шпац окрестило этот вид «верещунами». Верещуны, вопреки ожиданиям, не прятались и не плевались ядом. Просто перебегали на другое место и замирали там. Их окрас позволил бы слиться с окружающим миром, если бы не пронзительный крик, выдающий местонахождение земноводных.
    Когда гоняться за всеми любителями влажной среды стало совершенно невозможно, дело решительно отложилось в долгий ящик. Теперь каждый гость (если, конечно, кто-то решил бы зайти) был обязан уважать обитателей нижней части дома, ступать с особой осторожностью и подолгу не сидеть на полу. Хотя Лейтль очень сомневалось в том, что хоть кому-нибудь захочется сидеть на этом полу. В знак протеста Шпац плюхнулось на пол прямо там, где услышало сомнения. Заодно оно хотело приобнять одного из представителей верещунов, однако тот посчитал чужие теплокровные руки отличным поводом закатить еще один отвратительный концерт длиною в несколько минут. С тех пор Шпац старалось к земноводным ближе чем на метр не приближаться.
    И вот, спустя несколько пасмурных дней, Лейтль несет в руках наполненный дождевой водой таз. Он предназначен как раз для ограничения количества луж. Или, по крайне мере, для того, чтобы не создавать новые. Посуда слишком большая, воды слишком много, и она покачивается, осыпая половицы градом серых брызг. Дойдя до кухни, Лейтль ставит таз на пол, загоняет его ногой под стол и влезает, подтянув ступни в расшнурованных кедах на сидение. Шпац сидит на корточках напротив поваленного набок холодильника и что-то там изучает, покусывая кончик большого пальца.
    – Не-а, – выносит оно вердикт и захлопывает крышку, вынырнув из-под нее в последний момент.
    Дверца все же успевает чиркнуть по светлым волосам. Они застревают в щели, и следующую минуту Шпац предпринимает попытки освободиться, дергая волосы все сильнее.
    – Что «не-а»? – переспрашивает Лейтль.
    – Совершенно ничего не появилось за ночь.
    Прядь волос не выдерживает и обрывается, заставив Шпац скорчиться о боли. Лейтль тоже инстинктивно кривится.
    – А должно было? – жалобным тоном уточняет оно.
    – Нет, не должно было!
    Холодильник открывается. Оттуда, сверкнув золотом, выпадает клок волос. Шпац поднимает его и задумчиво вертит в тонких пальцах.
    – Хотя я искренне не понимаю, почему пропасть за ночь может, а появиться – никогда, – добавляет оно, – Какой-то неправильный закон природы, как ты думаешь?
    – Наверное. Но, знаешь, я думаю, что вполне может и появиться, если кто-то заставит это появиться.
    – Это, безусловно, прекрасно, но вообще-то немного нечестно, что заставлять появляться – моя работа, а заставлять исчезать вы все горазды. Здорово, наверное, питаться за чужой счет, да?
    – Да что случилось? – не выдерживает Лейтль, хотя и так уже догадывается.
    – У нас закончилась вся еда! – почти кричит Шпац и хлопает крышкой, на этот раз успевая ловко изогнуться и вынырнуть из-под нее. Оно краснеет от возмущения за секунду. Так же быстро, как вскипает тон тонкого голоса.
    Лейтль с улыбкой качает головой.
    – Ну и ну... Сколько драмы. Ты не можешь просто взять и сделать себе новую еду?
    – Представь себе, – огрызается Шпац.
    – Да ладно! Ты серьезно не можешь вырастить дерево с фруктами?
    – Кто я тебе? Садовод? Если хочешь, могу вырастить кусты с ядовитыми ягодами. Но я что-то сильно сомневаюсь в твоих желаниях.
    – Подумать только... – все еще с улыбкой произносит Лейтль.
    – Не думай! – раздраженно прерывает Шпац, – Тебе это вообще вредно, как мы уже поняли.
    Лейтль жмет плечами и начинает завязывать шнурки. Шпац раскрывает все ящики на кухне, недовольно бормоча «Ты же дух! Ты что-нибудь придумаешь, используй свою эту дурацкую способность! Совсем обнаглели...»
    Вскоре не остается ни одного закрытого шкафа или тумбочки. И в комнате сразу становится больше места. Как будто открылось несколько десятков новых помещений.  Маленьких и пыльных. Для жителей поменьше. Кухня темнеет полками и пустующими окошками шкафов, лишь кое-где заставленная их содержимым. Нетронутыми остаются только шкафчики под самым потолком, куда бледные лапки хозяина добраться не могут. А в остальных тумбочках и ящиках расположены вещи редкими рядами. Большие блеклые пятна банок с металлическими зажимами, длинные вытянутые бутылки с мутными жидкостями за сверкающими боками, пучки засохших растений, напоминающие длинные усы насекомых, и изогнутые шершавые ветки. Шпац стоит, упершись кулаками в бока. Со строгим видом оно изучает выдвинутые ящики. Когда взгляд натыкается на маленькую незаметную коробочку за дверцей у самого пола, Шпац издает победный клич и пикирует к шкафчику, моментально вцепившись ногтями в картон.
    Пока оно с усердием потрошит свою находку, Лейтль по одной спускает ноги на пол и подпирает руками лицо. Во время дождей почему-то постоянно клонит в сон, и оно старается не уткнуться носом в столешницу, чтобы не поддаться соблазну.
    – И что нам теперь делать? – без особого интереса спрашивает Лейтль. Голод не волнует его. Существо уверено в том, что Шпац сможет что-нибудь придумать. Конечно, после того как поворчит и выскажет все, что у него накопилось. Только тогда какая-нибудь светлая идея посетит его лохматую голову. Или она уже там. Сидит, подтянув коленки к груди, и ждет подходящего момента. Когда обладателю идеи надоест демонстративно открывать холодильник и потрошить кухонные ящики.
    В коробке, что нашлась в нижней тумбочке, оказывается чай. Шпац старается скрыть разочарование, хотя выглядит оно ужасно раздосадованным. Все в паутине ниток от пакетиков, с порванной коробкой в руках.
    – Будем питаться чаем и слезами заблудившихся путников, – отвечает оно слишком серьезно, – Может быть, про наш дом даже сложится пара легенд.
    – Почему бы тогда сразу не питаться заблудившимися путниками? – пытается подыграть Лейтль, – А то еще и слезы выдавливать из них. А потом отпускать, чтобы все в мире знали о том, что сюда лучше не соваться.
    – Какая гадость! – приободрившись, восклицает Шпац, – Представь себе этих ужасных уставших и потных существ, которые еще и промокли под дождем ко всему прочему.      Стучатся своими лапками в твой дом, а тебе, бедняге, еще и надо их как-то поймать и сожрать! Какой кошмар! Уж проще гоняться за ними по всему дому с собирателем слез. Да и что ты имеешь в виду? «Сюда лучше не соваться»! Просто вообрази толпу туристов из самых разных уголков, которые решили лично проверить легенду. Это же будет настоящий пир!
    Лейтль смеется. Но замолкает и задумчиво отклоняется на стуле, глядя в потолок.
    – А что, если кто-то из них окажется охотником за нашими слезами?
    Шпац выуживает из волос чайный пакетик и кидает его на стол.
    – Тогда наши дни будут сочтены.
    Лейтль хочет засмеяться снова, но видит, что Шпац совершенно серьезно и молчит. Тем временем чайный пакетик проходит путь от волос до высокой кружки и уже барахтается в воде. Холодной, потому что Шпац пренебрегает кипятком. Из соображений сохранения времени, как говорит оно само. Из лени, как со вздохом возражает Лейтль. Кружка опускается на столешницу. Шпац влезает на сидение стула. Руки в синих клетчатых рукавах сползают под стол, освобождая больше места, хотя кружка и так бы поместилась.  И кружка, и ее хозяин, и еще парочка тарелок.
    – А все же что мы будем делать? – осторожно спрашивает Лейтль.
    – Ну, – излишне бодро начинает Шпац, – Если я могу есть то, что нахожу, а ты у нас ранимая тонкая натура, то кормить тебя все-таки надо. И у меня на складе были кое-какие семена... Ах, постойте! По чьей же вине мы теперь не можем вырастить ничего съестного? Не говоря уже о том, что сотня других нужных вещей канула в небытие? – оно замолкает, чтобы сделать выразительный мрачный глоток, – И даже представлять не хочу, что там Дух Мертвого Праздника делает с моими вещами.
    – Может быть, он просто получил этот твой склад и успокоился, – уговаривает Лейтль.
    Шпац вскидывает голову и поднимает брови.
    – Действительно! Как умно с его стороны отхватить полный полезностей люк и просто наплевать на все невероятные вещи, скопившиеся там за два снежных цикла!
    Лейтль не успевает ответить. На стол усердно карабкается верещун. Он взбирается по одной из ножек и замирает прямо возле кружки. Розовый язык шмякается о косящий глаз. Голова немного наклонена, а хвост стрелой поднят к потолку. Истинное демонстративное любопытство.
    Шпац сразу же поднимается, со скрипом двинув стул, и стремительно отходит в гостиную. Неподвижно встает там посреди комнаты. Зеленые глаза презрительно щурятся. Пол под сандалиями медленно зарастает колючими цветами, которые зловеще ползут из щелей между половицами. Лейтль наблюдает за этой картиной через плечо. Оно прячет улыбку в поднесенную к лицу ладонь и тоже слезает со стула, отдавая верещуну нужное пространство. Теперь весь стол в его распоряжении, чему он несказанно рад. Маленькие лапки тут же забарабанили по столешнице, а из горла вырвался довольный звук, напоминающий приглушенное «э!». Особенно верещуну пришлась по вкусу кружка. Когда она громко падает с края, Шпац лишь вздыхает.   Растения останавливаются, не достигнув коленей существа.
    – Мы пойдем клянчить еду у местных жителей, – тихо говорит оно, как будто стараясь не спугнуть верещуна на столе, – Унизительно, кошмарно, отвратительно, но все же лучше воровства, хотя я в этом могу и усомниться.
    – Ничего себе, – удивляется Лейтль, – И они реально с тобой делятся? Просто так?
    – Ну, конечно, не просто так! Их еще надо уболтать, а твоя невинная мордашка новорожденного с огромными глазищами мне в этом поможет.
    Услышав это, Лейтль задумчиво прикусывает губу и устремляет глаза куда-то под ноги. Шпац с недоумением смотрит на темную макушку. Лейтль запускает руку в волосы.
    – Слушай, а я могу как-нибудь посмотреть на себя? – наконец говорит оно, – Ну, то есть... я вижу тебя, а себя – нет. Мне хотелось бы узнать, как я выгляжу. Это можно как-нибудь сделать?
    – Конечно!
    Шпац мгновенно срывается с места, обронив только «Сейчас!». Как будто ждало именно такого вопроса всю свою жизнь. Оно суетится, вихрем пролетая между шкафами гостиной, заглядывает под диван, шарит ладонями на подоконниках, потом останавливается, замерев с приподнятыми руками и повернутым корпусом. Принюхивается, чуть подергивая пальцами, радостно восклицает и выбегает из комнаты. За все это время Лейтль успевает лишь засунуть руки в карманы.
    Через несколько секунд Шпац приносит мисочку и мутную бутылку воды, зажатую подбородком. Стук стеклянного донышка о подоконник. Вода нетерпеливо наливается в миску, и, толком не успев ее наполнить, перестает литься, заодно заплескав одежду Шпац. Оно невозмутимо отставляет бутылку и манит жестом Лейтль. Как только то подходит, любопытно заглядывая в воду, Шпац подтягивает его за рукав, осторожно кладет руку на загривок и наклоняет голову Лейтль.
    – Гляди! Вот оно ты!
    Перед глазами появляется лицо. Выпрыгивает из-под дрожащей глади воды, сразу показав себя целиком. Темные глаза изучают возникшую перед ними картинку. Лейтль смотрит на себя и чувствует что-то странное. Какую-то внутреннюю пустоту. Взгляд скользит по отражению, но не может уцепиться за что-то конкретное. Перед ним лишь обрывки и незаметные детали. Черные глаза, такие же волосы до середины шеи, самые обычные пропорции носа к лицу, темные губы чуть ниже, немного краснеющая кожа под глазами и пара родинок вдоль щеки. Выглядит непривычно, но довольно посредственно. Обычно. Ничего интересного, что зацепило бы глаз. Ничего, чего не было бы у других существ. Только самые обыкновенные черты и легкий испуг в темных глазах на лице, которые, как два пуговичных круга, дополняют фиолетовые круги под ними. Лейтль разочаровывается в своем внешнем виде. И думает о том, что слушая Шпац можно вообще усомниться в реальности. Представить себе что-то неправильное, не такое, каким оно должно быть. Приукрашенное или наоборот излишне запугивающее. Может быть, сам мир Шпац выглядит иначе. Но сейчас Лейтль мерещится только обман в чужих словах, нарочно приукрасивших действительность.
    – Чувствуешь разочарование, да? – с поразительной точностью угадывает Шпац.
    – Откуда ты знаешь? – удивленно спрашивает Лейтль, не отрываясь от косматых волос существа в отражении.
    Шпац жмет плечами, приваливается к стене и меланхолично смотрит в окно.
    – Да в принципе все через это проходили. Сначала рождаешься, тянешь свое беспамятное существование, потом кое-как вспоминаешь нужные для выживания вещи, находишь пару тряпок, чтобы не было холодно, вылезаешь из леса и натыкаешься на заселенный пункт. Там набредаешь на разумных существ, слушаешь, как они говорят о твоей внешности, и что-нибудь себе додумываешь. Хорошее или плохое, но все-таки выразительное. А потом случайно натыкаешься на зеркало, воду или стекло окна ночью. Сначала пугаешься до смерти, а потом понимаешь, что это странное незнакомое всклокоченное создание – ты. Удивляешься, потому что выглядит оно слишком обычно. Как все вокруг. А ты ведь не можешь так выглядеть, потому что уверяешь себя в том, что особенное. Не такое, как все. Ты ведь намного более многогранное внутренне, значит, это должно проявляться и внешне. Ты же точно это знаешь. Потому что понимаешь себя лучше, чем кого-либо в мире. Но через какое-то время становится ясно, что в отражении твоя точная симметричная копия. И ты понимаешь это только в самом конце, когда уже нет других вариантов. Или кто-то тебе объясняет. Если слишком долго не можешь понять. Или... – Шпац прерывается, наткнувшись глазами на мокрые кеды в комочках земли, с которых воды натекло даже больше, чем с крыши. Лейтль отрывается от миски и тоже смотрит на кеды, пытаясь понять, что с ними не так. Они смотрят долго. Бесконечно долго, пока Шпац не меняется в лице. Так сильно, как может измениться только оно.
    – Может быть, хватит в этих кедах таскаться хотя бы в доме?! Это уже за гранью понимания! Посмотри, сколько воды с тебя натекло!
    Лейтль устало закатывает глаза. Оно слушает эту речь уже третий раз на неделе, но так и не рассматривает снятие обуви необходимыми мерами.
    – Слушай, – отвечает оно, – Ты само ходишь фиг знает где в своих сандалиях, а потом разгуливаешь здесь как ни в чем не бывало. Я хотя бы не Дух Леса и на улицу вылезаю реже.
    – Какая наглость! – Шпац возмущенно вскидывает руки, – Это ведь мой дом, в конце концов! Снимай свои небесные башмаки немедленно.
    Лейтль не двигается.
    – Ах, да, – наигранно оживляется Шпац, – Прошу прощения, не соизволите ли Вы, Великое и Могучее, Спаситель Душ Беспомощных Духов, Дипломат В Кедах и Заседатель Ванных, снять сию невероятную обувь, которая Вам, безусловно, к лицу, однако нервирует хозяина Вашего места жительства наличием частиц Мертвого Леса, что осыпаются с нее при каждом шаге, усугубляя и без того плачевную ситуацию этого помещения? У нас же теперь я ползаю у твоих ног, вымаливая прощения, – мрачно добавляет оно.
    – Что значит «теперь»? – только и говорит Лейтль, но мигом отскакивает назад и влетает в смежную стену, услышав «А ну иди сюда, новорожденный кусок кеды!». Оно отгораживается низким столиком от рвущегося Шпац и суетливо, путаясь в шнурках, развязывает узлы. С испугом в глазах. Кеды по одной со стуком падают на пол.
    – Все, все, – торопливо говорит Лейтль, вытягивая руки, как будто старается удержать    Шпац по ту сторону столика, не касаясь его, – Успокойся.
    Зеленые глаза с презрением смотрят на пол в том месте, где в серой луже лежит обувь.
    – Учти, я страшно в гневе, – сурово говорит Шпац, а его высокий голос ничуть не мешает этой суровости, – И в голоде.
    – Я верю, верю.
    – Наденешь, когда пойдем за едой.
    – Конечно. Только успокойся, пожалуйста.

    Шпац открывает калитку и замирает на месте с приподнятой ногой. Зеленые глаза упираются в порог, а пальцы лежат на ручке двери. Вскоре нога возвращается. Но шагов за этим не следует – Шпац останавливается, с удивлением наклонив голову.
Лейтль переводит взгляд с существа на деревянную ступеньку. И тоже замечает. Там, собирая дождевые капли и накапливая пыль, лежат несколько квадратиков с изображениями. Тонкой стопкой глянцевых карточек, примятых камнем. Чтобы ветер их не сдул.
    Шпац предупреждающе отводит руку назад, не отрывая взгляда от порога, медленно делает шаг и вытягивает шею. Лейтль думает, что существо сейчас напоминает дикого зверя на охоте. Такого маленького притаившегося хищника. Вроде кошки.
Светловолосая голова неторопливо наклоняется. Бледная рука цепко выхватывает картинки из-под камня. Тот отлетает куда-то вбок от легкого удара сандалии. В пальцах быстро мелькают карточки, одна за другой скрываясь от любопытного взгляда Лейтль. И тем самым сильно его раздражая. Пока Шпац не усмехается и не протягивает всю стопку со словами «На, это тебе». И тогда удивление вперемешку с любопытством занимает голову, сразу вытеснив другие мысли. Что вообще могут оставить для него? А главное, кто? Лейтль бережно берет картинки в руки. Вглядывается в самую верхнюю. И удивляется еще сильнее.
    Там, сжатое между краями карточки, изображено то самое существо, которое сегодня уже встречалось в миске с водой. Только на этот раз оно не двигается. Смотрит куда-то вбок, приоткрыв рот. Оно четче, а поэтому можно разглядеть еще и круги под глазами, порез на шее и торчащие уши, розовеющие у самых заостренных кончиков. Где-то на фоне так же застыли деревья, наклонив кудрявые кроны набок. А попавший на картинку кусочек неба скалится молочными зубами облаков. Лейтль долго-долго смотрит. Так долго, что глаза начинают болеть, а голова пульсировать. Оно ждет, что то темноволосое существо на картинке зашевелится, как шевелилось существо из миски. В такт движениям самого Лейтль. Но существо все смотрит вдаль. Из вредности, надо полагать.
    – В жизни не видело никого более самовлюбленного, – фыркает Шпац. Оно стоит рядом, скрестив лапки на груди, и морщит вздернутый нос.
    – А почему я там не шевелюсь? – как будто не расслышав, спрашивает Лейтль. Оно не решается выпустить из рук картинку или начать разглядывать следующую, потому что опасается пропустить незаметное движение.
    В ответ звучит усмешка.
    – Это фотография, дорогуша. Как рисунок, – Шпац отворачивается и задумчиво скребет подбородок, – Хотя, ты, наверное, не знаешь, что такое рисунок... Или знаешь, но я уже не помню. Короче это застывший на бумаге момент жизни. Ты проживаешь его и забываешь, а на фотографиях они остаются. Некоторые наделают десяток таких, а потом с упоением разглядывают по вечерам.
    Лейтль все же решается заменить картинку следующей. Там тоже оно. Но в профиль и с прикрытыми глазами.
    – Так я могу просто взять и наделать таких?
    – Не, – золотистые волосы отрицательно качаются и выбиваются из-под венка в розовых цветах. Шпац суетливо заталкивает пряди обратно, – Тебе нужна такая хитрая штука, которая умеет запоминать картинки и выплевывать их. И еще нужны пустые картинки.
    – Это какая-то магия?
    – Скорее да, чем нет. Я понятия не имею, кто делает эти вещи, но оно всегда остается незамеченным. Этакий призрак с фотоаппаратом у тебя над головой. Любое существо, которое когда-то впервые появилось в деревне, получает кучку своих фотографий в первые дни. Можешь попытаться сегодня угадать, кто это. Хотя я советую наплевать на всю деревню с ее сказками.
    – Ты разве не любишь сказки? – с усмешкой спрашивает Лейтль.
    – Не люблю, когда кто-то искусственно пытается их создать. Такое вот я, – Шпац протягивает руки в стороны, – Крайне избирательное.
    – И несправедливое, – добавляет Лейтль, на которого фотографии произвели впечатление.
    – Может быть, может быть, – кивает Шпац и разворачивается, – Ладно. Потопаем.
Стопка фотографий опускается нагрудный карман рубашки. Кеды суетливо завязываются. И отправляются за сандалиями, наступая в каждую встречную лужу.

    Небо сбрасывало мелкую морось тучами невидимых мух. Но до настоящего дождя дело не доходило. Лес стоял, покачивая мокрыми верхушками, и был готов осыпать брызгами каждого неосторожного путника, который случайно зацепит плечом или рюкзаком одно из деревьев. Было прохладно. Ветер то и дело гонялся взад-вперед, забрасывая лужи ворохом осыпавшихся листьев и беспокоя поверхность воды, по которой пробегалась робкая рябь. Некоторые деревья меняли цвет. Лейтль все чаще замечало, что привычные глазу зеленые краски медленно угасали, уступая место рыжему и желтому.
    – А так и должно быть? – решается спросить оно, дернув Шпац за рукав и указав на одно из деревьев с листьями-звездами и желтеющей верхушкой.
    – Да. Это сезон дождей, – не глядя отвечает существо, – Скоро они все подкрасятся, а потом облетят. И будет у нас голый лес. Черный, мокрый и голый.
    – Неужели ты ничего не можешь сделать?
    – Могу, но зачем, спрашивается? В сезон тепла должны вырасти другие листья. Это круговорот природы, а он существует и без моей персоны. Мне нужно только улучшать штуки вроде Мертвого Леса, потому что там даже в сезон жары ничего не растет. И, если хочешь знать, я считаю твою тягу к нему какой-то формой извращения.
Лейтль только вздыхает в ответ. Шпац ведь не объяснишь, каково любить то место, где ты был рожден. Какое странное и до дрожи будоражащее это ощущение дома. Дома, который существовал без тебя уже множество снежных циклов. Дома, у которого, скорее всего, хватает и других отпрысков. И дома, в который можно вернуться в любой момент, если тебя прогонят из твоего временного жилья. Временное жилье. Лейтль даже останавливается, услышав эти слова у себя в голове. И снова повторяет про себя.
    Временное жилье.
    Это дом Шпац. Таким он и представляется. Лейтль в нем проездом. Пробегом. И дом тут совершенно ни при чем, он даже был намного гостеприимнее любого из существ в этом мире. Но что-то все равно отталкивает. Не дает покоя, сидя глубоко внутри и как бы намекая. «Твое место не здесь». И Лейтль вслушивается в эти голоса, заранее зная, что они опять ускользнут, оставив за собой неуютное ощущение, как от скрипа чего-то неизвестного по стеклу. Как от мучающих вопросов и чужого непонятного страха, заставляющего нестись под дождем в неприятное место. Как от поспешно названных имен и теней осознания этих ошибок на лицах. Как от пламенных споров незнакомых друг с другом существ. Как от их слепой веры только в свои сказки. Как от меняющейся погоды, с которой ничего нельзя поделать. Этот список огромен. И продолжать его у Лейтль просто нет сил.
    – Эй! – окликает Шпац, которое уже стоит на чьем-то пороге, – Иди сюда! Этот день будет длинным, и нам лучше начать.
    Лейтль подбегает к деревянной двери, украшенной красочными рисунками и большой белой табличкой, на которой упрощенно изображено чье-то улыбающееся лицо. Лохматая темноволосая голова поворачивается налево. Там, убегая вдаль и закручиваясь где-то далеко вне поля зрения, тянется вереница маленьких ровных домиков.  Одинаковых на первый взгляд, но если присмотреться, можно увидеть, что каждое существо украсило свое крыльцо по-своему. Разнятся цвета стен и дверей. Растения у лужаек, даже величина окон. Где-то окон нет совсем, где-то над крышей торчит шляпка застекленного купола, а где-то дома совершенно ничего не содержат кроме небрежной серой краски и вытоптанной травы у двери. На некоторых перилах висят закрученные гирлянды, а на некоторых крышах торчат флюгеры и свешиваются прикрепленные воздушные змеи. Но какими бы разными ни были дома, Лейтль не замечает ни одного здания, поросшего растениями так, как дом Шпац. И ни одного дома, который был бы на расстоянии большем двадцати метров от другого.
    – Да ты отшельник, – тихо говорит Лейтль.
    – Наблюдательность в лучшем ее проявлении, дамы, господа и господа, – отзывается Шпац. Оно дергает за веревочку колокольчик у двери. И так начинается круговерть отказов и хлопающих дверей этого утомляющего дня. Иногда только оценивающих взглядов, иногда попросту закрытых замков и тишины в ответ. Воркования «Вкусно пахнет, а что это?» Шпац и краткого приводящего в замешательство ответа «Еда.» от гигантского жителя, который задевает макушкой собственный потолок. Хозяева определенно не были рады внезапным гостям в этот холодный пасмурный день. Или просто не были рады Шпац, о чем Лейтль потихоньку начинало догадываться.
    – Лесных Духов они на дух не переносят, – после очередного хлопка двери замечает Шпац. И мимолетно улыбается своим словам по дороге к следующему крыльцу.
    – Зачем тебе вообще я, если ты все равно говоришь с ними один на один, – бормочет Лейтль, помяв карман, в котором лежат фотографии, якобы доказывающие потребность в существе.
    – Ой, ну извините, Ваше Высочество, что отрываю от важных дел! – отвечает Шпац, – В этот раз говорить будешь ты, а я буду торчать сзади, не решаясь подойти.
    – Я так не делаю!
    – Еще как делаешь.
    Они подходят к очередной двери. Эта покрыта мелкими гранеными шипами из дерева. Как будто вырезанными, а не приклеенными. Ручка с заостренным кончиком изгибается маленькой волной и выкрашена в темно-зеленый цвет. Окна второго этажа плотно завешаны болотными занавесками. Крыша в остроконечных зубчиках. Весь остальной дом деревянный, как и дом Шпац. Такой же обычный. Но без торчащих из каждой щели листьев и цветов выглядит он как-то голо. И слишком аккуратно по сравнению с десятком хижин, которые существа уже успели обойти.
    Лейтль выдыхает и вытирает взмокшие ладони о карманы брюк. Шпац с подленькой ухмылкой отходит на несколько шагов назад. Крадучись, будто обитатель дома в любой момент может вырваться и оторвать кому-нибудь голову. Раздается двойной робкий стук. Деревянные шипы немного колются. Привычного шнурка от колокольчика нет поблизости, а там, где он должен висеть, торчит лишь обрывок веревки, раскачивающийся на слабом ветру.
    Не дождавшись ответа, Лейтль еще раз стучит. Повисает тишина. Ленивая и объемная в пасмурное время. Она накрывает каждый дом поселка огромными руками, как будто заставляет их притаиться перед чем-то страшным. Лейтль чувствует напряжение. Оборачивается на Шпац, и делает маленький шажок назад. Они замирают, выжидающе глядя. Одно – на дверь, другое – на соседа. Когда секунды перестают тяжело капать, а Лейтль надоедает глупо стоять столбиком, оно облегченно выдыхает и говорит:
    – Ладно. Тут тоже никого нет, пойдем.
    Но тут же, как будто возразив, раскрывается дверь. Лейтль отскакивает. Его чуть не задело – шипы прошли в сантиметре от носа и скрылись внутренней стороной. Существо поднимает глаза, чтобы возмутиться, но замирает, так и не открыв рта.
    На пороге стоит хозяйка дома. Она смахивает на зверька. С круглым личиком, большими черными глазами-пуговками, за которыми не видно белков, и маленьким носиком. Ее изогнутые уши смотрят кисточками вверх, бледно-коричневая шерстка покрывает все тело, а самая заметная деталь почему-то бросается Лейтль в глаза только в последнюю очередь. Это иголки. Даже, скорее, иглы. Длинные и широкие, они начинаются со лба, как обычные волосы, и загибаются вниз, будто кем-то зачесанные. Лишь после изогнутых ушей иглы топорщатся в разные стороны, что выглядит привычнее глазу. Воротник большой, будто с чужого плеча, голубой пижамы в полосочку закрывает половину шеи.  Ступни, тоже покрытые мелкой шерсткой, выглядывают из широких штанин.
    – Э-э... привет... – выдавливает из себя Лейтль. Пристальный взгляд хозяйки мешает ему сосредоточиться, – Слушай, я живу в доме, который стоит отдельно. И у нас закончилась вся еда... Так что вот. Я хотело бы попросить тебя, если не трудно, конечно, поделиться с нами чем-нибудь. Скорее всего, мы все вернем, но я думаю...
    – Ты новорожденное? – прерывает хозяйка дома.
    – Да? – неуверенно говорит Лейтль, – Если две недели все еще считаются...
    Она кивает. И высовывается из-за двери, держась за ручку, как за спасательный трос. Ее голова в иглах свешивается прямо рядом с Лейтль, и оно загораживается руками.      Оглянувшись по сторонам, хозяйка все же замечает Шпац. То поднимает руку в знак приветствия и расплывается в улыбке.
    – Приветик!
    – Подойди сюда, пожалуйста, – со вздохом говорит хозяйка, – Я не хочу говорить через твоего подручного.
    – Подручного?! – возмущается Лейтль.
    Никто ему не отвечает. Шпац большими медленными шагами проходит мимо, хлопает ладошкой по спине в синей рубашке и встает напротив двери, скрестив руки на груди.
    – Поделишься едой? – улыбчиво интересуется оно.
    Хозяйка устало протирает лицо ладонью.
    – Зачем нужно было просить это существо говорить за тебя?
    – Ну-у... – Шпац подносит кулак ко рту и деловито откашливается, – Это мой сосед по жилищу. Мы с ним делим все на двоих, включая еду, само жилище и обязанности по дому.     Ему вроде недели две, так что все в порядке. Говорить, мыслить, обдумывать оно умеет. И вот обдумало оно однажды отдать мой прекрасный подземный склад Духу Мертвого Праздника заодно со всеми семенами и запасами, которые были там припрятаны на черный день. А потом вдобавок оказалось, что существо это, которое мой сосед, весьма прожорливое и поглощает нашу еду раза в два быстрее меня. А потом...
    Шпац внезапно замолкает и поднимает глаза, чтобы узнать, какое впечатление его слова произвели. Хозяйка дома стоит с недоверчиво-жалостливым выражением лица. Ее кустики бровей скептически изогнуты, а руки сложены на груди, как у Шпац.
    – Подожди, – говорит оно, когда замечает критический взгляд, – Но это же правда!
    – Прости, – тихо отвечает хозяйка, – Прошу, уходи. И не морочь больше голову новорожденным. Ты тоже было таким. – и дверь хлопает перед вздернутым бледным носом.
    Лейтль с уважением молчит, давая Шпац возможность подумать над этим. Резкий отказ знакомого существа выглядел слишком выразительным. Может быть, они с этой девушкой (если ее, конечно, можно так назвать) когда-то были хорошими друзьями. И она знает что-то, что связано со Шпац и новорожденными. И мороченными головами.
    Светловолосое стоит рядом, спрятавшись под прядями. Оно ушло куда-то глубоко в себя. Зеленый взгляд смотрит в пустоту, лицо сосредоточенное. Но вдруг Шпац оживляется. Оно пугающе стремительно влетает в дверь, стукнув обоими кулаками о шипастое дерево.
    – НИКОМУ Я НЕ МОРОЧУ ГОЛОВУ! – кричит оно, – Слышишь?!
    – Пойдем, – осторожно просит Лейтль.
    Две ладони бледных рук опираются на дверь. Их обладатель, тяжело дыша, завешивается волосами.
    – Это нечестно, – тихо говорит оно, глядя куда-то вниз, – Это же клевета! Пороченье моего честного имени.
    – Конечно, – отзывается Лейтль и берет Шпац за запястье. Тонкое и ужасно холодное, – Пойдем к следующему дому. В этот раз говорить будешь ты.
    – Да, – кивает существо, – На тебя совершенно нельзя положиться.
    – Совершенно нельзя положиться, – повторяет Лейтль.
    И они спускаются по двум деревянным ступенькам, унося с собой этот странный разговор и нападение на дверь. Дождливая морось усиливается. Черные волосы Лейтль завиваются и теперь выглядят еще более беспорядочными. Шпац идет рядом мрачнее стальных туч в небе. Его сандалии давно промокли вместе со ступнями, и оно немного завидует кедам спутника, хотя не знает, что ноги того уже давным-давно залиты водой, просачивающейся сквозь ткань. С крыш домов льются блестящие струи. Собираются где-то наверху в маленькие ручьи и спускаются длинными прозрачными нитями. Лейтль ловит себя на мысли, что безумно хочет посмотреть, как все это выглядит сверху. Разные верхушки домов кажутся ужасно интересными. Как что-то недосягаемое. Что-то, что на самом деле есть, но посмотреть на него можно только пройдя длинный опасный путь. Этакие крыши для избранных.