Только завтра

    Она одета по-домашнему, совершенно обычно. На белые волосы накинут капюшон наспех надетого дождевика. Сиренево-голубые глаза замечают Шпац. Но робко ощупывают Лейтль, немного неуверенно, как будто Сотч не совсем понимает, что здесь делает это существо. А спросить не решается. Поэтому Лейтль лишь неловко прячет взгляд под ноги.
    – Привет, – говорит Шпац самым обычным тоном за сегодня. Никакого высокомерия и наигранности. Как будто за секунду оно превратилось в совершенно другое существо, – Мы промокли. У нас закончилась еда. Я понимаю, что тебе и так уже надоело все, что связано со мной, но было бы очень здорово, если бы ты впустила нас хотя бы под козырек.
    – Да, – тихо говорит девушка, – Конечно, заходи.
    Дверь открывается полностью. С нее стекают струйки воды, накопившейся на узкой полоске сверху. Шпац благодарно улыбается, заглянув Сотч в глаза, и проходит внутрь. Лейтль спешит следом, глядя под ноги, чтобы не поймать чуточку косящий взгляд.
    – Знаешь, – тихо говорит оно, пока хозяйка закрывает калитку на щеколду, – Я думаю, если бы ты со всеми себя так вело, мы давно уже были дома.
    – Заткнись, – отвечает Шпац. Но без злобы. Даже как-то грустно.
    Дождь усиливается. И очень быстро перерастает в ливень. Где-то высоко грохочет гром. Розовая ломаная линия разрезает небо, осветив померкший двор.
    «Завтра будет настоящий потоп», – думает Лейтль, с тревогой глядя в небо. Мельком, потому что слишком долго смотреть невозможно. Как будто стоишь под водопадом.
    Трава во дворе уже примялась под водой, и лужайка потихоньку начала превращаться в болото. Серая плитка дорожки от крыльца до калитки стала черной и блестящей.  Приобрела немного глянцевый вид. Глядя на нее, Лейтль вдруг вспоминает о фотографиях в кармане. По спине пробегается холодок. Рука суетливо залезает за промокшую ткань и ощупывает карточки. К огромному облегчению, картинки на них не испортились вовсе. Только собрали пару крупных капель. Звучит удовлетворенный выдох, который быстро заглушается шумом дождя. И этот выдох даже не успевает вырваться изо рта теплым паром.
    Они, все втроем, торопятся к двери.
    В доме сухо и тепло. И почему-то сильно пахнет цветами, которых здесь нигде и не видно. А еще очень просторно. Потому что пусто. Из мебели только диван где-то в углу и стол с придвинутыми стульями на смежной кухне. Она отгорожена чередой низких шкафчиков и круглой областью, которая на ступеньку возвышается над остальным полом. Плитка в мелких квадратиках чередует желтый, красный и белый цвета. Свет тоже желтый. Как будто греющий, такой, от которого сразу становится жарко. Но гости продрогли до костей даже под мелким дождем, поэтому чувствуют себя неплохо под палящим комнатным солнцем.
    – Садитесь, – тихо говорит Сотч, показывая на кухню.
    – Сотч, ты просто золото, – произносит Шпац, вытирая босые ноги о коврик у входной двери. Ужасно грязным ступням это не поможет, но существо все равно усердно продолжает шкрябать пятками о жесткий ворс. С поразительным усердием.
    Лейтль снимает кеды. И незаметно выкладывает фотографии на подоконник у двери, делая вид, что смотрит на грозу. Руки суетливо раскладывают каждый снимок за какой-то деревянной коробочкой.
    Сотч смотрит на все это, поджав губы. Но во взгляде у нее все равно таится тоска. От этих щенячьих глаз Лейтль становится все больше не по себе. Оно даже успевает разозлиться на себя за такое неуважение к существу, которое согласилось приютить их – грязных и промокших до нитки гостей. Но злость эта не может пересилить скребущее ощущение где-то внутри.
    Через время они все втроем садятся за стол. На нем стоят кружки с чаем и огромная куча всего, что только можно с этим напитком употреблять. Шпац, пораздумав, останавливается на булочках. И пытается затолкнуть в себя их целиком, одну за другой.
    – Что у тебя с волосами? – спрашивает Сотч, глядя на оборванную светлую прядь.
    – А, – Шпац заглатывает прожеванные куски и ощупывает рукой макушку, – Я уже и забыло, что это есть.
    – В смысле нет, – с улыбкой поправляет Лейтль.
    – Точно! «Я уже и забыло, что этого нет».
    Девушка смотрит на их веселье с осуждением. Глубоко запрятанным где-то внутри двух сиреневых озер. Она сидит ровно. Ее пухлые белые руки стоят локтями на столе, как два покосившихся выбеленных столба. Домашняя растянутая футболка – очень черная, с блеклой картинкой – контрастирует с кожей, что делает Сотч совершенно сказочным существом. И вот, это совершенно сказочное существо разрывается между своим обычным спокойно-робким поведением и внезапно нахлынувшем желанием смотреть с осуждением и молчать с укором. Никак не может выбрать, что подходит ситуации сильнее. И мечется взглядом между давно знакомым существом и существом, на которое смотрит с прожорливым интересом, спрятанным под маской недовольства.
    – Мы давно не виделись, – вдруг жалобно говорит Сотч.
    – Разве? – поглотив все булочки, Шпац притягивает вазочку с конфетами, – Всего неделю назад.
    – А это разве не много?
    – Смотря с какого периода оценивать, – рассудительно отвечает существо. Оно выглядело бы еще важнее, не будь за щекой зажата конфета, – Сейчас скорее нет. А вот раньше – да. Вообще, с моей точки зрения, раньше даже два дня были долгим-долгим временем, чтобы не видеться.
    – Ну не знаю. Пропадать в лесу для тебя было важнее, – с улыбкой говорит девушка.
    – Сейчас в лесу не попропадаешь... – тихо, даже ласково напоминает Шпац.
    – Ой! – глаза Сотч мгновенно круглеют, а улыбка бесследно исчезает с лица, – Прости меня, пожалуйста! Я просто уже не могу контролировать...
    – Да ничего страшного. Не оправдывайся, у тебя получалось отлично почти всю неделю.
    Шпац врет. Лейтль это точно знает, потому что всю неделю лили бесконечные дожди. А вины Сотч в этом было примерно столько же, сколько было вины луж в появлении незваных гостей. Крыша беспрерывно текла, дом был весь утыкан тазами и ведрами, а Шпац постоянно чертыхалось, обегая весь дом и попутно закупоривая каждое окно и заметную щель в крыше. Спать ночью на полу стало недостижимым чудом. А потому с подоконников и из ящиков были вытащены все лишние вещи. И Шпац с Лейтль ночевали на полках шкафов, скрючившись в неудобных позах и завернувшись в одеяла. От этого каждое утро ужасно ныло все тело. Особенно спины.
    Так что да. Неясно зачем, но Шпац врет. Врет там, где обычно разражается приукрашенной правдой, говорит долго, жалуется, и лишь потом звучит что-то вроде        «Тебе должно быть стыдно!», и показуха заканчивается. Собеседники Шпац обычно знают, с кем имеют дело. А поэтому либо выслушивают все с усталым видом, либо сразу уходят, чему Шпац нисколько не огорчается. Но с Сотч явно было что-то не так. И, как оказалось, вежливость к ней распространялась не только на вечеринках, где все строят из себя друзей. Сотч была особенная. И Лейтль усердно пыталось угадать, чем именно.
    – Так... – осторожно произносит Сотч, глядя, как Шпац уничтожает содержимое очередной вазочки, – Что случилось с вашей едой?
    Бледное личико поднимается. Задумчивое выражение контрастирует с крошками вокруг губ. Шпац облизывается.
    – Мы все съели. Спасибо, что спросила.
    – А вы теперь живете вместе, да? – уточняет девушка, а Лейтль напрягается от ее тона.      Что-то в нем неправильное. Даже помимо того, что Сотч говорит так, будто Шпац здесь одно.
    – Да, – лаконично звучит в ответ из вазочки, – Мне раньше казалось, что это будет временными мерами. Но сейчас у меня такое ощущение, что оно никогда не уйдет, так что можно выразиться и так. Мы теперь живем вместе.
    Лейтль неслышно хмыкает. Чтобы случайно не обратить на себя лишнего внимания.    Конечно, откуда Шпац знать про стойкое ощущение чужого места. Но вдруг в голову Лейтль прокрадывается другая мысль. Всплывает отрывок того дня, когда Ненависть посоветовала сходить на прогулку. Мертвый Лес, проливной дождь, как сейчас, яркая полоса салатовой травы и напуганный вид Шпац. Может быть, оно догадалось обо всем, но говорит это только чтобы уверить себя?
    – Хорошо, – сдержанно отвечает Сотч, – И как тебе с ним живется?
    Лейтль даже не собирается возмущаться. Оно полностью погружено в разговор. И хорошо, что его уши спрятаны под промокшими волосами. Потому что то, как они навострены, выдает просто неприличный интерес к чужому диалогу.
    – Вообще, довольно неплохо, – признается Шпац, – Хотя мы и раздражаем друг друга иногда. Я забавно себя веду, оно забавно реагирует. Только вот совсем не забавно оно отдало мой склад Духу Мертвого праздника.
    Сотч кивает. На ее лице написано огорчение. Шпац, на удивление чуткое в этот раз, замирает. Оно поднимает взгляд прямо на девушку и говорит:
    – Да ладно тебе, Сотч! Ты и сама не просила. Тем более, сейчас совершенно очевидно, что все в порядке и крайне радостно, что мы не делили одну крышу.
    – Да нет, – говорит девушка, – Просто странно, что ты без Ненависти и с новорожденным у себя под крышей...
    Шпац меркнет. И резко меняется в лице.
    – Серьезно? И ты о том же. Ну, здорово. А мне казалось, я хотя бы здесь смогу спокойно посидеть со своим соседом... Какая глупость, да? Какая дурацкая затея. Понятия не имею, что ударило мне в голову, и кто вообще сказал, что это место может оказаться подходящим. Благодарю за прием. Видимо, мы и дальше пойдем клянчить еду у знакомых и тех, кто ими притворяется. Да, Лейтль?
    Существо жмет плечами. И переводит взгляд на хозяйку дома.
    Та выглядит ужасно расстроенной.
    – Прости, – жалобно говорит она, – Я же не осуждаю тебя, не волнуйся.
    – Я не хочу, чтобы меня не осуждали за то, чего нет, – четко сообщает Шпац.
    – Слушайте, – осторожно вмешивается Лейтль, – Мне не хочется снова сказать что-то не то, но не мог бы хоть кто-нибудь объяснить, что это за темные дела, которые имеют прямое ко мне отношение, и за которые кого-то следует осуждать?
    И снова две пары уставившихся глаз. Как они уже надоели за сегодня...
    – И ты еще не объяснило? – переводит Сотч свой сиреневый взгляд на светловолосую голову, – Твоему полноправному соседу?
    – Я. Объясню. – отчеканивает Шпац.
    – Но я не давлю.
    – Черт возьми, Сотч! Я в курсе, спасибо, что напоминаешь. Я объясню не здесь и не с тобой. Потому что это не совсем твое дело. Я не хочу казаться грубым в твоих глазах, но это же правда.
    – Хорошо, – говорит она, – Прости еще раз. Заберешь еду? Я сложу тебе в сумку.
    – Не извиняйся. Спасибо.
    Все это время Лейтль смотрит на них совершенно непонимающим взглядом. Так и не определившись, враждебно они говорят друг с другом или вежливо.

    И еще одна дверь закрывается за спинами. Тихонько щелкает замок калитки. Дождь медленно утихает, оголяя синеву настоящего вечера. Лейтль понимает, как долго они пробыли сегодня на улице.
    В пальцах зажаты ручки мягких тканевых сумок. До отказа набитых хлебом, овощами и всем тем, что принято держать под рукой. Сотч попросила поскорее перенести все это в холодильник, чтобы не испортилось. Поэтому без лишних колебаний они сразу направляются к дому. По старой петляющей тропе, потом по главной дорожке, и, наконец, по одинокому пути между деревьями. Почти все время они молчат. Глотают влажный воздух и смотрят под ноги, шагая практически в такт. Пока Лейтль не откашливается.
    – Так что у вас с Сотч? – как будто невзначай интересуется оно. Получается ужасно наигранно. И Лейтль тут же жалеет о том, что вообще спросило. Но Шпац этого как будто не замечает.
    – Мы хотели переродиться друг в друга, – звучит в ответ, – Но как-то не срослось.
    – И что же не срослось?
    – А догадаться не хочешь попробовать? Хотя бы разочек?
Лейтль жмет плечами. Шпац устало вздыхает.
    – Ну, – оно перехватывает сумку так, что руки поддерживают нижнюю часть, и поворачивает свое лицо, светящееся белками глаз, – Вот ты можешь представить мой разум в ее теле?
    И Лейтль охотно представляет. Бойкую девушку-альбиноса с длинными косматыми волосами. Такую, которая заваливается в чужие дома, чтобы выпросить еду и обратить против себя любого жителя. Которая устраивает ночевки шатунам и общается с Ненавистью. И из-за чьей молочной белизны все бледные существа вокруг выглядят просто румяными живчиками.
    Но вот совместить тихий характер девушки с телом Шпац как-то не получается. Воображения Лейтль на это не хватает. Оно старается изо всех сил, но не может понять, что сделать, чтобы одно легло поверх другого. Не получается запихнуть робость и привычку извиняться в тонкое костлявое тело – просто не складывается картинка. Не выходит заменить мешок из-под картошки с прорезями для рукавов на короткие шорты и черную футболку. Не получается мысленно причесать золотые космы. Убрать дурацкую ухмылку и мурлыканье. И уменьшить блеск диких зеленых глаз.
    Все это Лейтль понимает за секунду. И объясняет Шпац. То усмехается, и говорит, что плохо влияет на всех, кого держит под боком. Но вдруг что-то такое осознает, ойкает и прикусывает язык до самой входной двери. И к Лейтль снова возвращается подозрение.
    Возле дома ключ долго ковыряется в замке. Потом звучит обнадеживающий щелчок, означающий близость относительной сухости и безопасности. Шпац с пакетом в одной лапке щелкает другой о выключатель. Свет не зажигается.
    – Отлично, – говорит оно в темноте, – Попробуй тот, который на кухне.
    Лейтль проходит через всю гостиную, цепляясь за стены, пока не нащупывает проем без двери. Три щелчка выключателя клацают в темноте, будто пластиковыми зубами.
    – Не горит? – доносится из коридора.
    – Не-а, – отзывается Лейтль.
    Они распихивают все продукты по двум полкам в холодильнике. Даже хлеб и крупы, которые в легком морозе не нуждаются. Уставшими руками выкладывают из сумок еду, а потом плюют и просто приваливают сами сумки к стенке.
    Держа холодильник открытым, по тусклому струящемуся свету определяют местонахождение кухонного шкафа. Потом холодильник начинает недовольно ворчать.  Хлопает дверца, и шаги стучат туда, где по смутным представлениям должны быть полки. Шпац нащупывает одеяла на полу, закидывает их наверх. Призрачным ловким силуэтом влезает по тумбочкам на предпоследнюю доску и подтягивает за руки Лейтль. Они ложатся так – голова к голове, разделенные лишь деревянной перегородкой. Закинув ноги в обуви на стенки, чуть касаясь доски, что служит им потолком. Сюда не добираются даже самые упорные улитки. И это одно из лучших качеств верхних полок.
    – Эй? – тихонько окликает Лейтль. Ему вдруг делается слишком просторно в замкнутом пространстве прямоугольной ячейки. Так просторно, что становится трудно дышать. И страх мгновенно схватывает ослабевшую жертву. Внезапный и непонятный страх одиночества, хотя Лейтль понимает, прекрасно понимает, что косматая золотоволосая голова лежит прямо здесь – за стенкой. Но пустота, разрастающаяся где-то в животе, вдруг съедает все тело, погружая заодно и разум под темные воды. Лейтль почти задыхается, пока не слышит ответное «Что?».
    Вдох-выдох.
    Все в порядке, глупое ты существо. Ты в своем, почти в своем доме. Неужели тебе страшно потерять того, кто за стеной, как только оно заснет? Боишься наступления темноты и тишины? Как странно.
    – Ты помнишь то, о чем должно мне рассказать? – тихо спрашивает Лейтль. И задерживает дыхание, как будто ответ можно спугнуть.
    За стенкой слышится шуршание. Шпац устало мычит.
    – Да?
    – Расскажешь мне сейчас?
    В пропахшем дождевой водой воздухе звучит усмешка. И еще немного шуршания.
    – Правда, мы будем такими банальными, что даже поговорим по душам ночью, лежа в кроватях?
    – Я не думаю, что это можно назвать кроватями, – сообщает Лейтль и складывает руки на животе.
    – С большой натяжкой. Я же имею в виду значение и предназначение, а не сами предметы.
    – Слушай, мне две недели. Думаешь, я в курсе, что банально, а что нет?
    Шпац на своей полке жмет плечами. И не объясняет свой жест, потому что прекрасно знает, что его и так поняли.
    – Ну, значит, ударимся в банальности.
    На несколько секунд повисает тишина. Все спрятанные и скомканные разговорами звуки расправляют свои ночные крылья. Стук пестрых домиков улиток. Капающая кое-где крыша. Треск каких-то насекомых снаружи, совсем далекое уханье. Листья на ветру, увядающие к сезону дождей.
    Шпац вздыхает. И все это снова прячется.
    – Понимаешь, иногда мне не очень хочется рассказывать о всяких делах. То есть, я знаю, что не могу быть идеальным существом, но, может быть, дело в том, что я особо и не стараюсь.
    Пауза. Лейтль молчит, напряженно глядя в деревянный потолок. Ощущение чего-то потаенного и неправильного просыпается так же быстро, как засыпает удушение от одиночества. И еще один вздох в соседней секции.
    – Когда мы только познакомились с Ненавистью, – неуверенно начинает Шпац, – мы оба еще маловато знали о мире, в котором живем. Я родилось где-то один сезон назад, а Ненависть... Ну, как бы объяснить... Есть некоторые города, где живут только люди. Не знаю, зачем и почему, но все точно знают, что духам, шатунам и просто бесполым существам лучше туда не соваться. Ненависть только недавно пришла оттуда. Она, вроде бы, вырвалась. Поняла что-то такое, что ее вывело. Нашла себе кучку шатунов и шаталась с ними по лесу, иногда набредая на Пустынные Места. Подбирала там полезности и шла дальше. Так вот, когда мы встретились, мы оба понятия не имели о всяких тонкостях новорожденных. И оба часами торчали в лесу, ожидая, что кто-нибудь появится. И, знаешь, что самое ужасное?
    Лейтль молчит.
    – Мы просто веселились за их счет. Они ведь вылезают из лесу и постоянно задают вопросы. А мы отвечали им всякую чушь. О том, что мы создали их или что вокруг больше никого нет. Что жить им осталось десять минут или что кто-то из нас троих может силой мысли превращать любое существо в дерево. Они до жути пугались. А мы понятия не имели, что делаем что-то не так. Просто смеялись, когда они отходили чуть дальше и не слышали. А потом оказалось, что изменить их миры уже нельзя. Что новорожденные сразу запоминают то, что им говорят. Что быстро учатся, практически не меняются. Вы как губки. Набираете в себя воду, потом ее выплескиваете, но все равно оставляете в себе какую-то основную часть.
    Шпац грустно усмехается.
    – И можешь себе представить, сколько мозгов мы испортили?
    С крыши капает. Жужжит запоздалая муха и бьется лбом в стекло возле открытой форточки. Лейтль переваривает услышанное. Ну конечно. Это было в духе Шпац. И в духе Ненависти. Все эти странные вещи, которые уничтожают чужие жизни ради чьего-то сомнительного веселья. Явление было право. И та хозяйка в иглах тоже. Шпац вряд ли могло заслужить еду за то, что с каким-то новорожденным таскается по чужим домам. С чего вообще они должны были пустить на порог кого-то, кто совершал такое раньше? Конечно, оно взяло с собой Лейтль, чтобы показать, что подвластно переменам. Но они поняли все неправильно. И даже Сотч.
    Шпац на соседней полке нервно расчесывает макушку с оборванной прядью волос. Оно ждет ответа. Чего-нибудь успокаивающего. Но слышит только:
    – Тебе ведь был целый сезон.
    Снова вздох.
    – Понимаешь, мне никто ничего не объяснял. То есть, мне сразу же отдали дом, но никто и не хотел иметь со мной какие-то дела. Они... боялись, что ли. Единственное, что стало очевидным сразу, было то, что получать свои способности сразу после рождения не считается нормальным. Я что-то вроде монстра. Со мной согласилась общаться только Сотч. Но ты же знаешь, что она не особо разговорчивая. Она просто молча потакала всему, что я делаю. А Ненависть не была умнее или лучше меня. Она была человеком. У людей есть такой период, который называется «детство». Он длится где-то восемнадцать снежных циклов, и поступки, которые совершались в этот период, как бы не считаются. Люди стремительно меняются. Все их ошибки, которые они совершили в детстве, могут никогда не повториться. И иногда человек в детстве и человек после детства – это два совершенно разных человека. Но нам это несвойственно. Так что я вряд ли заслуживаю прощения. В конце концов, я то существо, которое сбивало с пути подобных мне. Поэтому я не отвечаю на все твои вопросы.
    – Воспоминания одолевают?
    – Одолевают, – соглашается Шпац, – Обхватывают мое горло и душат.
    Капли. Жужжание. Стук. Шелест.
    – А твой дом из мертвых растений, потому что тебе его отдали? – тихо спрашивает Лейтль.
    Шпац кивает. И снова не объясняет свой жест.
    Повисает молчание. Пустое и тягучее. Никто не шуршит одеялами, только два одиноких взгляда упираются в деревянные доски над головами. Лапки на груди, затылки на стенках. Похожие, будто отзеркаленные, существа.
    – Слушай, мне нужно кое-что тебе сказать, – вкрадчиво произносит Лейтль.
    – Давай, – соглашается Шпац.
    – Кажется, я оставило все свои фотографии дома у Сотч...
    – Вот черт! – голова в золотых волосах стукается о полку от резкого подъема. Шпац шипит от боли, – Уфф... Теперь она подумает, что ты намекаешь на то, что заменило ее.
Лейтль тоже вскакивает. Но его голова избегает удара.
    – И что это значит?
    – Не знаю. Ну, например, что ты воруешь меня у нее или смеешься ей в лицо.
    Лейтль морщится.
    – Кому вообще нужно воровать тебя? Думаю, она их просто выкинет.
    Шпац смеется. И сразу замолкает.
    Капли. Ветер. Домики улиток. Листья. Муха.
    – Спокойной ночи, – говорит светловолосое через время.
    – Ага. И тебе.
    Сон тут же накрывает Шпац мохнатым одеялом. Оно засыпает, унося с собой в темноту длинный день, полный усталости, лишних признаний и очередных доказательств, что никому в этой деревне нет дела до изменений. Кроме, наверное, лежащего рядом новорожденного комочка. Оно бывает излишне любопытным, непонимающим или глупым. Иногда наоборот делает вид, что знает все. Но Шпац засыпает еще и с теплым осознанием, что его ошибки останутся где-то далеко, как и должно было быть. И это тепло греет лучше сухого одеяла. Греет, медленно выжигая из памяти полупустые лесные поляны, пыльные и рыжие на рассвете тропинки, белые грязные кеды, тонкие плечи и страх в диких взглядах.
    А Лейтль пролежит целую ночь с открытыми глазами. Оно будет жалеть, что зря успокоило Шпац. Тревога за этот обман заменит предыдущую тревогу. И всю ночь Лейтль будут одолевать мысли о том, что оно буквально лежит рядом с опасным существом, чьи способности считаются ненормальными и чьи идеи сломали многие жизни таких, как само Лейтль. Потом, под самое утро, глаза в черных жестких ресницах, наконец, сомкнутся. Но и это не уменьшит глубоких фиолетовых кругов под ними. А короткий тревожный сон не сгладит подозрение. Не сгладит зародившееся чувство угрозы.

    Где-то в километре от полок, а может быть, и в двух километрах стоит голубой высокий домик. Его хозяйка имеет привычку сразу же убирать за гостями. И на этот раз бдительные сиреневые глазки обнаруживают разложенные на подоконнике карточки. Глянцевыми рядками, что спрятаны за коробкой, как будто хозяйка не может их обнаружить. И карточки эти будут разорваны на десятки кусочков, после чего пламя старой залежавшейся свечи их сожжет. Пепел смоется в раковину. Убежит по длинным трубам, пройдет под другим домом. Домом в объемных фигурах, хозяин которого жжет свет до самой ночи и сожалеет о многом в этот вечер. Хозяин дома с нарисованным деревом на углу будет молча сидеть на диване, потягивая чай из самого чайника. Две изящные чашечки будут стоять рядом на низком стеклянном столике. Потом хозяин встанет. Медленными шагами дойдет до крохотной комнатки, которая всегда закрыта от посторонних глаз. Вытащит из-под серой толстовки крохотный ключик на цепочке, висящий на шее. Прозвучит короткий щелчок замка. Потом щелчок заедающего выключателя, который звучит чуть длиннее. И хозяин тяжелыми шагами пройдет вдоль пустой комнаты к самой стене. Где на гвозде висит фотоаппарат.