Голодный поход: Явление
Следующее крыльцо вырастает перед носами. Черная дверь почти полностью спрятана за табличками с надписями и предупреждающими значками. Окна открыты. В них медленно набирается вода, потому что форточки почему-то раскрываются в сторону улицы. Стены в трехцветных узорах тусклой краски. Пыльный синий, напоминающий скорее серый, бордовый и светло-зеленый. Объемные кубы и пирамиды не закрашены до конца и прыгают пустотелыми фигурами. Где-то ближе к углу дома Лейтль замечает нарисованное дерево с изогнутой веткой. На ней висит небрежно, будто в спешке раскрашенная пара обуви. И рядом, закрученная вокруг тонкого сучка, изображена белая змея с черными глазками.
– Опять ты тормозишь, – недовольно говорит Шпац у двери.
Синие кеды поспешно бегут по направлению к крыльцу. Грязная вода забрызгивает брюки.
– Мне казалось, ты собираешься говорить.
– Я-то собираюсь, а кто же будет меня страховать? И послушай, – Шпац разворачивается и смотрит прямо в глаза, – Если кто-нибудь еще скажет любую чушь обо мне и каких-то новорожденных, пожалуйста, не слушай. Это все сплетни, рожденные в месте, где живет слишком много существ. Ты понимаешь?
Лейтль кивает.
– Ну, вот и славненько.
Бледная рука дергает за черный шнурок колокольчика. Новый и гладкий, как будто хозяин совсем недавно повесил его, заодно сменив колокольчик.
Дверь раскрывается почти сразу. Не так резко, как в предыдущем доме. Скорее решительно, но аккуратно. На пороге стоит такое же существо, как Лейтль и Шпац. С острыми ушами, маленького роста. Его темные волосы острижены под ежик. Голубые льдинки глаз смотрят пристально. В носу продето колечко, в правом ухе болтается маленький стеклянный кубик на длинной веревочке, а на шее распласталось черное изображение ящерицы, покрытой зигзагами. Темно-серая толстовка без капюшона сидит на существе как влитая. Это заставляет чувствовать неловкость за свою слишком большую или маленькую одежду. И Лейтль незаметно расправляет ткань рубашки чуть ниже спины, которая уже смялась от постоянного сидячего положения. То место, где смыкаются клетчатые полы, торчит гармошкой и никак не хочет привычно распрямиться.
– Са-алют, – дружелюбно тянет Шпац.
– Боже, нет, – только заметив его, отвечает хозяин дома, – Нет-нет-нет-нет. Не снова.
Однако дверь почему-то не закрывается. Лицо выражает недовольство, но вот голубые глаза искрятся любопытством.
– Я тоже очень радо тебя видеть, – мурлычет Шпац, – Не хочешь ли спросить, кто это тут со мной?
– Еды я тебе не дам.
– Фу, как же невежливо! Да и как ты вообще можешь подумать, что мне что-то от тебя нужно?
Хозяин дома с усталостью сжимает переносицу пальцами.
– Хорошо, кто это тут с тобой?
– Явление, это Лейтль. Лейтль, это Явление, – представляет Шпац.
– Приятно познакомиться, – тихо говорит Лейтль.
– Мне тоже, – серьезно звучит в ответ, – И зачем ты приволокло ко мне своего друга?
– Не приволокло, а взяло за компанию, – отвечает Шпац, – Лейтль независимое существо, следующее своим обдуманным и взвешенным решениям. Как оно и последовало своему решению отдать мой...
– А почему «Явление»? – торопливо встревает Лейтль, – Я знаю, что обычно вопросы, связанные с именами не задают, но это как-то не похоже на обычное имя из набора звуков.
Две пары глаз с интересом устремляются на него.
– Почему это не задают? – спрашивает хозяин дома, с подозрением переводя взгляд на Шпац.
– Видишь ли, – поспешно начинает оно, – «Явление» – это тоже кличка, разве что словом вместо набора букв. Как у Ненависти. Только данная знакомыми, и дана она была не за какие-то способности... – Шпац косится вбок, и Лейтль угадывает в этих словах кличку Сотч, – ...а за повторения одного слова, которое всем уже давно приелось.
– Да. – отрывисто говорит Явление, – Было приятно познакомиться. А теперь катитесь к чертовой матери.
– А что это значит? – спрашивает Лейтль.
– А что значит «фигня»? – немедленно отвечает хозяин, – Почему вообще мне нужно объяснять смысл каких-то ругательств и проклятий? Пользуюсь чем могу и хочу.
– Явление, – размеренно начинает Шпац с важным видом.
– Ну, началось...
– ...специалист по людям. Оно разбирается в этих чудных созданиях даже лучше, чем они сами разбираются в себе. Работает под прикрытием в весьма и весьма опасных условиях, ведет подробный журнал с описаниями их привычек и особенностей, проводит целые недели в их обществах! И, представляешь, никто ни разу...
– Ладно-ладно, – торопливо прерывает Явление, хватает обоих за рукава и тянет в дом, – Пойдем, только заткнись, ради бога.
Шпац расплывается в довольной улыбке и шепчет Лейтль на ухо «Ну, вот видишь, я же говорю, что я специалист по проникновениям». Ответную фразу «Ты ни разу не говорило, что ты специалист по проникновениям» Шпац предпочитает проигнорировать.
Входная дверь хлопает за спинами. Цепкие руки отпускают рукава, и Лейтль замечает шесть или даже семь серебряных колец на пальцах.
– Садитесь, я сейчас приду, – сообщает Явление и исчезает за стеной.
Шпац смотрит Лейтль прямо в глаза и не перестает расплываться в широкой улыбке. Улыбке существа, заполучившего желаемое. Со светлых волос снимается венок, плетенный из веток в розовых цветочках. А один из листиков сразу же отрывается и плавно пикирует вниз, приземлившись на пол. На ровный паркет, покрытый лаком. Ни одного торчащего сучка, никакого риска получить занозу в ступню. Что уж там говорить о прорастающих из щелей между досками цветах и травах. Здесь ведь нет даже щелей! Каждое звено необъятного пола прижато к соседнему так, что в стык невозможно просунуть даже травинку.
Ровненькие плинтусы из темного дерева окаймляют нижние части стен. А по тем в свою очередь струятся узоры десятков нарисованных деревьев. Каждое выглядит по-своему, даже те, что совсем далеко, изображены с отличиями. Голые или ломящиеся от свежей листвы. Покрытые какими-то белыми сгустками, желтые и рыжие. С изогнутыми ветками, совершенно без веток, старые и совсем молодые. Некоторые стволы так высоки, что устремляются к самому потолку и ползут по нему, согнувшись под прямым углом. Лейтль смотрит на все это, так и не решившись пройти в гостиную. С кед ужасно капает.
– Эй, – окликает Шпац, – Не застывай так, я ведь потом тебя отсюда не вытащу домой.
– Не вытащишь, – глядя в потолок, соглашается Лейтль, – Это место просто потрясающее!
– Ага, – усмехается Шпац, – Ты только кеды сними, ценитель прекрасного.
На этот раз обувь расшнуровывается без малейших возражений. Зачарованное чистым видом дома, Лейтль боится даже пройтись на руках по ровному паркету. Настолько он идеален. Промокшие, испачканные домашней посеревшей травой ноги же выглядят несовместимо с чистым полом. И Лейтль колеблется в прихожей, в то время как Шпац уже по-хозяйски опустило венок на тумбочку. Расстегнуло сандалии, прошлось по ровным доскам до самого алого ковра гостиной, что лежал на темном полу распластавшимся закатным солнцем, и заглянуло в чужую кухню, сложив руки за спину.
– И чем же ты будешь нас кормить? – бесцеремонно интересуется оно.
– Я не буду вас кормить, – доносится из комнаты строгий голос, прерываемый стуком посуды, – Я просто заварю вам чай и посижу пару минут, пока вы не решите продолжить свои поиски.
– Да у нас этого добра и дома хватает! – раздосадовано отвечает Шпац, – Чая мы, по-твоему, не видели?
Явление, наконец, появляется с двумя маленькими чашками в одной руке и несоизмеримо большим чайником в другой.
– Это ведь настоящий чай. Сомневаюсь, что у вас вообще есть заварка. Наверное, довольствуетесь своими жалкими пакетиками.
Шпац недовольно сдувает прядь, упавшую на глаз.
– И вовсе нет... – говорит оно.
Чайник с чашками ставится на стеклянный столик гостиной. Явление уходит за печеньем, а потом возвращается и притаскивает с собой стул. Шпац плюхается на черный диван. Прямо под какой-то картиной, покрытой такими же фигурами, как на стене дома снаружи. Лейтль с небольшим презрением смотрит на полотно. Ему кажется, что фигуры совершенно не подходят многообразным деревьям. Что кто-то нарочно притащил сюда изображение, чтобы нарушить красоту дома, уже выходящую за всякие рамки.
– Ну и чего ты там стоишь? – спрашивает Шпац, ставшее еще более лохматым без цветочного венка.
Кеды падают в углу у самой двери – так, чтобы лужа расползлась как можно меньше. Босые ступни осторожно ступают, делая огромные шаги. Лейтль боком обходит ковер и садится рядом со Шпац. Но на небольшом расстоянии, чтобы картину все же было видно краем глаза. Мало ли что она собирается сделать помимо порчи ожидаемого вида комнаты.
Явление опускается на придвинутый стул и гостеприимно разливает чай. Так, будто совсем недавно никого и не просило проваливать.
Серьга свешивается, почти доходя до изогнутого чайника. Но пальцы в кольцах так искусно его придерживают, что носик не чиркает даже по стенкам крошечных чашек. Все Явление целиком выглядит, как воплощение контроля. Оно аккуратное и сосредоточенное, все погружено именно в разлитие чая. Не сводит голубых глаз и как будто даже навострило уши.
Его лицо, не загорелое и не бледное, такое свежее и гладкое, что верится в род занятий его обладателя с большим трудом. «Опасные условия, прикрытие и походы». Совершенно пустые слова, которые просто не могут относиться к Явлению. Лейтль становится даже неловко за свои царапины на щеках и присохшую грязь кое-где, которая каждую ночь отпечатывается на коже и никак не хочет смываться по утрам.
– Ты выглядишь так... чисто, – с притихшим восхищением говорит существо.
– А что, детям леса не знакомо понятие мыла? – закончив с чайником, спрашивает Явление. Голубые льдинки глаз с интересом уставляются на угольки в черных ресницах, – Нам ведь намного проще выглядеть аккуратно. Мы не растем, не покрываемся лишним барахлом, не меняем пропорции и не приобретаем дурных привычек, тянущихся за нами длинным хвостом. Нам чуждо половое созревание и изменение в организме точно так же, как чуждо создание новой жизни, подобной нам самим. Хорошая новость для ваших оболочек.
Лейтль неловко усмехается.
Шпац, ничего не замечая, поглощает все печенье, которое попадается ему на глаза. Вскоре вазочка пустеет, и туда заглядывает любопытный курносый нос. Со вздохом, обнаружив только крошки, существо отставляет опустевшую посуду. И приступает к чашечке.
Лейтль тоже делает глоток. И поражается неожиданно приятному вкусу. В аромате чувствуется не только чай, но и что-то фруктовое, сладкое и пряное. Чашечка осушается в мгновение ока. Лейтль отставляет ее и вытирает рот рукавом. Напрочь забыв о коварной картине, существо позволяет себе откинуться на удобную спинку, где злосчастных красочных фигур не видно. Обмякшее от удовольствия тело вминается в диван. И почти растворяется в нем.
Шпац, фыркнув и пробормотав «Какие вы все эмоциональные», цедит свой чай. Но по жадному блеску в зеленых глазах видно, что дай ему волю, оно с хлюпаньем выпило бы и весь чайник, пренебрегая всеми приличиями, включая маленькие изящные чашечки.
– Так почему «Явление»? – интересуется Лейтль из недр дивана, откинув голову на спинку, – Что-то я за сегодня ни разу не слышало, чтобы кто-то произнес это слово, не называя тебя по имени.
– Пришлось убить эту привычку, – говорит хозяин дома, наливая Лейтль еще чашку и с укором поглядывая на Шпац.
– Жестоко убить! – отзывается то, и так энергично дергается, что осыпает синие клетчатые рукава и обивку дивана пряными каплями, – Растерзать в клочья, закопать хладные куски! Каждую отдельную букву слова зарыть в надежном, темном и недоступном для детей месте! Начиная с самой огромной «Я» и заканчивая скромной блеющей «е»...
– Скоро прогоню, – твердо говорит Явление.
– Никто не ценит поэзию в наши дни, – горестно качает Шпац некоронованной головой, – Никому нет дела до высокого слога. Вы должны были восторженно вскрикивать!
– Не льсти себе. Это было подробное описание умерщвления слова, которое, между прочим, является моим именем.
– Вот слышишь? – острый локоть впивается в бок Лейтль, – У него все является. Поэтому и Явление.
– Слышу, – соглашается существо и берет в руки вновь наполненную чашечку, – Так почему нам нужно выбирать какие-то звуки при рождении, если мы все равно рано или поздно получим кличку, которая будет существующим словом?
– Да ты вообще меня не слушаешь, – отвечает Шпац, – Слова же только у Ненависти и Явления, причем, мы понятия не имеем, что выбрала себе Ненависть при рождении, потому что люди, насколько мне известно, ничего выбирать не могут.
– Ты меня с Ненавистью что ли сравниваешь? – вдруг спрашивает Явление с резкостью в голосе.
Чайник отставляется, а руки в выглаженных рукавах толстовки складываются на груди.
– Да, и не в первый раз, – отмахивается Шпац, поглощенное рассуждениями о людях.
– Больше не делай так.
– Это еще почему?
Они пересекаются светлыми взглядами, уже заранее отчего-то злые и уставшие. Лейтль медленно вжимается в диван и с хлюпаньем делает глоток.
– Не хочу, чтобы кто-то сравнивал меня с этой девушкой. Просто не хочу иметь ничего общего с ней, – стоит на своем Явление.
– Серьезно? Вы и виделись-то в последний раз полтора года назад! Так приятно осуждать людей за их ошибочные действия?
Шпац начало медленно закипать. Скрытые под волосами уши покрылись румянцем, а вены на висках напряженно вспухли. Существо подалось вперед, как будто притянутое холодом голубых непоколебимых льдинок. В зеленых глазах сверкают разъяренные огоньки. Пока что подавляемые.
– Мне уже десяток снежных циклов, – медленно говорит Явление, как будто приглашая вслушаться в эти слова и найти в них какой-то тайный посыл, – И ты не человек. Но я пускаю тебя на порог и пою чаем.
Шпац вскакивает.
– Ой, ну может, потому что здесь со мной сидит новорожденное?!
– Может быть, – нарочно отвечает Явление, – Может быть, именно поэтому.
Они смотрят друг другу в глаза. Пристально, словно стараются просверлить в сопернике дырку. Шпац опирается бледными руками на стекло с такой силой, что кажется, будто оно вот-вот прогнется под давлением. Шпац всматривается в голубой лед и молчит.
Лейтль вздыхает. Осушает еще одну чашку, ставит ее рядом с напряженной кистью на столике.
– Почему бы просто не извиниться и не перестать так делать? – спрашивает оно, обращаясь к Шпац.
То только фыркает и ухмыляется.
– Действительно, – отзывается Явление, – Почему бы и нет? Звучит довольно правильно.
– Это очень личное дело, – говорит Шпац, не отрываясь от хозяина дома, – Старое и личное. Потому что кому-то здесь неизвестно слово «прощение». Кто-то выбирает себе любимчиков и не умеет забывать ненужные вещи. Кто-то слишком многое выдумывает. И кто-то просто ведет себя по-идиотски, цепляясь за слова.
– Вот теперь нас точно вышвырнут, – тихо говорит Лейтль.
Дверь захлопывается за их спинами. Лейтль жмурится, Шпац выглядит еще недовольнее, чем было после визита предыдущего дома.
– Почему ты заставляешь всех своих знакомых тебя ненавидеть в считанные секунды? – спрашивает Лейтль.
– Я заставляю? Здорово! Может еще и останешься там? – бледный подбородок в засохших царапинах кивает на дверь.
– Не говори ерунду, я же просто хочу узнать. И даже если бы меня туда пустили, я все равно предпочло бы твое мрачное общество. Ты хоть что-то объясняешь, а не говоришь так, как будто я уже все знаю и умею.
Они начинают идти дальше. Морось перерастает в накрапывающий дождик.
Шпац хмыкает.
– А мне казалось, что ты остаешься со мной за отсутствие скуки и мой пылкий нрав.
– Чем он пыльче, тем больше я подумываю о побеге, – делится Лейтль.
Пробивающиеся сквозь тучи лучи солнца совсем меркнут. В домах начинают загораться окна. В основном желтым светом ламп, но кое-где можно увидеть холодный синеватый оттенок светильников и даже рыжее пламя свеч. Кеды чавкают по лужам. Шпац даже не надевало сандалии и несет их вместе с венком, закинув руку на плечо.
– И они меня не ненавидят, – вдруг говорит оно, – Это я так. К слову.
Лейтль выжидающе молчит, чтобы услышать продолжение. Шпац посвистывает. Отводит рукой вымокшую прядь и продолжает:
– Мы нормально общаемся. Таскаемся друг к другу на вечеринки, делаем вид, что друзья и все такое. И если бы я не притаскивало тебя, может быть, мы бы уже ушли с полными руками еды.
– Так... Зачем же тебе я?
Шпац вздыхает и запрокидывает голову.
– В этом все и дело. Ты мне как бы для того, чтобы они увидели, что со мной ты и поделились едой. Но с другой стороны, ты рядом со мной провоцируешь их мысли на раскапывание подзабытых воспоминаний, в которых ты означаешь совершенно обратные вещи, – оно зарывает руку в волосы, – Понимаешь?
– Вообще ни капли, – признается Лейтль.
– И хорошо. Наверное, я просто ужасная личность.
– Знаешь, я могу тебе помочь, если ты объяснишь точнее, за что тебе себя корить.
– Я знаю. Уже посетовать нельзя?
Лейтль задумчиво улыбается и отворачивается от бледного лица. Зеленые глаза опускаются на тропинку. Становится слишком темно для того, чтобы верить, что на улице все еще день. Как будто мир специально путает путников, подгоняя их неправильным временем. Может быть, солнце еще вернется. А может быть, и нет. Сезон дождей обманчив, и зачастую день темен до самой ночи, начиная с утра.
Загорелые руки скользят в карманы брюк. Те пока что сухие, но вот кисти – нет. А поэтому на каждом бедре расплывается по темному пятну. Сейчас незаметному. Но когда брюки вернутся домой, под освещением теплых ламп эти подтеки моментально будут обнаружены. И, впрочем, оставлены в покое. Так как другая пара еще не была найдена, что делает брюки единственными и неповторимыми, но в то же время самыми запачканными. С возможной стиркой только в утренние часы, когда хоть какие-то лучи солнца пробиваются в окна, чтобы поскорее высушить вымытую одежду, обладатель которой сидит рядом и молча ждет.
Вдруг Лейтль понимает, что они свернули с главной дороги. Теперь Шпац направляется куда-то вбок, по тропинке, виляющей между низкими и покосившимися домиками. Все чаще встречаются деревья, все тише становится вокруг. Дождь и так съел почти все звуки. Но сейчас становится ясно, что день может стать намного спокойнее в правильном месте.
Шпац идет уверенно, отгибая свободной рукой встречные ветки. Поэтому Лейтль не спрашивает, куда они направляются. Просто идет следом, стараясь далеко не отходить.
Почти все покосившиеся домики кончаются, и вырастает последний. Трехэтажный, узкий и голубой. Он выкрашен в цвет неба безоблачных дней. Обнесен небольшим заборчиком, таким же каменным и такого же цвета. Стены в белых завитушках. Окна плотно закрыты.
Шпац подходит к калитке. Оно старается делать широкие уверенные шаги, но по его скованным рукам видно волнение. Предплечье прижимается к плечу, а пальцы вцепились в сандалии с цветочным венком, который, кстати, медленно начинал увядать. Бледные руки поддерживают в нем жизнь, однако волосы справлялись намного лучше.
Возле калитки, прикрепленная к стене, находится маленькая кнопка звонка. Шпац трепетно ее нажимает. И оборачивается на Лейтль с улыбкой. «Видишь, какое я уверенное?». То улыбается в ответ. Чтобы как-то убавить тревогу соседа.
Звонок разражается птичьим пением где-то вдалеке, в самом доме.
Они молча стоят перед калиткой, все сильнее промокая. Возможно, если бы им не открыли через минуту, они так бы и застыли. Пока дождь не смыл бы их целиком, оставив за собой две мокрые серые лужи.
Но им открывают.
С тихим скрипом отодвигается калитка. Робко и осторожно. На ручке с другой стороны лежат пухлые белые пальцы. Перед ними стоит Сотч.